Жанр: Детектив
Четыре всадника (Числа и знаки 3)
... своей воле попадает на кладбище,
а брат его субкомиссар Хаиме Бофранк против своей воли в монастырь
Фрате Гвиттон, сиречь аббат Тристан, заявил, что отправится с Бофранком, ибо
также имеет неотложные дела и полагает, что его тщания станут полезны не менее
прочих.
Бофранк не видел причин отказывать, тем более снаружи стало заметно тише, а
мимо окон то и дело проходили или проезжали патрули - видимо, грейскомиссар
Фолькон опамятовался и восстановил власть над городом, утраченную вследствие тьмы и
внезапного нашествия оживших мертвецов.
- Что заставило тебя скрывать истинное имя, Тристан? - спросил Бофранк,
довольно быстро, несмотря на хромоту, шагавший по темной улице.
Семенивший следом брат его, едва переведя дух, отвечал:
- Позволь мне не говорить сейчас о причинах подобного поступка... Поверь лишь,
что в том мне большая нужда, ибо гости твои...
- Гостям моим я доверяю, Тристан, а вот с чем ты таишься?.. Но полно; скажи мне,
как чувствует себя отец?
- Когда я оставил его, он чувствовал себя неплохо. Твой последний визит принес
ему немало переживаний, и...
- Оставим и это, ибо не желаю выслушивать упреков; главное, что он жив, -
холодно оборвал брата Бофранк. - Следующий вопрос мой таков: отчего хире Кнерц
предостерег меня против тебя, сказавши: "Брат ваш суть не то, что вы о нем думаете"?
- Он так сказал? - в возмущении воскликнул толстый аббат. - Гнусный
интриган! Как смеет он?! Уверяю, я и не видел ранее этого гадкого старикашку, не говоря
уж о знакомстве с ним.
- Он и не говорил о знакомстве, а лишь передал мне слова человека, коему я
доверяю, - сухо сказал Бофранк. - Рассудив, что ты все же брат мой, я не стал ничего
говорить прилюдно, но подозрения мои укрепились, особливо после того, как ты скрыл
свое имя.
- Говорю же, на то есть причина! - уверил аббат. - Но посмотри, Хаиме, что это
вон там?!
В голосе брата прозвучал немалый ужас, и Бофранк тотчас остановился, дабы
вглядеться во тьму. Он не видел, как толстяк воздел руку, в которой сжимал увесистый
каменный пест - Тристан прихватил его на кухне и скрывал до поры под одеждою, - и с
силой ударил субкомиссара по голове.
Поскольку толстяк был гораздо ниже брата, удар пришелся по касательной, однако
же был он чувствительный: Бофранк, коротко вскрикнув, пал на колени, постоял так
несколько мгновений и рухнул лицом вниз на булыжники мостовой.
Тристан осторожно ткнул субкомиссара носком башмака. Бофранк никак не
отозвался на сие действие, и преступный брат его, бормоча под нос выражения, никак не
приличествующие священнослужителю, поспешил прочь, отшвырнув в сторону
ненужный более пест.
Он бежал, оскальзываясь на сырых булыжниках, и холодный ветер трепал полы его
одеяния. Ужас содеянного все глубже проникал в душу Тристана; однако аббат увещевал
себя тем, что деяние это при всей своей порочности, по сути, благое и тот, кто послал его,
будет доволен...
С такими мыслями аббат, пыхтя и задыхаясь, ибо бег, как известно, куда как вреден
людям подобной тучности, добрался до кованых ворот кладбища Святой Мианеллы и
отворил их со всей предосторожностью. Петли чуть скрипнули; верно, в иной день это
услыхал бы кладбищенский смотритель, но нынче он, коли и был жив, верно, прятался в
своей хижине.
Оживших мертвецов, кои, по идее, обязаны были находиться на кладбище в больших
количествах, Тристан не обнаружил. Некоторые могилы оказались разрыты изнутри, иные
стояли нетронутыми - надобно полагать, их обитатели так и не смогли выбраться
наружу. Осторожно пробираясь меж могил, Тристан искал огромный вяз, который, как
было ему сказано, произрастал в самом центре кладбища.
Вяз в самом деле оказался огромен, однако аббат обнаружил его, лишь
приблизившись почти вплотную: тьма по-прежнему покрывала все вокруг, а факела у
Тристана не имелось, да и зажигать его означало привлекать к себе ненужное внимание.
Из темноты послышался приглушенный шепот:
- Аббат Тристан? Это вы?
- Да-да, я аббат Тристан Бофранк, - облегченно выдохнул толстяк.
- Можете называть меня фрате Хауке. Однако вы опоздали, - укоризненно
заметил человек, подходя ближе.
- Обстоятельства сложились таковым образом, что я никак не успевал ранее.
- Что ж, вот вы здесь. Скажите, фрате Тристан, исполнено ли повеление?
- Исполнено.
- И я могу доложить о сем грейсфрате?
- Разумеется, фрате Хауке. Но когда я смогу получить...
- ... свою награду? Можете считать, что вы почти прошли посвящение, фрате
Тристан, и награда уже близка.
...Лик ангела был столь чуден и светел, что Хаиме Бофранк зажмурил было глаза
свои, но с удивлением ощутил, что не в силах сделать этого.
- Не стоит отвращать взор свой от того, что приятно и прекрасно, - с легкою
укоризною молвил ангел, и глас его был еще более премилым, нежели образ.
- Где я? - пробормотал Бофранк, и слова эти вырвались изо рта его, словно
мерзкое воронье карканье.
- Не стоит спрашивать, где ты, коли все равно не суждено этого понять. Скажи мне
лучше, Хаиме Бофранк, добру ли ты служишь иль худу?
- Знать бы мне... - прошептал Бофранк.
- Уже и то хорошо, когда не знаешь; куда хуже было бы, знай ты твердо, что душа
твоя во тьме, а сердце - во злобе. Тернист и скользок путь твой, и нет тебе ни фонаря, ни
посоха... Но помни, Хаиме Бофранк: иного пути у тебя уже нет, и что ни сделаешь ты, все
будет к добру иль худу, и ничего уж потом не поправишь. Вспомни об этом, когда будет
нужда! А покамест я удалюсь, а ты оставайся...
Открыв глаза, Бофранк обнаружил, что лежит в постели, под грубым, но теплым
одеялом, однако не помнил он не только чудного видения, явившегося ему, - из памяти
субкомиссара странным образом исчезло и то, как его зовут, и то, кто он такой.
- Стало быть, очнулись, хире, - с удовлетворением сказал сидевший подле ложа
человек, коего Бофранк никогда раньше не видал. Румяное и пухлое лицо его
выглядывало из-под монашеского клобука, большой бугристый нос был изуродован
неведомой субкомиссару болезнью так, что напоминал косвельдскую красную капусту. -
А я уж думал, грешный, что преставитесь... лежали-то на улице, ровно труп, ага. Что ж,
самое мне время назваться - меня звать брассе Халлер, вот оно как, хире. И вы, чтоб
было ясно, у нас дома.
Послышался протяжный скрип отворяемой двери.
- Как он, брассе Халлер? - спросил некто, плохо различимый в сумраке.
- Господними дарами, брассе Антон, - отозвался монах.
Вошедший, шаркая по полу, приблизился к ложу Бофранка, и субкомиссар увидел,
что он еще уродливее, нежели брассе Халлер. У этого монаха лицо, очевидно, пострадало
от пламени, посему кожа на нем в иных местах блестела, натянувшись, словно пузырь на
детском барабане, в иных же пересекалась жуткими рубцами. Припомнив все, что знал о
монашеских орденах и монастырях, Бофранк решил, что перед ним не иначе как адорниты
- орден малочисленный и состоящий из монахов особенно уродливых и увечных, ибо и
сам святой Адорн, как гласят жития, ликом был преотвратен, хотя душою куда как
предобр.
- Коли вы оправились, хире, самое время для еды, - сказал пришедший монах.
В глиняном горшке, что был подан им Бофранку, субкомиссар обнаружил обычное
блюдо, коим во многих обителях питают больных: жидкую смесь вина, яиц и топленого
свиного сала. Отпробовав, субкомиссар нашел поданное преотвратным на вкус, но брассе
Антон, завидев гримасу Бофранка, вразумил болящего:
- Яство сие чрезвычайно полезно для восстановления сил. После кровопускания...
- Как? - воскликнул Бофранк, едва удержав в руках тошнотворное пойло. - Мне
сделали кровопускание?
- Да, тотчас же, как принесли сюда. Не беспокойтесь понапрасну, ибо кровь вам
пускал брассе Либлер, а он весьма сведущ в лекарском знании. Продолжайте же кушать,
ибо обыкновенная наша трапеза куда как скудна в сравнении с этой и мы не сможем
предложить вам ни дичи, ни миробалана, ни даже сладкого вина. Ибо сказано:
Зачем же всяк стремится
Телесной радостью упиться,
Несущей духу яд и тленье
И не могущей долго длиться?
За то воздастся нам сторицей
Без жалости и промедленья:
Мгновенно было наслажденье,
Но бесконечно искупленье,
И горько будет расплатиться.
Сгинь, роскошь!
Сгиньте, искушенья!
Уж лучше есть в уединенье
Свой черствый хлеб и чечевицу!
- Как сказал брассе Либлер, вас ударили по голове чем-то тяжелым, - продолжал
монах, - отчего вы утратили сознание и в таком виде лежали на мостовой. Страшное,
страшное творится за монастырскими стенами; случилось так, что в ужасное время оно
двое братьев оказались в городе, куда мы стараемся выходить как можно реже. Они и
нашли вас, и принесли сюда. Рана ваша не опасна, хотя кабы ударили вас чуть сильнее...
- Говорю же, лежали, ровно мертвое тело, - добавил брассе Халлер. - Хотя
вопреки словам господним в бесконечную эту ночь мертвые тела невозбранно ходят по
улицам...
Брассе Антон, услыхав сие, принялся бормотать себе под нос молитву; за ним
последовал и брассе Халлер.
Бофранк тем временем сделал несколько глотков из горшка и почувствовал, что
силы его укрепляются.
- Долго ли я был без чувств? - спросил он.
- С тех пор как солнце перестало восходить по утрам, трудно считать время.
Механизма же, именуемого часами, мы не разумеем... Полагаю, дня два, - сказал монах.
- Два дня?!
- Благодарение богу, что вы все-таки очнулись. Брассе Либлер сказал, что иногда
человек может лежать вот так, не живой и не мертвый, многие и многие годы, пока жизнь
окончательно не угаснет в нем.
- Два дня... Позвольте же мне видеть настоятеля! - взмолился Бофранк, с
решительностью отставляя от себя горшок с целебной снедью.
- Конечно-конечно, - согласно закивал головою брассе Антон. - К чему чинить
вам препятствия? Я непременно приду за вами, как только фрате Бернарт будет свободен
для беседы.
Обыкновенно монахи-адорниты жили в больших общих комнатах по пять, а то и
десять человек, но субкомиссар про то знать не мог; он же был помещен в госпитальную
келью с одиноким ложем, снабженным к тому же тюфяком и подушкою, набитыми
сухими листьями, и одеялом. Тюфяк, тонкий и жесткий, очень скоро стал причинять
Бофранку огромные неудобства, и субкомиссар попросил заглянувшего к нему с
кувшином свежей воды безносого монаха:
- Добрый человек, нельзя ли дать мне еще один тюфяк помимо этого? Я не
послушник и оказался здесь волею случая; зачем же мне полностью принимать все
невзгоды, что положили себе во испытание твои братья?
- Верно, вы не знаете, хире, - укоризненно заметил монах, - но послушники
вовсе не имеют тюфяков и одеял, только небольшую подстилку под голову.
Тем не менее он принес просимое. Лежать стало поудобнее, но тюфяки, а вернее,
листья в них немало досаждали страдальцу: чрезвычайно хрустели и шуршали от
малейшего движения. Однако ж, поворочавшись некоторое время, субкомиссар
неожиданно для себя забылся тяжким сном.
В том же году и в следующем в целом свете
начался мор и падеж.
Монах Найтон из Лестерского монастыря
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
в которой на город обрушивается чумное поветрие,
а Базилиус Кнерц невольно обнаруживает след Проктора Жеаля
Караул, стоявший на широкой лестнице королевского дворца Норгейль, был
ошарашен: мимо гардов сломя голову промчался, громчайше грохоча подковками
башмаков по мраморным плитам, вполне пристойный с виду человек. Мало кто признал
бы в этом безумце скромного и учтивого королевского лейб-медика Тиббера! Он вбежал в
Залу Советов с совершенно не подобающим ни сему месту, ни высокой и почитаемой
должности ученого мужа воплем:
- Чума! Чума! Чума!
Выкрикнув так три раза кряду зловещее слово, лейб-медик упал на мозаичный пол, и
сознание покинуло его; к нему тотчас поспешили слуги, дабы обрызгать водою и подать
нюхательную соль, но их смели прочь - несчастный был насмерть затоптан бросившейся
к выходу толпою придворных, возомнивших, что страшная болезнь пришла во дворец,
прилепившись к подошвам лекарских башмаков.
Вполне возможно, весть о пришествии в столицу чумы явилась бы куда позднее,
если бы не разумный служитель трупохранилища у реки.
Несмотря на то что оживших мертвецов переловили и сожгли, найти сторожей в
трупохранилища стало делом почти невозможным, ибо страшная судьба прежних, кои
были растерзаны и пожраны трупами, всякого отвращала от сей работы. Однако ж
охотник служить в самом большом городском трупохранилище нашелся сразу - притом
не за солидную плату, а благих устремлений для.
Сей старательный молодой человек по имени Аксель Твиде тщился самостоятельно
постичь лекарское мастерство и втайне читал ученые книги; случилось так, что он как раз
заканчивал солидный трактат Беддингса "О чумном поветрии и способах лечения и
избежания сей болезни", когда в трупохранилище привезли очередного мертвеца -
бедняка, обнаруженного в своей лачуге.
Дождавшись, пока трупосборщики уедут на своей телеге, пытливый юноша
поспешил осмотреть вновь прибывшего и с ужасом обнаружил, что мертвец в точности
соответствует описаниям умерших от чумы, приведенным в трактате почтенного
Беддингса.
Не мешкая, Твиде бросился к лекарю, что жил по соседству. Там он добился, чтобы
слуга разбудил лекаря, коего тут же повлек в холодное и зловонное трупохранилище -
прямо в ночном колпаке и халате, не обращая никоего внимания на стоны и сетования
довольно дряхлого старичка. Последний, впрочем, несказанно взбодрился, как только
увидал жуткие нарывы, и кинулся прочь, оттолкнув юношу.
Дома старичок лекарь - звали коего, хотя это и несущественно, Олаус Фиан, -
придя в себя и облачившись сообразно случаю, отправился к герцогу Нейсу, который,
помимо секуративной практики, ведал и вопросами медицины.
В приемной герцога старичок промаялся довольно долго, хотя и объяснил
секретарю, что в столь позднее время не явился бы без сугубой нужды. Секретарь все
одно, зевая, уверил просителя, что герцог примет хире Фиана только после пробуждения,
завтрака и туалета, а чума, коли таковая уже наличествует, все равно никуда не денется.
Наконец герцог соблаговолил выслушать Фиана и, несмотря на достославную свою
глупость, вызвал лейб-медиков Охастуса, Тиббера и Оббе и велел следовать с хире
Фианом, дабы на месте засвидетельствовать случай смерти от чумы, коли таковая в самом
деле имеет место быть.
Прибыв в трупохранилище, достойные хире обнаружили там уже не одно, а добрую
дюжину тел, имевших все признаки чумного поветрия; разумный же юноша Аксель Твиде
оставил свое место и бежал прочь от смертельной заразы, побросав не только кожаный
фартук, служивший ему рабочей одеждою, но и научные трактаты.
Тогда-то хире Тиббер и бросился в полубеспамятстве прямо в Залу Советов, ибо
хорошо помнил, как в годы его юности чума выкосила добрую четверть населения
королевства.
Трупы в те страшные времена оставались лежать в домах, и ни один священник, ни
один родственник - сын ли, отец ли, кто-либо из близких - не решались войти туда:
могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мертвых. Дома
умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями; если
кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь.
На переполненных кладбищах при церквях рыли преогромные ямы и туда опускали
трупы целыми сотнями. Клали их в ряд, словно тюки с товаром в корабельном трюме,
потом посыпали землей, потом клали еще один ряд - и так до тех пор, пока яма не
заполнялась доверху. Предложение сжигать тела всех умерших не встретило понимания,
посему в кострах горели лишь люди без роду и племени, у которых не обнаруживалось
родственников.
В панике одни люди запирались в домах, ожидая, что будет. Другие предавались
безудержному разврату. Третьи бежали - в тщетной надежде спастись.
Покойный Тиббер имел все основания полагать, что и на этот раз случится так же.
Беда не заставила ждать: то там, то тут объявлялись новые и новые больные - больные
именно чумою, и ничем иным.
Заболевание начиналось внезапно: человека охватывала лихорадка, он весь горел,
словно объятый пламенем. Страшные головные боли одолевали его, и ничего из
съеденного, даже глотка воды, не мог он удержать в себе, изблевывая наружу. Без сна и
покоя метался несчастный на своем ложе, не узнавая окружающих и наблюдая вокруг
себя ужасных чудовищ и демонов.
На коже появлялись красные пятна, быстро превращавшиеся в пузыри с гнойным
содержимым; полопавшись, такие пузыри образовывали незаживающие язвы. Многие
жутко кашляли, и с дыханием и хрипом выделялась у них обильная мокрота, порою
сплошь состоящая из крови.
Беда была в том, что никто не ведал лечения чумы. Исходящие из народа и от
нюклиетов способы лечения травами и родниковой водою не приносили плодов, и люди
все равно погибали, лишь продлевая свои страдания, но нисколько не излечиваясь.
Зачастую заболевшим чумою пускали кровь, что отнюдь не помогало, а наоборот, убивало
их - впрочем, сие деяние было даже благим, ибо избавляло несчастных от излишних мук.
В первый же день после объявления о пришествии чумного поветрия специальным
королевским указом велено было лекарям всех рангов и достоинств не покидать столицы
под страхом немедленной смерти через удавление. Тому же, кто изыщет лекарство от
чумы, пресветлый король обещал единовременное вознаграждение в сто тысяч монет,
ежемесячную пенсию еще в десять тысяч и дом с прислугою.
Однако ж покамест лекари появлялись, чтобы в очередной раз обнаружить
преужасные чумные пузыри и язвы, и никакие мольбы заболевших, никакие посулы денег
не могли отсрочить неизбежный приход смерти.
Вид лекарей, с факелами в руках пробиравшихся по сумрачным улицам, внушал
неизбывный ужас. Облачены они были в платье из плотной кожи, что покрывало
туловище с головы до пят; полагали, что такое одеяние способно защитить от заразы.
Лицо укрывала кожаная же маска, укрепленная при помощи ремешков и резинок; в
большой клюв маски клали приятно пахнущие травы для фильтрации заразы,
передающейся, как полагали многие ученые, по воздуху; в руках лекарь имел жезл, а в
жезле - ладан, который, как верили, может уберечь от нечистой силы. В отверстия маски,
назначенные для глаз, вставляли стеклянные линзы, и оттого казались врачеватели
совершенными страхолюдами.
Жизнь в столице затихла; не доносилось вестей - ни благих, ни печальных - и из
иных городов, поселков и деревень, как удаленных, так и близких. Те, кто успел покинуть
столицу, не возвращались обратно; в огромный зачумленный город не приезжало ни
гонцов, ни торговцев, ни каких-то иных гостей. Заставы, выставленные на главных
трактах, стояли бездельным обычаем: гардам вменили в обязанность ловить и умерщвлять
бездомных собак, расплодившихся в великом множестве и с большой охотою
пожиравших трупы. Надобно сказать, что от чумы дохли и лошади, и козы, и коровы, и
иной домашний скот, лишь кошкам, собакам и крысам все было нипочем. Порою собаки
во злобе нападали на людей, и гардам помогали армейские латники с мушкетами, а также
кирасиры, кои умело поддевали собак копьями, даже не спешиваясь.
Почти не работал городской рынок, уныло стояли в порту суда с опущенными
парусами, только несколько военных кораблей продолжали исполнять в гавани сложные
экзерциции, ибо ведавший военным флотом герцог-командор Тауберт полагал, что
праздность суть сопутник любой хвори, тогда как беспрестанное ратное дело гонит
болезни прочь. Как ни странно, на военных кораблях и в самом деле случаи чумы были
чрезвычайно редки.
Именно на набережной, наблюдая при тусклом свете почти невидимого солнца за
эволюциями военного корабля под широким брейд-вымпелом самого Тауберта, стоял
сейчас отставной принципиал-ритор Базилиус Кнерц.
По исчезновении Хаиме Бофранка и его брата, известного, впрочем, старичку
алхимику как фрате Гвиттон из Кольны, прочие гости субкомиссара пришли в великое
недоумение. Рос Патс посетил Фиолетовый Дом, где разузнал, что хире Бофранк там не
появлялся; еще раз навестили Проктора Жеаля, но и того не обнаружили дома, однако ж
слуга поведал, что хозяин его не возвращался - с тех пор как ушел вместе с хире
субкомиссаром и еще какими-то людьми. Посему молодой человек и старичок Кнерц
пребывали в глубоком волнении, один лишь нюклиет, казалось, ни о чем не беспокоился,
никуда не ходил, но лишь спал, ел и пил вино, увеличивая счет Бофранка перед хозяйкою.
Поскольку в гостинице "Белая курица" мест было предостаточно, Рос Патс счел
нужным переселиться туда, сняв комнату и Бальдунгу. Сейчас молодой человек вновь
пытался разыскать Бофранка при помощи обнаружившегося наконец Акселя Лооса. В то
же самое время старичок алхимик отправился на прогулку. Чумы он нисколько не
опасался, ибо еще в стародавние времена вычитал в трактатах Юппа Люббе, что к
омывшемуся в подземных водах чума не пристает, и тогда же поспешил искупаться в
подземном озерце, что находится в пещере Модд-Скраа, ему же приписывают самые
чудодейственные свойства, ибо в тех краях, как известно, обитал двадцать лет святой
Скав, проповедуя слепым рыбам и иным тварям подземным неразумным.
Вокруг было пустынно, лишь одинокий господин с потерянным видом сидел на
кнехте и смотрел в воду пустым взором. Вряд ли он увидал там нечто любопытное, ибо
портовая вода была мутна, а на поверхности плавали дохлые рыбы и всякий сор.
Постукивая по мостовой тросточкою, Кнерц подошел к господину и осведомился:
- Не будете ли вы так любезны, хире, оповестить меня о том, как называется сей
гордый корабль, из портов которого столь внушительно выглядывают пушечные жерла?
- Кто вы, незнакомец? - спросил тот, подняв взор свой от воды.
- Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке.
- Я - таможенный секутор Готард Шпиель, человек, который похоронил всю свою
семью... А сей корабль называется "Святой Хризнульф".
Это был тот самый таможенный секутор, с коим Хаиме Бофранк беседовал не столь
уж давно об упыре из Бараньей Бочки.
Продолжая прихотливую череду совпадений, корабль был тот же самый
сорокапушечный "Святой Хризнульф", на котором Бофранк, грейсфрате Баффельт и
покойный ныне славный малый - толкователь сновидений Альгиус Дивор плыли на
остров Брос-де-Эльде, дабы предать огню впавших в ересь монахов Святого Стурла.
Понятное дело, Базилиус Кнерц о достославных этих событиях знать никак не мог;
но, будучи человеком нрава добросердечного, он почитал своим долгом поддержать
человека, впавшего в неизбывную печаль, хотя бы беседою и потому спросил:
- Вот как? Я вижу вдалеке еще несколько весьма грозных силуэтов - стало быть,
это военный наш флот?
- Правильнее сказать, часть его, - отвечал таможенный секутор. - Если соседи с
юга пойдут на нас войною, надежда наша - лишь на флот; да только я полагаю, никто на
нас войною не пойдет, покуда мы сами не перемрем, а уж после, когда земля и воздух
очистятся, они придут и заберут, что им надобно, да и воцарятся тут.
- Мысли ваши мрачные, однако ж не лишены известной логики, - признал Кнерц.
- То же самое сказал мне и почтенный хире Жеаль...
Старичок встрепенулся:
- Вот как?! Который же из них? Старый, как я слыхал от слуги, совсем слаб и
немощен после ужасного происшествия на свадьбе...
- То-то что молодой. С час тому назад он стоял тут и смотрел на корабли, как
только что вы; я хорошо знаком с его уважаемым отцом, посему справился о его здоровье,
а такоже спросил, не коснулась ли его дома, упаси господь, чума. На что хире Жеаль
ответствовал довольно загадочно...
- Каким же образом?
- Он сказал, что чума сия унесет худших, лучшие же пребудут в новом мире,
очищенном и светлом. Слова эти больно ранили меня, ибо моя покойная супруга и обе
дочери были словно ангелы, кто же возьмется говорить, что они были худшие? Но я
сокрыл возмущение, и мы еще немного побеседовали о кораблях и возможной войне,
после чего хире Жеаль удалился прочь, а я остался здесь...
- Ах, незадача! - сокрушенно вздохнул старичок алхимик. - А я ищу хире Жеаля
по неотложным делам, и надо ж такому случиться, что я всего на миг и опоздал. Что ж, не
печальтесь, хире Шпиель! Вы, как я вижу, человек еще молодой, потому и жизнь лежит
перед вами во всей красоте и приятности, чего не скажешь обо мне, стареньком и убогом.
Советую вам: идите домой и не бродите попусту среди чумной заразы, а как беда минует,
все у вас сложится хорошо.
Но несчастный Готард Шпиель, казалось, не слышал старичка; как только отставной
принципиал-ритор удалился, постукивая своей тросточкой, на достаточное расстояние, он
поднялся с кнехта и, не проронив ни звука, шагнул в грязную воду гавани.
Волны с чуть слышным плеском сомкнулись над ним, и таможенного секутора не
стало, как не стало в эти дни многих и многих тысяч горожан.
Клобук не делает монаха:
Пусть траурный на мне наряд,
Слеза не застит ясный взгляд
И сердце прыгает, как птаха.
Жеан, монсеньор Лотарингский
в которой Хаиме Бофранк никак не может покинуть монастырь Святого Адорна,
где у него случается довольно странная встреча
Монастырь Святого Адорна находился на окраине столицы, там, где в море впадала
неширокая, но быстрая река Депро.
Обитель сия ничем не напоминала храм Святого Бертольда, виденный и посещенный
Бофранком в поселке, с которого началась сия ужасная история. Собственно, то был даже
и не монастырь, а небольшой храм, при котором жили монахи, справлявшие необходимые
службы и окормляющие духовно местное население. Монастырь же Святого Адорна
выстроен был во времена весьма далекие из дикого камня, каковой доставляли сюда
водным путем: вначале морем, а затем по реке, на берегу коей обитель и располагалась.
Надобно добавить, что река служила исправно нуждам братии: помещались тут и
живорыбные садки, и мельница; вода Депро поступала на монастырскую кухню, а также
очищала довольно сложную систему удаления всевозможных отбросов и испражнений,
имевшуюся в монастыре.
В общем, монастырь был довольно красив, а главное, выстроен с умом и не так, как
говорится в стихах:
Есть зодчие: так и сяк
Налепят арок, зубцов,
Бойниц - и замок готов:
Камни, песок, известняк;
К тому же они и гурманы;
Там ли искать крас
...Закладка в соц.сетях
