Жанр: Детектив
Четыре всадника (Числа и знаки 3)
...й скудости ума. И преуспел в
этом. Сознайтесь, вы были удивлены, увидав меня в достаточно добром здравии?
- Удивлен, грейсфрате.
- Вот видите... Я, наверное, во многом даже перестарался, ибо обнаружил в
недоумении, что утратил былое влияние на некоторых персон.
Снаружи что-то тяжело стукнуло в стену экипажа, затем еще раз.
- В нас кидают камнями, - сказал Шмиц, обратив внимание на беспокойство
Бофранка. - Чернь забрасывает булыжниками проезжающие экипажи; чего доброго, мы
получим с этой чумою еще и бунт. А коли сбудутся предопределения насчет войны с
южными соседями, что же останется тогда от государства?! Вот в чем причина нашего
беспокойства, хире Бофранк.
- Вы все время говорите "нашего". Вас много? Вы имеете в виду некое тайное
сообщество, которое поставило целью борьбу с люциатами?
- Да, вам, несомненно, требуется некая экспликация, ибо я вам друг. Мы
предпочитаем называть себя Конфиденцией Клириков, хире Бофранк, и боремся не только
с люциатами, но и со всем дурным, что вредит церкви и государству. Правда, должен
признать, что в последнее время именно люциаты суть самая вредоносная из сонма
червоточин, ослабивших веру. Но погодите немного, хире субкомиссар: кажется, мы
приехали.
При помощи Бофранка и фрате Исидора престарелый грейсфрате выбрался из
экипажа. Субкомиссар огляделся - эта часть города была ему незнакома: по обе стороны
дороги стояли довольно старые Дома без особых архитектурных изысков, выстроенные из
серого и белого камня. Возле одного из таких Домов и остановился экипаж, а на ступенях
высокого крыльца прибывших встречал мальчик-слуга, который уже отворил двери.
- Круг наш малочислен, но, смею надеяться, во многом силен, - одышливо
бормотал грейсфрате Шмиц, поднимаясь по ступеням. - Верно, вам ведомы епископ
Фалькус и кардинал Дагранн.
- Я слыхал, что Фалькус окончательно утратил разум и покинул страну, - заметил
Бофранк.
- В самом деле, наш брат Фалькус в полном душевном смятении решился на
проповедь у Святого Камбра, и проповедь сия была скорее во вред, хоть и заронила зерна
сомнения в умах... Сейчас вы сможете лицезреть его, и, смею утверждать, разум Фалькуса
ныне чист и силен, как никогда, хотя сам он безжалостно мучим старческой хирагрою.
Остальных двоих вы покамест знать не могли.
Комната, в которую они вошли, приятно поразила Бофранка, коему уже намозолили
глаза скудные монастырские интерьеры. Вкруг низкого столика на причудливо изогнутых
ножках, покрытых прихотливой резьбою, стояли мягкие кресла и диваны, на диванах же
восседали люди в одеждах священнослужителей, среди которых Бофранк в самом деле
узнал Фалькуса и Дагранна, других же двоих он видел в первый раз.
- Позвольте представить вам, друзья мои, волею случая столь удачно и
своевременно обнаруженного мною в стенах Святого Адорна субкомиссара Хаиме
Бофранка - нашего последовательного врага и, как выяснилось не столь давно, еще более
последовательного друга, - провозгласил грейсфрате Шмиц, когда сидевшие обернулись
им навстречу. - Исидор, налейте хире субкомиссару вина - после гостеприимства фрате
Бернарта вино будет куда как кстати.
Бофранк упокоил свой зад в неге кресел и не без воодушевления принял отличного
стекла бокал, наполненный желтым элоизским вином.
- Кой черт занес вас к Святому Адорну, субкомиссар? - сварливо спросил человек
с маленькими свиными глазками, лысый и желтолицый.
- Хире субкомиссара крайне подлым образом стукнули по голове во время ночной
прогулки, - ответил за Бофранка Шмиц. - Добрые монахи Святого Адорна подобрали
его на улице, не оставив его тело на поругание мертвецам, и отнесли к себе, где лечили и
пестовали вплоть до моего появления.
- Странно, как вы не преставились от их лечения и пестования, - буркнул
свиноглазый. Видимо, он был человек склочный и ворчливый, о которых верно сказал
поэт:
Мутны их речи, как наледь,
Каждый привык только жалить,
Тем больше их жизнь весела,
Чем больше в ней сделано зла.
А может, на самом деле оно было вовсе не так, но Бофранку свиноглазый священник
не глянулся.
- Это еще что! - воскликнул кардинал Дагранн. - В обители Святого Силиуса
меня потчевали тамошним пивом, а готовят его так: варят забродившие злаки, в числе
которых ячмень, овес, полба, чечевица и даже вика, коей питают скотину, и сей не
осветленный отвар именуют пивом. Каюсь, опробовав такое питье, я был скорбен
животом добрых три-четыре дня...
Рассуждения о качествах пива показались Бофранку несколько странными и
неуместными. Однако ж вино было отменное, и он сидел, молча прихлебывая его и
пытаясь понять, что все-таки происходит вокруг.
- Хире Бофранк! - неожиданно обратился к нему Фалькус. - Перед вами, по
сути, собрание старцев, возомнивших себя спасителями веры и в заблуждении этом
пребывающих. Что видим мы? Страшные пророчества сбываются, лоно церкви заражено
гнусными демонопоклонниками, коим прикрытие истинной веры помогает в деяниях
жутких и богомерзких, и никому нет до сего дела. Мы полагали вас пособником
Баффельта, да сгорит он в подземном пламени, но, к счастию, разубедились в оном
подозрении. Жаль, что мы утратили последнего нашего человека в миссерихордии, ибо
брассе Слиман, как мне донесли, был умерщвлен по велению Баффельта вчера вечером.
- Но не сделать ли нам своего шагу, пока дрянной живоглот обретается под
подолом у фелицианок? - спросил свиноглазый.
- О каком шаге говорите вы, фрате Вольфус? Стало быть, желтолицый священник
- фрате Вольфус, епископ Ольсванны. Бофранк едва не фыркнул в свой бокал самым
неучтивым образом, ибо вспомнил беседу свою с Гаусбертой по поводу подземных
троллей.
- Я полагал, троллей все же не существует, - сказал тогда Бофранк.
- Так полагают все, кто не видел тролля, - возразила девушка.
- Но вы же не видели...
- А вы видели епископа Ольсванны, к примеру?
- Нет, не имел чести, - признался конестабль.
- Но он существует.
- Но он не тролль!
- А чем тролль по сути своей отличается от епископа, хире? - насмешливо
спросила Гаусберта.
Видела бы она безобразный лик фрате Вольфуса! И в самом деле, иной тролль,
должно быть, куда благообразнее. Впрочем, в последние дни события складывались таким
образом, что Бофранка окружали сплошь уроды, убогие и юродивые, так что еще одним
больше, еще одним меньше...
- Не пора ли наконец обратиться к пресветлому королю? - вопросил тем временем
Вольфус.
- С чем мы придем к нему? Даже если бы нас допустили - а каждый из нас в
опале, о чем не след забывать! - что мы предъявим? Да, солнце угасло, но оно вновь
освещает землю, набирая прежнюю силу, и объяснять это явление можно по-всякому, в
том числе и с ученой точки зрения, а что стоит Баффельту нанять пару мудрых мужей, кои
расскажут королю о преломлении лучей, о водяных и ледяных парах, о исторгаемом
вулканами пепле, что подъят был ветрами в невиданные высоты и застил солнечный
свет... Да, мертвецы покинули могилы свои и шастали, не ведая покоя и смирения,
свойственного сему племени, по улицам, - но нам тут же приведут в ответ
многочисленные труды по данному вопросу, написанные королевскими судьями,
епископами, миссерихордами, укрепленные показаниями многих достойных свидетелей и
скрепленные герцогскими печатями. Да, чума обрушилась на нас - но она приходит
каждое столетие! Нет, к королю идти не стоит, ибо нам нечего сказать ему во обличение
гнусных люциатов... - с печалью заключил грейсфрате Шмиц.
- Что же нам делать и для чего вы привели сюда этого человека? - спросил из
своего угла четвертый, человек столь хрупкого телосложения, что, казалось, руки его едва
выдерживают тяжесть надетых на пальцы перстней, а тонкая шея с трудом крепит
вытянутую, словно плод огурца, голову, покрытую нежнейшим седым пухом.
- Дело в том, фрате Гинкмар, что хире Бофранк куда более погружен в события
вокруг пророчества Третьей Книги и происков Баффельта, чем кто-либо из нас. Хотим мы
того или же нет, но именно хире Бофранк сегодня человек, которому суждено спасти веру
и государство или же низвергнуть их в окончательный хаос. Его углядела третья сила
среди прочих человеков, ему и возглавить поход против нее.
Торжественные слова сии прозвучали для Бофранка вовсе неожиданно, и он содеял
то, что менее всего приличествовало такому возвышенному моменту: подавился глотком
вина.
Дитя мое, не имей дела с
предзнаменованиями, так как они ведут к
идолопоклонству; ни с чародеем, ни с астрологом,
ни с магом и не испытывай желания видеть их,
так как все они порождают идолопоклонство.
"Учение двенадцати апостолов" ("Дидахи")
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,
которая рассказывает, как в столицу наконец-то прибыла прекрасная
Гаусберта Патс и что из этого вышло
- Ах! - воскликнула хозяйка дома, в коем жил Хаиме Бофранк, распахивая дверь
чрезвычайно неаккуратно. - Ах, простите, милая хиреан! Я ненароком не зашибла вас?!
- Нет-нет, - отвечала Гаусберта (а это была именно она), отряхивая забрызганный
дорожною грязью подол платья. Девушка была одета изысканно и с большим вкусом: чего
стоила хотя бы ее черная дорожная шляпка, украшенная яркой эгреттою, усыпанной в
свою очередь мелкими белыми полудрагоценными камешками.
- Простите, что не приглашаю вас войти, - развела руками хозяйка. - Вы уж не
обессудьте, хиреан, но вокруг зараза, и я опасаюсь любого человека улицы; что уж там, я
и сама не выхожу без крайней нужды, хотя близ нас, слава господу и ангелам его,
покамест никто вроде не умер...
- Я всего лишь ищу хире Бофранка, - сказала Гаусберта.
Она только что приехала в столицу в легкой одноосной повозке, запряженной одной
лошадью, и сразу же отправилась к субкомиссару, однако ж ответ хозяйки ее разочаровал.
- Вот уж несколько дней, как хире Бофранка нету, - так сказала женщина,
прижимая к объемистой груди склянку с уксусом, которым собиралась протереть дверную
ручку и молоточек. - Он то появляется, то исчезает, не говоря ничего; а уж после того,
как из его комнаты выскочил преужасный мертвец, могый сожрать меня и почтенного
хире Кнерца, я и вовсе не знаю, что думать!
- Хире Кнерц, стало быть, здесь?!
- Здесь, где же ему еще быть. Вернее сказать, он был здесь, а сейчас живет в
гостинице "Белая курица" - тут совсем недалеко, ежели идти так, так, а потом вот так и
налево мимо старого парка, где канал.
- Благодарю вас, добрая женщина, - сказала Гаусберта, коротко поклонившись на
мужской манер, и вернулась к повозке.
- И вам, вам дай бог здоровья, хиреан! - крикнула вслед хозяйка и принялась
протирать ручку двери уксусом, который, как говорили, успешно помогает от чумной
заразы.
Гостиницу "Белая курица" Гаусберта Патс и вправду нашла совсем скоро, и ее
появление оказалось приятным сюрпризом для всех собравшихся там - исключая, быть
может, нюклиета, каковой спал в кресле, разметав свою неопрятную бороду по груди.
Принципиал-ритор Базилиус Кнерц и Рос Патс об эту пору играли в камешки у очага.
Деликатно уделив некоторое время молодым супругам - на объятия и поцелуи,
которые неизбежны у любящих не только после долгого расставания, старичок алхимик
спросил, удачно ли доехала хириэль Гаусберта и не тревожили ли ее в дороге какие
напасти.
- Добралась я на удивление скоро, - отвечала та, - и, думаю, успела как нельзя
более кстати. Но скажите, где же хире Бофранк?
- Как вы и советовали, я приехал к нему и не нашел дома, - поведал Кнерц. - Я
уже оставил было записку, в коей вкратце сообщил то, что велено было передать, как из
комнаты хире Бофранка выскочил мертвый слуга его; конечно же, я его тотчас прикончил
и по ряду причин немного задержался, а вскоре явились хире Патс с этим никчемным
одичалым отродьем, - говоря так, старичок кивнул на Бальдунга. - Мы сообща
пытались разыскать хире Бофранка, но так и не нашли; немного погодя он явился сам, но
прежде того приехал еще один человек, что разыскивал хире Бофранка, - некий фрате
Гвиттон из Кольны.
- Кто бы это мог быть? - изумилась Гаусберта. - Как выглядел сей фрате
Гвиттон?
- Толстяк, ничем не приметный, кроме большого количества жиру, как это
обыкновенно бывает с толстяками...
- Толстяк?! Уж не Тристан ли это Бофранк, брат хире субкомиссара?!
- Тот самый, о котором я обязан был предупредить хире Бофранка?!
- Именно.
- Ах, старый я дурак! Куда же смотрели глаза мои! - возопил старичок и
попытался в сердцах преломить об колено свою трость, но не преуспел в этом - то ли
помешал спрятанный внутри клинок, то ли жест этот долженствовал лишь передать
смятение Кнерца без ущерба для его личного имущества.
- Теперь уж поздно. Что же произошло дальше?
- Хире Бофранк явился израненный и усталый и поведал, что его соратник именем
Дивор убит упырем, а Люциус бежал... Да, и еще сказал он, что знает теперь, кто есть сей
Люциус, - и сетовал, что это близкий друг его Жеаль, коему хире Бофранк верил ранее
безгранично. Как и когда вселился в того Люциус, неведомо, и это удручает особенно.
Тут проснулся Бальдунг; поморгав, он посмотрел на девушку, ничего не произнес и
вновь закрыл глаза.
- Затем хире Бофранк, - продолжал старичок Кнерц, - едва оправился от своей
раны, счел обязательным навестить Фиолетовый Дом с целями, известными лишь ему. С
ним увязался и фрате Гвиттон, который, как вы полагаете, есть злополучный брат хире
Бофранка. С той поры я не видел ни одного, ни другого, зато в городе объявился Жеаль -
по крайней мере, один печальный господин, с которым я беседовал на набережной,
лицезрел его и даже имел с ним разговор. Я поспешил домой к Жеалю, но слуга сказал,
что хозяин не появлялся, отчего я сделал вывод, что Жеаль сей скрывается в ином месте,
если вообще не покинул столицы.
Гаусберта погрузилась в молчание, разглядывая окно, за которым как раз начался
сильный дождь.
Струи стекали вниз, причудливо искажая силуэты домов и деревьев, где-то
неподалеку скорбно звонил церковный колокол, и ему вторил разбитый и надтреснутый
колокольчик телеги, собиравшей мертвецов.
- Есть ли здесь комната, где я могла бы остаться одна? - спросила девушка.
- Есть, и не одна, - сказал ее супруг. - Ты желаешь отдохнуть после долгой
дороги?
- Отдыхать мне теперь уж некогда, - печально отвечала Гаусберта. - Отнеси же
туда мои вещи, милый Рос, и не входите ко мне никто, покамест я сама не выйду.
Маленькая комната о двух окнах обнаружилась дальше по коридору. Заплатив
хозяину гостиницы просимое, Рос Патс удалился к себе, не посмев перечить молодой
супруге или расспрашивать ее, а Гаусберта заперлась изнутри и принялась разбирать вещи
- не все, но лишь небольшую суму из жесткой кожи с распорками, что закрывалась на
маленький висячий замочек. Из сумы она извлекла множество узелков и мешочков, после
чего тщательно закрыла окна ставнями, так что в комнате стало совсем темно, и зажгла
четыре свечи, извлеченных все из той же кожаной сумы, расставив их по всем четырем
углам.
Затем Гаусберта разоблачилась донага, и вид сей был поистине прекрасным и
возбуждающим, но поскольку никого более в комнате не было, порадоваться
открывшейся картине могли лишь клопы, да мыши, да пауки в своих тенетах.
Сделав так, она опустилась на колени в середине комнаты, прежде сдвинув в
сторону тканый половик, покрывавший дощатый пол. На досках нарисовала она углем
несколько сложных знаков, сверяясь с маленькой книжицею; затем из двух стеклянных
флакончиков капнула на каждый знак по нескольку капель черной и красной жидкости
совсем без запаха; потом высыпала меж ними добрую горсть мелких желтых камешков,
подобных тем, что находят средь осыпей в меловых горах.
Оставаясь на коленях, Гаусберта накрыла ладонями соски своих прекрасных грудей
и в такой позе принялась повторять четыре слова на языке странном и непонятном, все
громче и громче, все быстрее и быстрее, так что они слились в одно сложное слово. Над
рисунками возникло легкое зыбкое туманное марево, какое бывает над раскаленной
плитою; оно дрожало все явственней и сильнее, пока желтые камешки не пришли в
беспорядочное на первый взгляд движение.
Они перекатывались, сталкивались с чуть слышным шорохом, пока не сложились в
вереницы, напоминающие письмо, но состоящее из букв непривычных и непонятных.
Гаусберта, не прерывая заклинаний, внимательно прочла их, после чего смешала, отъяв
одну ладонь от груди, и камешки тотчас принялись с превеликим послушанием
складываться в новые, столь же загадочные слова.
Смешав их в третий раз, Гаусберта замолчала. Поднявшись, она спокойно погасила
свечи и затем, одевшись, отворила ставни на окнах, дабы уже при дневном свете собрать
камешки и стереть с полу дивные знаки. Накрыв половиком уже едва заметные рисунки,
девушка окончательно уничтожила все иные следы своего гадания - а это было,
несомненно, гадание, ибо называть сие колдовством было бы грубо и неправильно.
С лицом спокойным и даже удовлетворенным Гаусберта вернулась к своему супругу
и его спутникам.
- У меня важные вести, - сказала она. - Проснитесь, хире Бальдунг!
- Я не сплю, красавица, - пробурчал нюклиет, ворочаясь в своем кресле. - Если
очи мои закрыты, сие не значит, что закрыт и мой разум.
- Коли он есть, - ехидно пробормотал себе под нос старичок алхимик.
- Хире Бофранк жив; к тому же, как я могу судить, он спешит сюда с вестями. Но
жив и невредим и Люциус; он близко, он почти что рядом, и он исполнен ярости, ибо
вред, причиненный нами, куда больший, нежели мы полагали. Планы его расстроены, и
исполнение их медлит. Кажется, я знаю, что делать далее, поэтому лучшим будет
дождаться хире Бофранка, выслушать его и сообща принять решение. Времени у нас
осталось не столь много, как хотелось бы; но сил у нас, мнится мне, не столь мало, как мы
думали, - так станем же уповать на это! И не ждите покоя, ибо покоя нам не будет ни на
этом свете, ни на том, коли мы окажемся бессильны.
Так сказала Гаусберта Патс, девушка, порой принимающая обличие кошки, и слова
ее породили гнетущее молчание, нарушаемое лишь стуком дождевых капель по стеклу и
потрескиванием ольховых поленьев в очаге.
Ни здесь, ни там, как ни старайся он,
Не будет к лику славных сопричтен.
Пейре Карденаль
в которой мы обнаруживаем проповедь Тристана Бофранка и узнаем о его судьбе,
воистину достойной человека подлого и двуличного,
хотя бы впоследствии он и раскаялся
"О том, что человек - шарлатан, лгун и распутник, свидетельствуют толстые губы
и привычка держать рот открытым.
Многое скажут внимательному человеку зубы: так, зубы правильной формы говорят
обыкновенно о честности и правдивости; если же зубы остры и растут тесно друг к другу,
это указывает на здоровое телосложение и предвещает долгую жизнь. Если же они
выдаются вперед, то изобличают дерзкого и напыщенного болтуна, а также предполагают
неустойчивость характера.
Многое можно сказать о человеке, созерцая такую выдающуюся часть любого лица,
как нос. Люди с крючковатыми носами смелы и властны, если же при этом у них вдобавок
заостренный подбородок, следовательно, им грозит некое физическое увечье. Такие же
свойства имеет вздернутый нос. Люди же с приплюснутыми носами не слишком умны;
они погрязли во лжи, суете и роскоши. При этом они непостоянны и, хотя сами освоили в
совершенстве искусство лжи, с легкостию верят в то же время чужим лживым речам.
Скажу также о волосах. Косматые люди имеют темперамент горячий, оттого и
волосы у них сухие и грубые; обладатели же мягких, шелковистых, приятных на ощупь
волос имеют миролюбивый, робкий и кроткий нрав.
Далее об ушах: здесь любые излишества, в ту или иную сторону, вредны. То есть
уши чрезмерно большие следует беззастенчиво именовать ослиными, полагая их
признаком невежества и глупости. Чрезмерно же маленькие уши - обезьяньи и
указывают на непостоянство и частые заблуждения.
Но, пожалуй, наиболее открыто говорит о сущности человека его лоб. Коли лоб
высок и округл, владетель его весел и умен, сговорчив и искусен во множестве ремесел. У
кого низкий лоб, прикрытый волосами, тот сварлив и прост в манерах, гневлив, жесток и
жаден... однако при этом ценит красоту, особливо в архитектурных сооружениях. Люди с
округлым шишковатым лбом и редкими волосами умны и предприимчивы, они сохраняют
великодушие и благородство даже во времена невзгод. Такие люди ценят мирские
удовольствия, любят почести и охотно принимают на себя ответственность".
Тристан Бофранк закрыл прихваченную с собою "Физиогномику" и обратился к
тусклому зеркалу с изрядно потрескавшейся амальгамой, висевшему на стене подвального
помещения, где обретался преступный аббат.
Прежде толстяк оскалил зубы и нашел их довольно правильными и ровными, что
говорило, согласно книге, о его честности и правдивости. Нос Тристана был приплюснут
самым нарочитым образом, и аббат решил не обращать на это внимания, основываясь
более на зубах, равно как не стал долго созерцать и свои уши, маленькие, словно
раковины моллюсков-песочниц. Лоб же аббата был округл, но не шишковат; таким
образом, зеркальное отображение порождало противоречия, и Тристан решил, что
недостаточно еще проштудировал столь удачно прихваченную книгу, спасавшую его от
скуки в часы вынужденного безделья. Посему аббат отворотился от зеркала и принялся
усердно молиться.
После встречи с фрате Хауке на кладбище Святой Мианеллы Тристана Бофранка
привели в этот подвал и заперли здесь до поры; Хауке объяснил, что так нужно для
спокойствия самого аббата. Как только вопрос о посвящении разрешится, за Тристаном
придут.
Аббат не роптал, ибо ведал, сколь сложен путь посвящения. Сам же он, как новиций,
не мог претендовать на ускорение сего пути, сетовать и роптать, но мог лишь возносить
хвалу господу за ежедневное наставление и непротивление деяниям Люциуса.
Много лет минуло с той поры, как в далекие времена юности соученик будущего
аббата, брассе Анвельдт, рассказал ему о еретическом учении Марцина Фруде.
Попервоначалу богобоязненный Тристан возмутился, однако ж позже, томясь в
одиночестве своей кельи, призадумался о силе, которая "полагает собой середину между
богом и дьяволом", и о рассуждениях Фруде, что "над каждым добром и злом есть судья,
который и определяет, хорошо или дурно то и это". Что коли так оно и есть на свете?
В следующий раз Тристан уже сам вызвал Анвельдта на беседу, а когда выяснил, что
уверовать в учение Марцина-Люциуса вовсе не есть отстраниться от веры в господа,
разрешил свои сомнения самым удачным образом: доносить на Анвельдта не стал, хотя и
собирался, а полученное знание сохранил в глубине своей души и памяти.
И вот судьба распорядилась так, что случилось ему вновь свидеться с Анвельдтом.
Будучи уже кардинальским ликтором, он приехал к Тристану и напомнил о давешнем
разговоре, а также рассказал о том, что верование Люциуса возрождено и возвышение его
грядет небывалое.
Посему к приезду Хаиме Бофранка в отцовское поместье Каллбранд аббат уже
окончательно решил переменить свою стезю. В самом деле, что ожидало его в аббатстве?
Сытая и спокойная старость, а затем и смерть. Казалось бы, неплохо, но Тристан желал
куда большего - и это большее предлагали ему люциаты.
Тристан полагал, что и брат его, будучи приближен к самому грейсфрате Баффельту,
имеет к люциатам отношение самое непосредственное, но речения брата оттолкнули
Тристана - и, как выяснилось, вовремя. Да, как рассказали аббату, брат его Хаиме и в
самом деле оказал делу Люциуса кое-какие услуги, но человек это далекий и даже
вредный общим устремлениям. Теперь же, во времена смутные и беспросветные, Хаиме
стал вовсе опасным, и именно Тристану поручено было в знак посвящения в более
высокую ступень прервать земной путь субкомиссара.
Преступление сие показалось Тристану страшным, и несколько ночей он плакал в
своей аббатской келье, укрывшись с головою периной. Тщетно бродил он по
монастырскому саду, уверяя себя в том, что убийство это будет промысел вышний, а не
корыстное и богопротивное деяние. Тщетно листал книги, отыскивая примеры
братоубийства, совершаемого во благо, - он их находил, но душе и разуму все одно не
было покоя.
Разрешил сомнения и треволнения аббата Тристана Бофранка сам грейсфрате
Баффельт. Несколько дней тому сумрачный монах доставил в аббатство короткое письмо,
скрепленное печатью Баффельта, кое гласило:
"Смиренный сын мой Тристан!
Удел твой тяжек, но светел. Веруй, и воздастся тебе по деяниям твоим, но не
согласно молве людской и судам земным, а общего блага для. Отставь же сомнения и
соверши, что предначертано, и благословение мое станет тебе опорой и подмогой".
И вот Тристан приехал в столицу. Вначале, не обнаружив брата, он уже было
обрадовался и собрался отправляться назад, но вспомнил, как от полученного письма
словно повеяло на него невыразимой силою и страхом. Тут-то и сказал себе Тристан
Бофранк: "Велено мне - значит, сделаю", - и остался в доме брата под фальшивым
именем. Бог весть, как сложилось бы, выдай его брат вольно или невольно; однако ж
Хаиме не выдал, и Тристану только и оставалось, что дрожащей рукою отыскать на кухне
тяжелый пест, а после неумело ударить им брата...
Как уже было сказано, после встречи на кладбище фрате Хауке препроводил его в
этот подвал, где стояли большая кровать, ночной горшок да светильник. Три раза в день
монах, не говоря ни слова и не отвечая на вопросы, менял ночной горшок, а также
приносил пищу - как правило, кусок вареного мяса с картофелем или жидкую кашу из
злаков да кувшин воды. Привыкший в бытность свою аббатом к изысканным блюдам,
Тристан не роптал и покорно съедал скудное приношение, а ночами не столько спал,
сколько молился, маясь вопросом, верно ли поступил и не будет ли теперь ввергнут в
котлы адские, кипящие смолою, в них же варятся грешники до скончания времен... В
кармане одеяния своего укрыл он "Физиогномику", которая и скрашивала ему
однообразные дни, проводимые в подвале.
Дверь отворилась, и явился обычный монах, хотя время трапезы еще не настало.
Тристан едва успел подметить, что нос у монаха крючковатый, а вот подбородка из-за
густой бороды не разглядеть, так что неясно, г
...Закладка в соц.сетях
