Жанр: Детектив
Смерть - дело одинокое
...й, а потом снова
появляться, как блуждающий по ночам мертвец, снова мыть посуду, снова попрошайничать,
надуваться дешевым контрабандным вином. По-испански он говорил плохо, по-английски еще
хуже, так как еле ворочал языком, переставшим его слушаться из-за пристрастия к мускателю.
Никто не понимал, что он хочет сказать, да никого это и не интересовало. Спал он в
подвальном этаже и никому не мешал.
Вот и все про Сэма.
Понять, что хочет сказать Джимми, тоже было невозможно, но не из-за вина, а потому,
что кто-то украл у него челюсти. Зубы, бесплатно сделанные для него городским управлением
здравоохранения, кто-то похитил ночью, когда он довольно опрометчиво решил переночевать в
ночлежке на Мейн-стрит. Их украли из стакана с водой, который стоял возле его подушки.
Когда Джимми проснулся, его широкая белозубая улыбка исчезла навсегда. Джимми, беззубый,
но подбодренный джином, вернулся в дом навеселе, демонстрировал всем свои розовые десны
и хохотал. Потеря зубных протезов и чешский акцент иммигранта делали его речь такой же
нечленораздельной, как у Сэма. Он спал в пустых ванных, ложился в три ночи, а днем
выполнял самую разную работу вокруг дома и много смеялся без всяких на то причин.
Это все про Джимми.
Пьетро Массинелло заменял собой целый цирк, ему, как и другим, разрешали в декабре
переселять всех его веселых артистов - собак, кошек, гусей и попугаев - с крыши, где они
жили летом, в кладовку в подвальном этаже. Там они уже много лет пережидали зиму под
попурри из лая и гоготания, то ссорясь друг с другом, то погружаясь в дремоту. Пьетро можно
было встретить на улицах Лос-Анджелеса; он шагал, сопровождаемый стадом обожающих его
животных, собаки виляли хвостами, на каждом плече Пьетро восседал попугай, утки
переваливались следом, он носил с собой портативный заводной патефон, ставил его на углу
улицы, и под звуки вальса "Сказки Венского леса" собаки танцевали, а прохожие бросали
Пьетро кто сколько мог. Это был маленький человек с колокольчиками на шляпе, с
подведенными черным большими наивными безумными глазами, к его обшлагам и петлицам
были пришиты бубенчики. Он не говорил с людьми. Он пел.
На двери его, примыкавшей к подвалу каморки, красовалась вывеска "КОРМУШКА", там
все дышало любовью - животные обожали своего чудаковатого хозяина, который преданно за
ними ухаживал, ласкал и баловал.
Это все про Пьетро Массинелло.
Генри - слепой негр - был еще более своеобразен, не только потому, что в отличие от
Сэма и Джимми отчетливо и понятно говорил, но и потому, что, сколько мы его помнили,
никогда не пользовался тростью и сумел выжить, когда другие незаметно, без похоронных
маршей, однажды ночью покинули этот мир навсегда.
Когда я вошел в дом, Генри ждал меня.
Ждал в темноте, притаившись у стены, лицо у него было такое черное, что я его даже не
заметил.
И обомлел, увидев его глаза, незрячие, но с яркими белками.
Я подошел к нему, от удивления раскрыв рот.
- Генри? Это ты?
- Испугал тебя, да? - Генри улыбнулся, потом вспомнил, зачем он здесь. - Тебя
жду, - сказал он, понизив голос и оглядываясь, словно мог увидеть какие-то тени.
- Что-то не так, Генри?
- Да. Нет. Не знаю. Все изменилось. Наш дом уже не тот. Люди нервничают, даже я.
Я увидел, как он пошарил правой рукой в темноте, нащупал полосатую, как мятная
конфета, трость и крепко сжал ее. Раньше я не замечал, чтобы он пользовался тростью. Я
пристально всмотрелся в нее: закругленный конец казался тяжелым - похоже, туда залили
немало свинца. Это была не трость слепого. Это было оружие.
- Генри! - удивленно прошептал я.
Некоторое время мы стояли молча, я внимательно вглядывался в него, но ничего
необычного не заметил.
Слепой Генри.
Он все держал в памяти. Гордясь собой, он высчитал и заучил, сколькими шагами
измеряется его квартал, сколькими следующий и следующий за ним. Знал, сколько шагов
требуется, чтобы перейти улицу на одном перекрестке, сколько - на другом. С надменной
уверенностью он мог перечислить названия улиц, по которым проходил, определить, что
проходит мимо мясника или мимо чистильщика сапог, мимо аптеки или бильярдной - он
узнавал их по запаху. Даже если лавки были закрыты, он слышал запахи кошерных блюд,
различал сорта табака в запечатанных коробках, узнавал по запаху африканской слоновой кости
бильярдные шары, убранные в свои гнезда и запертые там, ощущал, как возбуждающе
потягивало с заправочной станции, когда там наполняли бак, а Генри шел своей дорогой, глядел
прямо перед собой, без черных очков, без трости, только слегка шевелил губами, отсчитывая
шаги, сворачивал в пивную Эла, уверенно проходил между занятыми столиками прямо к
свободному стулу у рояля, садился, протягивал руку к кружке пива, которую Эл перед его
приходом неизменно ставил на определенное место, исполнял на рояле ровно три мелодии, в
том числе рег "Кленовый лист", - и, увы, куда лучше, чем брадобрей Кэл, - допивал пиво и
удалялся в темноту, где чувствовал себя хозяином, снова отсчитывал шаги и повороты,
направляясь домой, окликал невидимых знакомых, называя их по именам, гордый своими
скрытыми талантами; путь ему указывали чуткий на запахи нос да ноги, крепкие и мускулистые
благодаря ежедневным десяти милям, которые он проходил по городу.
Если вы пытались помочь ему перейти через дорогу, что я однажды опрометчиво сделал,
он отдергивал локоть и обращал к вам такое гневное лицо, что вы сразу заливались краской.
- Не трогайте, - шипел он. - Не путайте меня. Я из-за вас сбился. Где я был? - Он,
словно щелкая костяшками счетов, скрывавшихся у него в голове, производил в уме какие-то
вычисления, пересчитывал свои косички. - Ага! Значит, так. Тридцать пять поперек улицы,
тридцать семь на той стороне. - И он двигался дальше, один, оставив вас на тротуаре, шел, как
на параде, - тридцать шагов через Темпл в одну сторону, тридцать семь - в другую, через
Фигуэроя. Несуществующая трость отбивала ритм. Он маршировал, ей-богу, он по-настоящему
маршировал!
И это он - Генри, не имевший фамилии, Генри-слепец, прислушивавшийся к ветру,
знавший все трещины на тротуаре, изучивший запах пыли в своем большом доме, это он
первый предупреждал, если что-то было не так на лестницах, если ночь слишком тяжело
наваливалась на крышу, если в холлах пахло незнакомым потом.
И сейчас поздним вечером, когда улицы и коридоры дома погрузились в полную темноту,
Генри стоял в вестибюле, прижавшись к потрескавшейся стене. Глаза у него были закрыты,
глазные яблоки двигались под веками, ноздри раздувались, колени слегка согнулись, словно
кто-то стукнул его по голове. Темные пальцы сжимали трость. Он к чему-то прислушивался,
так напряженно прислушивался, что я невольно обернулся и стал вглядываться в длинный
глухой коридор, ведущий в дальний конец дома, где была настежь распахнута задняя дверь и
чего-то ждала еще более темная ночь.
- Что случилось, Генри? - снова спросил я.
- Обещаешь, что не скажешь Флорианне? Фанни теряет голову, если расскажешь ей
что-то нехорошее. Обещаешь?
- Конечно, Генри, я не стану расстраивать ее.
- Куда ты подевался в последние дни?
- У меня были свои заботы, Генри. И я совсем обнищал. Мог, конечно, доехать на
попутках, но..., да ладно.
- Тут столько случилось всего за сорок восемь часов. Пьетро, он сам, его собаки, и
птички, и гуси, а ты знаешь, какие у него кошки?
- Так что же с Пьетро?
- Кто-то заложил его. Позвонил в полицию, сказал - он мешает. Пришли полицейские,
забрали всех его любимцев, увели его. Ему удалось кое-кого пристроить. Я получил его кошку,
живет теперь у меня в комнате. Миссис Гутиеррес взяла еще одну собаку. Когда его уводили,
Пьетро плакал. Никогда не слышал, чтобы мужчина так плакал. Ужас просто.
- Кто же на него донес? - Я и сам расстроился. Я видел, как собаки обожали Пьетро,
видел, с какой любовью за ним хвостом ходили кошки и гуси, вспомнил, как на его шляпе с
колокольчиками сидели канарейки и как сам он половину моей жизни плясал на улицах.
- Кто же заложил его, Генри?
- В том-то и беда, что никто не знает. Просто явились копы и сказали. "Давай!" - и все
его любимцы исчезли навсегда, а Пьетро посадили: то ли он мешал кому-то, то ли затеял
скандал перед домом, ударил кого-то, набросился на полицейского. Никто не знает, в чем дело.
Но кто-то на него донес. Только это еще не все...
- Что же еще? - спросил я, прислоняясь к стене.
- Сэм.
- А с ним что?
- Он в больнице. Напился вдрызг. Кто-то поднес ему две кварты чего-то сильно
крепкого. Этот идиот сразу все выпил. Ну и как это называется? Острый алкоголизм. Будет
Божья воля, так доживет до завтра. Никто не знает, кто его угостил. Но самое-то плохое -
Джимми, вот это хуже всего!
- Господи! - прошептал я. - Дай-ка я присяду. - Я сел на ступеньку лестницы,
ведущей на второй этаж. - Вот уж поистине "Ничего новенького, или Отчего собака сдохла"!
- Что?
- Старая пластинка на семьдесят восемь оборотов. Пользовалась успехом, когда я был
мальчишкой. Называлась "Ничего новенького, или Отчего собака сдохла". Собака наелась
горелого овса в сгоревшем амбаре. Почему сгорел амбар? Из дома долетели искры, вот он и
сгорел. Искры из дома? В доме стоял гроб, вокруг свечи. Свечи вокруг гроба? Умер чей-то
дядя... И так далее, и так далее. А все кончилось тем, что собака наелась горелого овса и
сдохла. В общем, "ничего новенького". Это твои рассказы так на меня подействовали, Генри.
Ты уж прости. Мне очень жаль.
- Вот именно, жаль. Так вот, про Джимми. Знаешь, где он спит по ночам? То на одном
этаже, то на другом. А раз в неделю раздевается и залезает в ванну на третьем этаже мыться
Или на первом, в умывальной. Ну, сам знаешь. И вот как раз вчера он забрался в полную ванну,
перевернулся и утонул.
- Утонул!
- Утонул. Глупо, верно? И какой позор, если об этом напишут на могильной плите, хотя
никакой плиты у него, ясное дело, не будет. Похоронят на кладбище для бродяг. Найден в
ванне, полной грязной воды. Перевернулся. Был такой пьяный, что заснул в ванне и
захлебнулся. И ведь как раз на этой неделе он получил новые зубы. А зубы-то исчезли, что ты
на это скажешь? Его нашли в ванне, утонувшего. А зубов-то нет.
- О Господи! - воскликнул я, подавив не то смех, не 10 рыдание.
- Вот именно. Помянем Господа. Он нас всех спасет. - У Генри задрожал голос. -
Теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты сказал об этом Фанни? Мы ей расскажем
потом, понемногу. Будем сообщать каждую неделю о каком-то одном случае. Растянем на
несколько недель. Пьетро Массинелло в тюрьме, его собаки пропали, кошки разбежались, гусей
сварили. Сэм в больнице. Джимми утонул. А я? Взгляни на мой платок. Я его комкаю в кулаке.
Он весь мокрый от слез. Я не слишком-то хорошо себя чувствую.
- Да уж, сейчас вряд ли кто чувствует себя хорошо.
- А теперь, - Генри безошибочно протянул руку туда, откуда раздавался мой голос, и
мягко коснулся моего плеча, - а теперь поднимайся и изволь быть веселым. Повесели Фанни.
Я постучал в дверь Фанни.
- Слава Богу! - донесся до меня ее голос. Казалось, будто пароход поднялся вверх по
течению, широко распахнул дверь и, вспенивая воду, по линолеуму вернулся назад.
Снова втискиваясь в свое кресло, Фанни взглянула на меня и спросила:
- Что стряслось?
- Стряслось? Господи. - Я повернулся и посмотрел на дверную ручку, за которую все
еще держался. - Ты что, никогда не запираешь дверь?
- А зачем? Кому придет в голову врываться сюда и штурмовать Бастилию? - Но Фанни
не смеялась. У нее был настороженный вид. Как и у Генри, нос у нее был чуткий. А меня
бросило в пот.
Я закрыл дверь и сел в кресло.
- Кто умер? - спросила Фанни.
- Умер? Что ты хочешь сказать? - запинаясь, ответил я вопросом на вопрос.
- У тебя такое лицо, будто ты только что с китайских похорон и очень проголодался. -
Она сделала попытку улыбнуться, но только поморгала.
- Ах да, - нашелся я. - Меня Генри напугал в вестибюле, вот и все. Ты же его знаешь.
Входишь в дом, а его в темноте не видно.
- Какой ты никудышный враль! - возмутилась Фанни. - Где ты пропадал? Я извелась,
дожидаясь, когда ты наконец явишься. Ты когда-нибудь уставал от того, что ждешь? Я так
ждала тебя, дорогой мой, боялась, не случилось ли чего. Ты, наверно, грустил?
- Очень грустил, Фанни.
- Ну вот. Я так и знала... Это из-за того ужасного старика в львиной клетке? Так ведь?
Как он смел огорчить тебя?
- От него это не зависело, Фанни, - вздохнул я. - Наверно, он предпочел бы остаться в
билетной кассе и подсчитывать конфетти у себя на жилете.
- Ну ладно. Фанни тебя развеселит. Не опустишь ли иголку на пластинку, дорогой? Да,
это она, Моцарт. Под него можно петь и танцевать. Как-нибудь пригласим сюда Пьетро
Массинелло, хорошо? "Волшебная флейта" как раз для него. И пусть приведет свой зверинец.
- Конечно, Фанни.
Я опустил иголку, пластинка многообещающе зашипела.
- Бедный мальчик, - вздохнула Фанни. - У тебя и впрямь несчастный вид.
Кто- то тихо поскреб по двери.
- Это Генри, - сказала Фанни. - Он никогда не стучится.
Я пошел открывать и услышал голос Генри в коридоре.
- Это я.
Я распахнул дверь, и Генри потянул носом.
- Мятная жвачка. По ней я тебя и узнаю. Ты вообще-то жуешь что-нибудь другое?
- Не жую, даже табак.
- Твой кеб здесь.
- Мой..., что?
- С каких это пор ты можешь позволить себе такси? - изумилась Фанни, щеки у нее
порозовели, глаза зажглись. Мы провели чудесные два часа с Моцартом, и вокруг нашей
внушительной леди даже воздух светился. - Ну так в чем дело?
- Вот именно. С каких это пор я могу себе позволить... - проговорил я и прикусил язык,
потому что Генри, оставаясь за дверью, предостерегающе покачал головой. И осторожно
приложил палец к губам.
- Так это твой друг. Таксер. Знает тебя по Венеции. Ясно?
- Ясно! - ответил я, нахмурившись. - Раз ты так говоришь...
- Да, и вот еще что. Это для Фанни. Пьетро просил ей передать. У него внизу так тесно,
совсем места нет.
Он вручил мне пушистого мурлыкающего кота, белого в рыжих и черных пятнах.
Я взял его на руки и понес эту мягкую ношу к Фанни, а та, взяв кота, и сама замурлыкала.
- О Боже! - воскликнула она, радуясь и Моцарту, и пестрому коту. - Ну и кот! Прямо
мечта! Генри кивнул ей, кивнул мне и скрылся в коридоре. Я подошел к Фанни и крепко обнял
ее.
- Ты только послушай, послушай, какой у него моторчик! - воскликнула она, поднимая
кота, толстого, как подушка, и целуя его.
- Запри дверь, Фанни, - попросил я.
- Что? - удивилась она. - Зачем?
По дороге вниз я нашел Генри, он все еще чего-то ждал, притаившись у стены.
- Генри, ради Бога, что ты тут делаешь?
- Прислушиваюсь, - ответил он.
- К чему?
- К дому. К этому месту. Ш-ш-ш! Осторожно. Ну вот!
Он поднял трость и, словно антенну, направил ее в глубину коридора.
- Там. Ты..., слышишь?
Где- то шелестел ветер. Где-то далеко, сквозь темноту пробежало легкое дуновение.
Скрипнули балки. Кто-то вздохнул. Застонала дверь.
- Ничего не слышу.
- Потому что стараешься. Не надо стараться. Стой спокойно. Просто слушай. А сейчас?
Я прислушался. У меня по спине пробежал холодок.
- Кто-то в доме есть, - прошептал Генри. - Кто-то чужой. Я чую. Я не дурак. Наверху
кто-то есть, бродит, замышляет недоброе.
- Не может быть, Генри.
- Так и есть, - прошептал он. - Это я, слепой, тебе говорю. Чужой. Плохой. Генри
знает, что говорит. Не послушаешься, упадешь с лестницы или...
"Утону в ванне", - подумал я. А вслух сказал:
- Будешь стоять тут всю ночь?
- Кто-то же должен сторожить. "Слепой?!" - подумал я.
Он прочитал мои мысли. Кивнул.
- Ну ясно. Старый Генри. А как же? А теперь беги. Там, у входа, огромный
сногсшибательный "Дьюсенберг" пахнет - помереть можно! Никакое это не такси. Я
соврал. Кто может заехать за тобой так поздно? Кого-нибудь знаешь с такой шикарной
машиной?
- Никого.
- Ну иди. Я поберегу Фанни для нас. А вот кто теперь позаботится о Пьетро? Ни
Джимми нет, ни Сэма.
Я пошел к выходу, из одной ночи в другую.
- Да, еще одно...
Я остановился. Генри сказал:
- А что за дурные новости ты принес сегодня и ничего не сказал? Ни мне, ни Фанни? Я
рот раскрыл.
- Откуда ты знаешь?
Я подумал о леди с канарейками, как она, завернутая в простыни, молча опускается на дно
реки и скрывается из виду. Подумал о Кэле, о том, как крышка пианино прихлопнула ему
пальцы, исполнявшие "Кленовый лист".
- Хоть ты и жуешь мятную жвачку, - рассудительно заметил Генри, - дыхание у тебя,
молодой сэр, сегодня несвежее. А значит, пищу ты перевариваешь плохо. Это значит, плохой
для писак выдался день, до нутра пробрало.
- День был для всех плохой, Генри.
- Ну, я пока еще здесь пофырчу и порычу. - Генри выпрямился и потряс тростью,
целясь в коридор, где сгущалась тьма, перегорели лампочки и тихо оплывали души.
- Генри - сторожевой пес. А теперь - марш!
Я вышел из дому к машине, которая не только пахла, но и на самом деле была
"Дьюсенбергом" выпуска двадцать восьмого года.
Перед входом стоял лимузин Констанции Реттиген.
Длинный, сверкающий, роскошный, словно витрина магазина на Пятой авеню, неизвестно
как оказавшаяся на убогой окраине Лос-Анджелеса.
Задняя дверца была распахнута. Шофер на переднем сиденье низко надвинул на глаза
фуражку и смотрел прямо перед собой. Он даже не взглянул на меня. Я пытался привлечь его
внимание, но лимузин ждал, мотор ворчал, и я только тянул время.
В жизни не ездил в такой машине!
Может, это мой единственный и последний шанс.
Я прыгнул внутрь.
Не успел я устроиться сзади, как лимузин тронулся с места и одним плавным движением,
словно боа-констриктор, отполз от тротуара. Задняя дверца захлопнулась за мной, мы
рванулись вперед, и при выезде из квартала наша скорость составляла уже шестьдесят миль в
час. А Темпл-Хилл мы взяли приступом на скорости в семьдесят пять миль. До Вермонта
ухитрились домчаться по зеленой волне, там свернули на Уилшир и понеслись в Уэствуд, хотя
необходимости в этом не было, но, наверно, так казалось эффектней.
Я сидел на заднем сиденье, как Роберт Армстронг на коленях у Кинг-Конга, ликуя и
воркуя что-то себе под нос. Я знал, куда еду, но не мог понять, за что мне такое счастье.
Потом я вспомнил вечера, когда приходил навестить Фанни и слышал у ее дверей такой
же аромат "Шанели", кожи и парижских ночей, какой вдыхал сейчас. Видно, Констанция
Реттиген бывала у Фанни за несколько минут до меня. Можно сказать, что мы с ней не раз
разминулись всего на волосок норки, на выдох, благоухающий французскими духами.
Перед поворотом в Уэствуде мы проехали мимо кладбища, так неудобно расположенного,
что стоило зазеваться, как тут же попадаешь на его парковку. А ведь могло случиться и
наоборот - пришлось бы искать стоянку, колеся по кладбищу между могилами! Занятно!
Прежде чем я успел это обдумать, и кладбище, и парковка остались позади, и мы уже
были на полпути к океану.
В Венеции и Уиндворде мы ехали вдоль берега. Легко и быстро, словно мелкий дождичек,
проскочили мимо моей тесной квартиры. В окне, возле которого стояла моя машинка, мерцал
слабый свет. "Интересно, - подумал я, - может, на самом деле я сижу там, а все это мне
только снится?" Позади осталась моя покинутая телефонная будка и Пег на другом конце
молчащего провода, за две тысячи миль отсюда. "Ах, Пег, - подумал я, - видела бы ты меня
сейчас!"
Ровно в полночь мы свернули к задним воротам белой мавританской крепости, и лимузин
остановился так мягко, как накатывает волна на песок; хлопнула дверца, шофер, не став
разговорчивей после долгой поездки, в полном молчании быстро скрылся в задних дверях
форта. И больше не появлялся.
Целую минуту я ждал, что будет дальше. Но ничего не дождался, вылез из машины, как
воришка, чувствуя себя без вины виноватым и подумывая, не лучше ли удрать?
В верхнем этаже я заметил темную фигуру. Шофер ходил по мавританской крепости,
возведенной на венецианских песках, и зажигал везде свет.
Я покорно ждал. И смотрел на часы. Когда минутная стрелка проползла последнюю
секунду последней минуты, над входом в крепость вспыхнули огни.
Я поднялся к открытой двери и вошел в пустой дом. Где-то далеко, в холле, я увидел
маленькую фигурку, она сновала по кухне, готовила напитки. Невысокая девушка в форме
горничной. Она помахала мне и убежала.
Я вошел в гостиную, где расположилась целая стая подушек размерами от шпицев до
датских догов. Я сел на самую большую и сразу утонул в ней, вдобавок к тому, что сердце у
меня и так уходило в пятки.
В комнату вбежала служанка, поставила поднос с двумя бокалами и тут же умчалась, я
даже не успел ее рассмотреть (в комнате горела только свеча). Служанка бросила через плечо:
- Пейте! - не то с французским, не то с каким-то другим акцентом.
В бокале оказалось холодное белое вино из самых лучших, сейчас оно было мне просто
необходимо. Моя простуда усилилась. Я не переставая чихал и шмыгал носом.
В две тысячи семьдесят восьмом году при раскопках на побережье Калифорнии, где, по
слухам, некогда правили короли и королевы, которых потом смыло приливом, была
обнаружена древняя могила или то, что приняли за могилу. Говорили, будто иных из
правителей хоронили с их колесницами, других с реликвиями - свидетельствами их
великолепия и высокомерия. А были и такие, кто оставил после себя только изображения,
хранящиеся в странных коробках, и если рассматривать эти изображения на свет, да еще
намотать их на бобину, то они начинали говорить, и на экранах возникали целые представления
черно-белых теней.
Так вот. В одной из обнаруженных и вскрытых могил была похоронена королева, в ее
склепе даже пылинки не было, не было в нем и мебели, только подушки на полу, а вокруг ряд за
рядом штабелями поднимались до самого потолка коробки с наклейками, на наклейках
значились названия всех прожитых королевой жизней. Но все эти жизни только казались
настоящими, на самом деле их вовсе не было. То были грезы, законсервированные и
укупоренные в жестянки. Из коробок слышались возгласы джиннов, в них скрывались и
принцессы - они прятались там от убийственной реальности, мечтая сохраниться для
вечности. В каком-то далеком году, затерявшемся под слоем песка и воды, эта гробница
находилась по адресу: Калифорния, Венеция, Океанское побережье, Спидвей 27. А звали
королеву, фильмы которой, спрятанные в коробки, заполняли комнату от пола до потолка, -
Констанция Реттиген.
И вот я сидел в этой комнате, ждал и размышлял.
Я надеялся, что она не окажется похожей на леди с канарейками. Надеялся, что увижу не
мумию с запорошенными пылью глазами.
И надеялся не зря.
Вторая после Никотрис египетская царица наконец появилась. Она вошла без всякой
торжественности, на ней не было ни вечернего туалета из серебристых кружев, ни даже
элегантного платья с шарфом, ни брючного костюма.
Я почувствовал, что она стоит в дверях, еще до того как она заговорила. И что же я
увидел?
Женщину около пяти футов роста в черном купальном костюме с не правдоподобно
загорелым телом и лицом, смуглым, как мускатный орех или корица. Стриженые волосы -
светло-каштановые с проседью - лежали как им вздумается, словно она только коснулась их
гребнем и оставила в покое. Тело у нее было стройное, крепкое, быстрое, и сухожилия ног
вовсе не казались перерезанными. Она босиком стремительно перешла комнату и остановилась,
глядя на меня сверху вниз блестящими глазами.
- Ты хороший пловец?
- Неплохой.
- Сколько раз переплывешь мой бассейн из конца в конец? - Кивком она показала на
большое изумрудное озеро за доходящими до пола окнами.
- Двадцать.
- А я сорок пять. И каждому моему знакомому, прежде чем я пущу его к себе в постель,
приходится переплывать его сорок раз.
- А я, выходит, не выдержал экзамен.
- Констанция Реттиген, - представилась она, схватив мою руку и крепко ее пожав.
- Знаю, - ответил я.
Она отступила на шаг и оглядела меня с головы До ног.
- Значит, это ты жуешь мятную жвачку и любишь "Тоску", - сказала она.
- А вы, значит, говорили и со слепцом Генри, и с Флорианной?
- Верно. Подожди здесь. Если я не окунусь на ночь, я засну прямо при тебе.
Я не успел ответить, как она уже нырнула через окно, переплыла бассейн и устремилась в
океан. Первая же волна накрыла ее с головой, и она исчезла из виду.
Я подумал, что, когда она вернется, ей не захочется вина. И пошел на кухню -
голландскую, белую, как сливки, голубую, как небо, полную аромата готового кофе,
возвещающего начало нового дня, - и обнаружил булькающий кофейник с ситечком. Я
взглянул на свои дешевые часы - почти час ночи. Налил кофе для двоих, отнес его на веранду,
выходящую на изумрудно-голубой бассейн, и стал ждать.
- Да! - воскликнула Констанция, отряхиваясь по-собачьи прямо на пол. Схватив чашку,
она отпила кофе и, наверно, обожгла губы. - Так начинается мой день, - сказала она,
продолжая пить.
- Когда же вы ложитесь?
- Иногда на рассвете, как все вампиры. Не терплю полдень.
- Откуда тогда у вас такой загар?
- Лампа солнечного света в подвальном этаже. Почему ты так смотришь?
- Потому, - начал я, - потому, что вы совсем не такая, какой я вас представлял. Я
думал, вы похожи на Норму Десмонд в том фильме, что сейчас вышел на экраны. Вы его
видели?
- Я прожила его, черт побери! Половина фильма - про меня, остальное - мура. Эта
дуреха Норма хочет сделать себе новую карьеру. А я почти всегда хочу только одного -
забиться к себе в берлогу и не показываться. Хватит с меня продюсеров, хватающих за коленки,
директоров, норовящих завалить тебя на матрас, зануд писателей и трусливых сценаристов. Не
принимай на свой счет. Ты ведь писатель?
- Да, черт возьми.
- В тебе что-то есть, малыш! Держись подальше от кино. Они выжмут тебя как губку. О
чем это я говорила? Ах да. Уже давно я отдала все свои шикарные наряды на распродажу в
Голливуд. Я бываю на премьерах, наверно, раз в год, и то переодевшись кем-нибудь другим.
Раз в два месяца завтракаю у Сарди или в "Дерби" с кем-нибудь из старых приятелей, а потом
опять скрываюсь в свое
...Закладка в соц.сетях
