Жанр: Детектив
Смерть - дело одинокое
...й регтайм?
Кэл пощелкал ножницами, - щелк-щелк! - снова пощелкал ими у меня возле шеи -
щелк-щелк!
- Кэл, - повторил я, - что-то не так?
- Когда наконец прекратятся эти смерти? - произнес он глухо.
И тут же зажужжал шмель, покусывая мне уши, отчего у меня по спине пробежал
знакомый холодок, а Кэл, поругиваясь сквозь зубы, уже начал стричь меня тупыми ножницами,
как будто косил брошенное пшеничное поле. До меня донесся слабый запах виски, но я смотрел
прямо перед собой.
- Кэл? - окликнул я его снова.
- Да? Нет, я хотел сказать - дрянь! Дрянь дело. Он швырнул на полку ножницы,
расческу и дохлого шмеля и, тяжело ступая по океану старых волос, прошел по комнате и
сдернул простыню с пианино, а оно заулыбалось, словно большое бессмысленное существо,
едва Кэл сел и положил на клавиши вялые руки, похожие на кисти живописца, готового
изобразить бог знает что.
А дальше последовал взрыв, словно вырвали сломанный зуб из размозженной челюсти.
- К черту все! Гады! Сволочи! Я же играл, выжимал из этой штуки все, чему научил
меня Скотт. Старина Скотт... Скотт.
Его голос замер.
Кэл бросил взгляд на стену над пианино. И, заметив, что я тоже посмотрел туда, отвел
глаза. Но было поздно.
Впервые за двадцать лет я не обнаружил на месте фотографии Скотта Джоплина.
Открыв рот от удивления, я подался вперед в кресле.
А Кэл тем временем, сделав над собой усилие, натянул простыню на черно-белую улыбку
и вернулся ко мне с видом плакальщика на собственных поминках. Он остановился у меня за
спиной и снова взял в руки орудия пытки.
- В общем, Скотту Джоплину девяносто семь очков, а Кэлу-парикмахеру - ноль, -
подвел он итоги проигранной игры, на которую ушла вся жизнь.
Дрожащими пальцами он провел по моей голове.
- Боже милостивый, ты только глянь, что я с тобой сделал! Господи! Ну и поганая же
вышла стрижка! А я еще и до половины не дошел. Мне бы надо заплатить тебе - ведь по моей
милости ты разгуливал все эти годы как запаршивевший эрдель-те-рьер! И уж раз на то пошло,
дай-ка я расскажу, что сотворил с одним клиентом три дня назад. Ужас! Может, из-за того, что
я так изуродовал несчастного, кто-то не выдержал, пожалел его и отправил на тот свет, чтобы
избавить от страданий.
Я снова дернулся в кресле, но Кэл мягко придержал меня.
- Надо бы тебе ввести новокаин, но не буду. Так вот, слушай об этом старике.
- Да, да, я слушаю, Кэл, - заверил я его, ведь затем я сюда и пришел.
- Сидел точно там, где ты сейчас, - начал Кэл. - Прямо на этом самом месте,
посмотрел в зеркало и говорит: "Стриги на всю катушку!" Так и сказал. "Кэл, - говорит, -
стриги на всю катушку". "Самый, - говорит, - важный вечер в моей жизни. Иду в
Майроновский танцзал в Лос-Анджелесе. Не был там уже столько лет! Позвонили мне, -
говорит, - и сказали, что я выиграл большую премию". - "За что?" - спрашиваю. "Сказали
- самый, мол, почтенный, старейший житель Венеции". - "Разве, - говорю, - это повод для
праздника?" - "Молчи, - говорят, - да приоденься". - "Вот я и пришел, Кэл. Подстриги
покороче, только чтобы голова не стала как бильярдный шар. И каким-нибудь там Тигровым
тоником" побрызгай". Ну я и давай стричь. Старик, наверно года два не стригся, отрастил
целую снежную гору волос. Поливал его одеколоном, пока мухи не стали дохнуть. Ушел
счастливый, оставил два бакса, наверно последние. Я не удивился. А сидел он, где ты сейчас. -
И теперь вот, - закончил Кэл, - он умер.
- Умер? - чуть не закричал я.
- Кто-то нашел его в львиной клетке, потопленной в канале. Мертвым.
- Кто-то... - повторил я, но не добавил, что я.
- Наверно, старик никогда не пил шампанского или давно не пил, вот и перебрал. И
свалился.
"Кэл, - сказал он мне тогда, - давай на всю катушку". Ты вот насчет чего пошевели
мозгами: ведь и я, и ты свободно могли оказаться в том канале, а теперь, разрази меня гром и
пропади все пропадом, там он один, навсегда. Поневоле задумаешься, правда? Слушай-ка,
сынок, что-то вид у тебя неважный. Я слишком разболтался, да?
- А он не сказал, кто его подвезет, куда, когда и почему? - спросил я.
- Ничего такого не сказал, насколько я помню. Кто-то, наверно, подъехал на трамвае,
забрал его и довез прямо до дверей Майроновского танцзала. Ты когда-нибудь проезжал там на
трамвае в субботу вечером? Старые дамы и старые джентльмены так и вываливаются оттуда в
своих мехах, побитых молью, да в зеленых смокингах. Пахнет от них одеколоном "Бен Гур" и
тонкими сигарами. Небось радуются, что не переломали ноги во время танцев, лысины блестят
от пота, тушь течет с ресниц и в чернобурках им уже невмоготу. Я там как-то был, в этом
танцзале. Посмотрел, посмотрел и ушел. Думаю, этому трамваю по дороге к морю следовало
бы делать остановку возле кладбища "Лужайка Роз" и почти всех высаживать. Нет, спасибо.
Что-то я совсем разболтался, правда? Скажи, если так... - Что ни говори, - продолжал он тут
же, вернувшись наконец к старику, - а он умер, и самое плохое, что теперь он будет лежать в
могиле и еще тысячу лет вспоминать того гада, что так безобразно обкромсал его напоследок. А
ведь гад этот - я...И так по одному в неделю. Люди с плохой стрижкой исчезают, и, глянь, их
уже вытаскивают - они, оказывается, утонули, а до меня наконец начинает доходить, что мои
руки ни к черту не годятся, и...
- Ты не знаешь, кто хотел его забрать и отвезти на эти танцы?
- Откуда мне знать? Да и какая разница? Старик сказал - кто-то, не знаю кто, назначил
ему встречу возле Венецианского кинотеатра в семь: они, мол, посмотрят часть шоу,
поужинают у Модести - это последнее еще не закрытое кафе на пирсе. А потом - наше вам с
кисточкой - он проводит его в центр города, в танцзал. На быстрый вальс с какой-нибудь
столетней Королевой Роз. Ну чем не праздник, а? А потом домой, в постельку, навеки. Только
зачем тебе все это, сынок? Ты...
Зазвонил телефон.
Кэл смотрел на него и бледнел на глазах.
Прозвучало три звонка.
- Ты не ответишь, Кэл? - удивился я. Кэл смотрел на телефон точно так, как я смотрел
на мой телефон на заправочной станции, когда кто-то за две тысячи миль от меня молчал и
только натужно дышал. Кэл покачал головой.
- С какой стати я буду снимать трубку, если, кроме плохих новостей, ничего не
услышишь? - ответил он.
- Да, в иные дни так и думаешь. Я медленно стащил с шеи простыню и встал. Кэл
машинально протянул руку ладонью вверх за наличными. А когда сам это заметил,
чертыхнулся, убрал руку и застучал по кнопкам кассового аппарата.
Выскользнул чек с надписью "БЕСПЛАТНО". Я взглянул на себя в зеркало и чуть не
фыркнул, как тюлень, от того, что там увидел.
- Потрясающая стрижка, Кэл, - сказал я.
- Убирайся вон!
Идя к выходу, я поднял руку и коснулся того места, где обычно висела фотография Скотта
Джоплина, исполняющего веселую музыку пальцами, похожими на две грозди крупных черных
бананов. Если Кэл и заметил мой жест, он виду не подал. Выходя, я поскользнулся на старых
волосах.
Я шел и шел, пока не оказался в сиянии солнца у спрятавшегося в высокой траве бунгало
Крамли.
Остановился у входа.
Видно, Крамли почувствовал, что я пришел. Он распахнул дверь и сказал:
- Опять вы за свое?
- Да я сюда и не приближался! Я не из тех, кто пугает людей в три часа ночи, - ответил
я.
Крамли поглядел на свою левую руку и, вытянув ее, показал мне.
На ладони лежал маленький комочек маслянистых зеленых водорослей с вмятинами от
его пальцев.
Я протянул свою руку и разжал кулак - с таким видом открывают козырного туза.
На моей ладони лежал точно такой же комочек, только подсохший и ломкий.
Крамли перевел взгляд с наших рук на мое лицо, осмотрел лоб, щеки, подбородок,
поглядел в глаза и глубоко вздохнул.
- Ну и личико у вас! Абрикосовый пирог, хэллоуинские тыквы, помидоры в огороде,
последние летние персики - все вспомнишь, когда на вас поглядишь! Истинный сын
санта-клаусовской Калифорнии. Могу ли я, глядя на такое лицо, объявить вас виновным?
Он опустил руку и отступил в сторону.
- Вы любите пиво?
- Не очень, - признался я.
- Предпочитаете, чтобы я приготовил вам шоколадный напиток?
- А можете?
- Нет, черт возьми. Будете пить пиво и извольте его полюбить. Входите! - Крамли,
качая головой, пошел в дом.
Я последовал за ним, закрыл дверь, чувствуя себя как студент, приехавший навестить
школьного учителя.
Крамли стоял в гостиной у окна и щурился на сухую грязную тропинку, по которой я
только что шел.
- Подумать только! В три часа ночи, - пробормотал он. - В три! Прямо там. Под
окном. Я услышал, что кто-то всхлипывает. Как вам это понравится? Кто-то плачет! Меня
прямо пот прошиб. Словно привидение рыдает. Черт знает что! Дайте-ка я еще раз взгляну на
ваше лицо.
Я подставил ему свою физиономию.
- Боже, - удивился он, - вы всегда так легко краснеете?
- Ничего не могу поделать.
- Господи, да если бы вы вырезали чуть ли не целую индийскую деревню, все равно
смотрелись бы этаким невинным Кроликом Питером. Чем вы питаетесь?
- Плитками шоколада. А в холодильнике, когда могу себе позволить, держу шесть
сортов мороженого.
- Наверняка покупаете все это вместо хлеба. Я хотел возразить, но он поймал бы меня на
лжи.
- Ну, в ногах правды нету. Какое пиво вы ненавидите больше всего? У меня есть
"Будвайзер" - вполне отвратительный. Есть другой "Будвайзер" - просто ужасный. И есть
"Буд" - хуже некуда. Выбирайте! Впрочем, нет. Позвольте мне. - Крамли не торопясь
отправился на кухню и вернулся с двумя банками. - Еще можно захватить немного солнца.
Пошли отсюда. И повел меня в сад за домом.
Оказавшись в саду, я не мог поверить своим глазам.
- Да что тут такого? - Крамли вывел меня через заднюю дверь в сверкающее зеленое
благоухание тысяч растений - плющей, папирусов, кактусов. Над ними порхали райские
птицы. Крамли сиял. - Здесь у меня шесть дюжин разных эпифиллюмов, у забора - кукуруза
из Айовы, там - слива, это - абрикос, а вон апельсиновое дерево. Хотите знать, для чего мне
это?
- Каждому надо иметь два или три занятия, - не задумываясь ответил я. - Одного дела
так же мало, как одной жизни. Я бы хотел дюжину жизней и дюжину работ.
- Бьете точно в цель! Врач должен копать канавы. Землекоп раз в неделю дежурить в
детском саду. Философы дважды в десять дней мыть грязную и жирную посуду. Математики
пусть руководят занятиями в школьных гимнастических залах. Поэты для разнообразия пусть
водят грузовики. А полицейские детективы...
- ...должны разводить собственные райские сады, - тихо закончил я.
- Господи, - засмеялся Крамли, потряс головой и поглядел на комочек зеленых
водорослей, который все еще держал в руке. - Несносный вы всезнайка! Думаете, озадачили
меня? А вот сюрприз! - Он нагнулся и повернул какой-то кран. - Внимайте, как говорили
когда-то. Тс-с!
Фонтанчики воды, словно мягкий дождик, забили среди ярких цветов, и весь Рай
зашелестел, зашептал: "Тише. Успокойся. Оставь заботы. Остановись. Живи вечно".
Мне показалось, что у меня расслабились мышцы, как будто кости уменьшились в
размерах. Со спины словно черная шкура свалилась.
Крамли склонил голову набок, всматриваясь мне в лицо.
- Ну как?
Я пожал плечами:
- Вы видите столько гадости изо дня в день, вам без этого нельзя.
- Беда в том, что парни из участка ни к чему такому и стремиться не станут. Печально,
правда? Всю жизнь трубить просто копом, и ничего больше? Да, ей-богу, я бы удавился!
Знаете, жаль, что нельзя собрать всю грязь, с которой приходится возиться каждую неделю,
притащить ее сюда и использовать как удобрение. Я бы такие розы развел!
- Или венерины мухоловки. Крамли подумал и кивнул:
- Заслужили пиво.
Он двинулся в кухню, а я стоял, любовался джунглями, впитывающими дождик, и
глубоко вдыхал прохладный воздух, но из-за насморка запахов не чувствовал.
- Надо же, сколько лет проходил мимо, - сказал я, - и все гадал, кто же это живет в
таком огромном рукотворном лесу. А теперь, когда встретился с вами, понял, что жить здесь
должны именно вы.
Крамли пришлось сдержать себя, он не упал на пол от такого комплимента и не стал
корчиться от радости. Взяв себя в руки, он открыл две банки и впрямь ужасного пива, и одну из
них я заставил себя пригубить.
- Ну не делайте такую физиономию, - взмолился Крамли. - Вы что, на самом деле
предпочитаете шоколадный напиток?
- Ну да. - Я отхлебнул большой глоток пива и, набравшись храбрости, задал вопрос:
- Хочу узнать, зачем я тут? Вы пригласили меня зайти из-за этих водорослей, которые
нашли перед домом? Ну я зашел, осматриваю ваши джунгли, пью ваше плохое пиво. Так что,
подозрения с меня сняты?
- Да бросьте вы, ради Бога. - Крамли потягивал свое пиво и щурился на меня. - Если
бы я считал, что вы этакий спятивший укротитель львов, маньяк, доверху набивающий клетки
трупами, вы бы уже два дня сидели у меня на параше. Неужели вы не понимаете, что я знаю вас
как облупленного?
- Да что уж такого можно про меня узнать? - заметил я сконфуженно.
- Предостаточно, черт побери! Вот слушайте. - Крамли сделал еще глоток, закрыл
глаза, прочел что-то на внутренней стороне век. - В квартале от вашей квартиры есть винная
лавка, там же кафе-мороженое, а рядом китайская бакалея. И все в них считают, что вы не в
себе. Они так вас и зовут - Псих. А иногда просто Дурак. Вы слишком много и громко
болтаете. Они это слышат. Стоит вам продать рассказец в "Потусторонние истории", и вы
распахиваете окно и орете на весь пирс. На черта это вам? Но главное, малыш, в итоге все они
вас любят. Будущего у вас, ясное дело, нет, с этим они все согласны, ведь какому идиоту
взбредет в голову отправиться на Луну и осесть там? Да и когда? В наше время на Марс всем
плевать! До двухтысячного года никто и думать не будет, что там и как. Кого это интересует?
Только героев комиксов да вас, межпланетный вы наш скиталец Флэш Гордон! Только
чокнутых, дорогой мой Бак Роджерс!
Я залился краской, вспыхнул до корней волос и опустил голову, меня и рассердили, и
смутили слова Крамли, но при этом подобное внимание мне льстило. Меня часто называли
именами героев межпланетных комиксов, но почему-то в устах Крамли это прозвучало
нисколько не обидно.
Крамли открыл глаза, увидел, как я покраснел, и сказал:
- Ну хватит пылать!
- Почему вы все это разузнавали обо мне еще до того, как старика... - Я осекся и
договорил:
- До того, как он умер?
- Я человек любознательный.
- А про большинство людей такого не скажешь. Я с этим в первый раз столкнулся, когда
мне было четырнадцать. В этом возрасте все отказываются от игрушек. Я заявил своим:
никакого Рождества, никаких больше игрушек. Но мне все равно дарили игрушки каждый год.
Другие мальчишки получали рубашки и галстуки. А я пристрастился к астрономии. В колледже
нас было четыре тысячи студентов. Так из них только пятнадцать мальчишек и четырнадцать
девчонок вместе со мной наблюдали звезды. Остальные бегали по дорожкам и наблюдали за
собственными ногами. Из чего следует...
Я инстинктивно обернулся, так как что-то меня словно толкнуло, и поймал себя на том,
что уже иду по кухне.
- Меня вдруг осенило, - объяснил я. - Можно мне...
- Что? - спросил Крамли.
- У вас есть кабинет?
- Разумеется. А что? - Крамли сдвинул брови и слегка встревожился.
Это еще больше заинтриговало меня и заставило проявить настойчивость.
- Не возражаете, если я в него загляну?
- Ну...
Я пошел туда, куда Крамли бросил взгляд. Кабинет находился сразу за кухней. Когда-то
эта комната служила спальней, а теперь в ней не было ничего, кроме письменного стола, стула
и пишущей машинки.
- Так я и знал! - воскликнул я.
Я остановился за стулом и посмотрел на машинку. Мой старый, видавший виды
"Ундервуд" ей и в подметки не годился. Это была почти новенькая "Корона" со свежей лентой,
а рядом дожидалась своей очереди стопка желтой бумаги.
- Господи! Так вот почему вы так испытующе на меня смотрите, - сказал я. - Все
склоняете голову то в одну сторону, то в другую, хмуритесь, прищуриваетесь.
- Стараюсь просветить вашу башку рентгеном, узнать, есть ли в ней мозги, как они
работают и что получается. - Крамли склонял голову то направо, то налево.
- Никому не известно, как работают мозги, писатели этого тоже не знают, никто не
знает. Я делаю только одно: утром набрасываю, днем вычищаю.
- Враки! - мягко сказал Крамли.
- Истинная правда.
Я оглядел стол, с каждой стороны было по три ящика, под столом стояла плетеная
корзина.
Я протянул руку к нижнему ящику слева.
Крамли покачал головой.
Я потянулся к нижнему ящику справа.
Крамли кивнул.
Я медленно выдвинул ящик.
Крамли вздохнул.
В ящике, в открытой коробке, лежала рукопись. На глаз в ней было страниц сто пятьдесят
- двести. Начиналась она с первой страницы, титульного листа не было.
- И сколько же она лежит в ящике? - спросил я. - Простите меня, конечно.
- Да ладно, - ответил Крамли. - Пять лет.
- А теперь вы ее закончите, - сказал я.
- Черта с два! С чего вдруг?
- Потому что я так сказал. Я знаю.
- Закройте ящик, - сказал Крамли.
- Не сейчас. - Я выдвинул стул, сел, вставил в машинку лист желтой бумаги.
Напечатал три слова в одну строчку, сделал интервал и напечатал еще три.
Крамли, косясь из-за моего плеча, тихо прочитал:
- "Смерть - дело одинокое". - Он перевел дыхание и дочитал:
- "Автор - Элмо Крамли". - Ему пришлось прочитать еще раз:
- "Автор Элмо Крамли". Господи помилуй!
- Ну вот. - Я положил свой титульный лист на его ждущую, когда о ней вспомнят,
рукопись и задвинул ящик. - Это вам подарок. Для своей книги я найду другое название.
Теперь уж вам придется завершить роман.
Я вставил в машинку еще один лист и спросил:
- На какой странице закончилась ваша рукопись?
- На сто шестьдесят второй, - ответил Крамли. Напечатав цифру 163, я оставил лист в
машинке.
- Вот и все, - проговорил я. - Страница ждет, завтра утром встанете, подойдете к
машинке, никаких звонков по телефону, никаких газет, не пойдете даже в ванную, а сядете и
начнете печатать. И Элмо Крамли обеспечит себе бессмертие.
- Наглец, - проговорил Крамли, но вполне спокойно.
- Бог вам поможет. Но и самому постараться придется.
Я поднялся, и мы с Крамли постояли, глядя на "Корону" так, будто это был его
единственный ребенок и других больше не будет.
- Отдаете мне распоряжения, малыш? - спросил Крамли.
- Нет, это ваш мозг распоряжается, вы только прислушайтесь.
Крамли попятился и вышел в кухню взять еще пива. Я остался возле письменного стола и
ждал, но вдруг услышал, как хлопнула задняя дверь.
Я нашел Крамли в саду: он подставил лицо под разбрызгиватель, и оно все покрылось
освежающими каплями. К этому времени потеплело, солнце здесь, на границе с державой
туманов, сияло в полную силу.
- Сколько же вы за это время продали рассказов? Сорок?
- Да, сорок, по тридцать баксов за штуку. Так что автор я богатый.
- Вы и впрямь богаты. Вчера я постоял возле стойки с журналами в винном магазине Абе
и прочел один ваш рассказ. Про человека, который обнаружил, что у него внутри скелет, и это
его страшно перепугало. Здорово написано, ничего не скажешь. Где, черт побери, вы берете
такие идеи?
- Просто у меня внутри тоже скелет, - ответил я.
- Большинство этого даже не замечает. - Крамли вручил мне пиво и наблюдал, какую
гримасу я сделаю на этот раз. - Этот старик...
- Уильям Смит?
- Ну да, Уильям Смит. Утром пришло заключение о вскрытии. В легких воды не
оказалось.
- Значит, он не утонул! Значит, его убили на берегу канала и уже мертвого затолкали в
клетку. А это доказывает...
- Не бегите впереди паровоза, а то вас задавят. И не говорите, что я вам это сообщил,
иначе пиво отберу.
Я с радостью протянул ему банку. Но он оттолкнул мою руку.
- А что вы думаете насчет стрижки?
- Какой стрижки?
- В день его смерти, незадолго до нее, мистера Смита действительно безобразно
подстригли. Помните, как сокрушался его приятель, выходя из морга? Я сразу понял, что
сделать это мог только один никуда не годный парикмахер.
Я рассказал Крамли про Кэла, про премию, которую посулили Уильяму Смиту, про
Майроновский танцзал, про кафе Модести и про большой красный трамвай.
Крамли терпеливо меня выслушал и сказал:
- Неубедительно.
- Это все, что нам известно, - возразил я. - Хотите, я проверю Венецианский
кинотеатр, - может, кто и вспомнит, что видел старика перед входом в тот вечер, когда он
исчез?
- Нет, - отрезал Крамли.
- Может, мне проверить кафе Модести, трамвай, Майроновский танцзал?
- Нет, - повторил Крамли.
- Что же тогда вы от меня хотите?
- Чтобы вы держались от этого подальше.
- Почему?
- Потому, - сказал Крамли и замолчал. Он взглянул на заднюю дверь. - Если с вами
что-нибудь случится, мой дурацкий роман так и не будет дописан. Кто-то должен прочитать это
сочинение. А никого другого я не знаю.
- Вы забываете, - возразил я, - ведь кто бы вчера ночью ни стоял возле вашего дома,
сейчас он уже стоит возле моего. Я не могу ему этого позволить, правда? Не желаю, чтобы этот
тип продолжал за мной следить. Это он подсказал мне название, которое я только что напечатал
на вашей машинке. Согласны?
Крамли смотрел мне в лицо, и я понимал, о чем он думает: об абрикосовом пироге, о
банановом пирожном и мороженом с клубникой.
- Только будьте осторожны, - проговорил он наконец. - Старик мог поскользнуться,
разбить голову и умереть до того, как попал в канал. Поэтому в легких и нет воды.
- А после этого он доплыл до клетки и залез туда. Ясное дело.
Крамли покосился на меня, словно старался оценить, чего от меня ждать.
Не сказав ни слова, он углубился в заросли. Его не было около минуты. Я ждал.
Потом откуда-то издалека до меня донесся трубный рев слона. Я медленно повернулся и,
попав под садовый дождик, прислушался. Где-то уже поближе лев открыл огромную, как улей,
пасть, издал мощный рык и словно изрыгнул рой убийц. Стадо антилоп и газелей пронеслось
мимо, как порыв летнего ветра; поднимая пыль, они стучали копытами по высохшей земле, и
мое сердце устремлялось вслед за ними.
Внезапно на тропинке появился Крамли; он широко улыбался, как мальчишка, который то
ли гордится, то ли смущен своей безумной выдумкой, до этой минуты не известной никому. Он
покряхтывал и двумя новыми банками пива показывал вверх на шесть звуковых систем в виде
рожков лилий, подвешенных в кронах деревьев, словно большие темные цветы. Оттуда-то
антилопы, газели и зебры защищали нас от безымянных зверей, обитающих за забором бунгало.
Слон громко протрубил еще раз, и это меня доконало.
- Африканские записи, - объяснил Крамли, а мог бы и не объяснять.
- Потрясающе! - воскликнул я. - А это что?
Мне почудились десять тысяч африканских фламинго, которых пять тысяч дней назад,
когда я был еще школьником, Мартин и Оса Джонсоны перевозили с пресноводной лагуны,
возвращаясь на самолете к нам в Калифорнию, чтобы рассказать простым людям невероятные
истории об африканских гну и о своих приключениях в Африке.
И тут я вспомнил.
В тот день, когда мне пришлось бежать со всех ног, чтобы успеть послушать Мартина
Джонсона, он погиб в авиакатастрофе возле самого Лос-Анджелеса.
А сейчас в этих райских кущах, в убежище Элмо Крамли, я увидел птиц Мартина
Джонсона. И мое сердце взмыло вместе с ними. Я посмотрел на небо и спросил:
- Что вы собираетесь делать, Крамли?
- Ничего, - ответил он. - Старушка с канарейками будет жить вечно. Можете держать
пари.
- Денег нет, - ответил я.
Когда в тот день, ближе к вечеру, появились утопленники, это, конечно, многим
испортило пикники, которые устраивались на пляже. Люди негодовали, складывали свои
корзины и уходили домой. Разгневанные женщины и раздраженные мужчины призывали назад
собак, упрямо стремившихся к берегу смотреть на странных людей, неподвижно лежавших у
самой воды. Детей уводили с пляжа и отсылали домой, категорически запрещая впредь даже
приближаться к таким своеобразным незнакомцам.
Ведь утопленники - тема запретная. Как о сексе, говорить о них не принято. Поэтому,
если утопленник осмеливался прибиться к берегу, он сразу, будь то мужчина или женщина,
становился persona non grata "Нежелательная особа (лат.).". Дети еще могли кинуться к
утонувшему, замышляя какие-то свои мрачные церемонии, но леди, остававшиеся на берегу,
после того как семьи, собрав свои пожитки, поспешно удалялись, раскрывали зонтики от
солнца и демонстративно поворачивались к океану спиной, словно кто-то, запыхавшись в
волнах, окликал их. И ничто из почерпнутого в статьях Эмили Пост не могло помочь бедным
леди в этой ситуации. Все обстояло очень просто: погибший любитель серфинга появлялся без
приглашения, без разрешения и даже без предупреждения, как незваный родственник, и его
приходилось быстрой трусцой поспешно перетаскивать в таинственные ледники подальше от
пляжа.
Но не успевали унести одного неожиданно появившегося из воды незнакомца, как
раздавались детские крики:
- Мамочка, смотри! О, только посмотри!
- Уходи! Сейчас же убирайся оттуда! И вы слышали топот ног, убегавших от
выброшенных на берег еще теплых фугасных бомб.
Возвращаясь от Крамли, я слышал об этих незваных визитерах - об утопленниках.
Мне очень не хотелось уходить с солнца, которое, казалось, всегда светило в саду у
Крамли.
Возвращение на берег напоминало переезд в другую страну. Приполз туман, как будто
радуясь любым плохим новостям, распространявшимся на пляже. Утопленники не
интересовали полицию: они не были связаны с ночными происшествиями или неожиданными
мрачными находками в каналах, чмокающих деснами всю ночь напролет. Это был просто
мусор, выброшенный приливной волной.
Сейчас берег опустел. И ощущение пустоты еще усилилось, когда я окинул взглядом
старый венецианский пирс.
- Плохой рис! - услышал я чей-то шепот. Это прошептал я.
Прошептал старое китайское заклинание, которое выкрикивают на полях, чтобы
обеспечить хороший урожай, защитить его от разрушительной воли злых, завистливых богов.
- Плохой рис...
Потому что на длинную змею все-таки наступили.
Ее все- таки растоптали.
"Русские горки" на
...Закладка в соц.сетях
