Жанр: Детектив
Смерть - дело одинокое
...друг появляется солнце, недоумевая, чего это
все так расстроены, старушки морят крыс у каналов и возвращаются к своему бренди.
Во время сорокадневного цикла туманная сирена, затерянная где-то в заливе,
безостановочно воет и воет, пока всем не начинает мерещиться, будто на местном кладбище
зашевелились покойники. А поздно ночью под неумолчный вой сирены ваше подсознание
посылает вам образ какого-то древнего земноводного существа, - оно плавает далеко в океане,
тоскуя, быть может, только о солнце. Все умные животные перемещаются на юг. А ты
остаешься на холодном песке с молчащей пишущей машинкой, с пустым счетом в банке и с
постелью, теплой лишь с одной стороны. Ты ждешь, что земноводный зверь всплывет
когда-нибудь ночью, пока ты спишь. Чтобы от него отделаться, ты встаешь в три часа ночи и
пишешь о нем рассказ, но он лежит у тебя годами, в журналы его не посылаешь, боишься. Не
"Смерть в Венеции" следовало назвать свой роман Томасу Манну , а "Невостребованность в
Венеции".
Правда все это или игра воображения, но умные люди предпочитают селиться как можно
дальше от океана. Территория, контролируемая венецианской полицией, кончается там же, где
кончается туман, - где-то в районе Линкольн-авеню.
У самой границы района, подвластного венецианской полиции и венецианской непогоде,
находится сад, который я видел всего один или два раза.
С улицы невозможно было судить, есть ли в этом саду дом. Сад так густо зарос кустами,
деревьями, тропическими растениями, пальмами, тростником и папирусами, что прокладывать
себе путь через эти заросли пришлось бы с помощью топора. В глубь сада вела не мощеная
дорожка, а лишь протоптанная тропинка. Однако дом там все-таки был, он тонул в доходящей
до подбородка траве, которую никто никогда не косил, и стоял так далеко от улицы, что казался
барахтающимся в нефтяной яме слоном, конец которого близок. Почтового ящика здесь не
было. Почтальону приходилось бросать газеты прямо в сад и удирать, пока никто не выскочил
из джунглей и не напал на него.
Летом из этого зеленого заповедника доносился запах апельсинов и абрикосов. А если не
апельсинов и абрикосов, то кактусов, эпифиллюмов или цветущего жасмина. Здесь никогда
не стрекотала газонокосилка. Не свистела коса. Сюда не добирался туман. Здесь, на границе с
вечными в Венеции сырыми сумерками, дом благоденствовал среди лимонов, которые сияли,
как свечки на рождественской елке.
Временами, когда вы проходили мимо, вам чудилось, будто вы слышите, как в саду,
словно по равнине Серенгети , топая, бегает окапи ; казалось, что на закате в небо взмывают
тучи фламинго и кружатся над садом живым огнем.
Вот это- то место, где природа так мудро распоряжается погодой, и облюбовал себе,
ублажая свою всегда наполненную солнцем душу, человек лет сорока с небольшим, рано
начавший лысеть, со скрипучим голосом. А работал он у океана, вдыхая туман, и по роду
работы ему приходилось разбираться с нарушением законов и таможенных правил, а иногда и
со смертями, которые могли обернуться убийствами.
И звали этого человека Элмо Крамли.
Я нашел его и его дом благодаря прохожим, которые, выслушав мои вопросы, кивали и
показывали, куда идти.
Все как один они сходились на том, что каждый вечер, довольно поздно, приземистый
детектив легкими шагами вступает в эти зеленые джунгли и скрывается там под шум крыльев
слетающих вниз фламинго и тяжело поднимающихся на ноги гиппопотамов.
"Как мне быть? - думал я. - Встать на краю этих диких зарослей и выкрикивать его
имя?"
Но Крамли окликнул меня сам:
- Господи помилуй, неужто вы?
Когда я появился у его ворот, он как раз выходил из своих райских кущ по тропинке,
заросшей сорняками.
- Я.
Пока детектив продвигался по едва заметной тропинке, мне казалось, я слышу те же
звуки, которые мне чудились, когда я проходил мимо: вот скачут газели Сетон-Томпсона , вот
в панике разбегаются полосатые, как кроссворд, зебры, а вот ветер приносит запах золотистой
мочи - это львы.
- Сдается мне, - проворчал Крамли, - мы сыграли эту сцену еще вчера. Пришли
извиниться? Раздобыли материалы похлеще и посмешней?
- Если вы остановитесь и выслушаете... - начал я.
- Ну и голос у вас, доложу я вам! Недаром одна моя знакомая, что живет в трех
кварталах от места, где вы нашли труп, говорит, что ее кошки до сих пор не вернулись домой
- так вы напугали их в ту ночь своими воплями. Ладно. Я стою. И что?
При каждом его слове мои кулаки все глубже уходили в карманы спортивной куртки.
Почему-то я никак не мог их вытащить. Уткнув подбородок в грудь, отведя глаза, я старался
собраться с духом.
Крамли посмотрел на часы.
- В ту ночь у меня за спиной в трамвае кто-то стоял! - внезапно закричал я. - Это он
засунул старика в львиную клетку.
- Тише, тише! С чего вы так решили? Кулаки задвигались у меня в карманах, сжались
еще сильнее.
- Я чувствовал, как он протягивает ко мне руки. Чувствовал, как шевелятся его пальцы,
словно умоляют. Он хотел, чтобы я обернулся и увидел его. Ведь убийцы все хотят, чтобы их
обнаружили?
- Да, по мнению халтурщиков, выдающих себя за психологов. Чего ж вы на него не
поглядели?
- С пьяными стараешься не встречаться глазами. Еще усядутся рядом, начнут дышать на
тебя.
- Верно. - Крамли позволил себе проявить некоторую заинтересованность. Он вытащил
кисет, бумагу и стал сворачивать сигарету, намеренно не глядя на меня. - И что?
- Слышали бы вы его голос! Тогда поверили бы. Господи, да он был точь-в-точь тень
отца Гамлета, взывающая из могилы: "Помни обо мне!" Но этот-то просто молил: "Посмотри
на меня! Узнай меня! Арестуй!"
Крамли закурил и сквозь дым взглянул на меня.
- Да от его голоса я за несколько секунд состарился на десять лет, - продолжал я. - В
жизни не был так уверен, что моя интуиция меня не обманывает.
- Интуиция есть у всех. - Крамли изучал свою сигарету, словно не мог решить,
нравится она ему или нет. - И бабушки у всех сочиняют рекламные стишки к пшеничным и
прочим хлопьям и долдонят их целыми днями, так что руки чешутся прибить старушек.
Каждый дурак воображает, будто он может с успехом совмещать в себе поэта, сочинителя
песенок и сыщика-любителя. Знаете, о чем вы напомнили мне, сынок? О том, как целое
скопище идиотов атаковало Александра Попа , размахивая своими поэмами, романами,
очерками и требуя у него совета. Поп в конце концов разъярился и написал "Опыт о критике".
- Вы знаете Попа?
Крамли сокрушенно вздохнул, бросил сигарету и наступил на нее.
- А по-вашему, детективы - это легавые и мозги у них как замазка? Что же до Попа...
Господи! Да я еще юнцом читал его по ночам под одеялом, чтобы мои не подумали, будто я
спятил. А теперь прочь с дороги!
- Вы хотите сказать, что я зря стараюсь? - воскликнул я. - И даже не попытаетесь
спасти старика? И сам вспыхнул, услышав свои слова.
- Я имею в виду...
- Знаю, что вы имеете в виду, - терпеливо проговорил Крамли.
Он смотрел вдоль улицы, словно видел там, вдалеке, мой дом, письменный стол и
машинку на нем.
- Вы зациклились на какой-то удачной мысли, вернее, вообразили, что она удачная. И
вас залихорадило. Наверно, вам сейчас хочется только одного: вскочить в большой красный
трамвай, поймать этого пьяницу и задержать его. Но если вы и вскочите туда, его там не
окажется, а если окажется, то выяснится, что это не тот пьяница или вы его просто не узнаете.
Вот вы и сбиваете пальцы в кровь, колотя по клавишам своего "Ундервуда", ведь материал
"идет здорово", как говорит Хемингуэй, а ваша интуиция отрастила такие щупальца -
чувствительней не бывает! Но все это бредни, и я не дам за них даже трех центов.
Крамли стал обходить свою машину, в точности как во время нашей вчерашней
катастрофической встречи.
- Нет, нет, постойте! - закричал я. - Не вздумайте снова удрать! Да вы..., знаете..., что
с вами? Вы просто ревнуете!
Крамли так круто повернул голову, что она чуть не оторвалась.
- Я..., что?!
Мне показалось даже, что его рука дернулась к револьверу, которого не было.
- И..., и... - совсем запутался я. - У вас все равно ничего не выйдет!
Моя наглость потрясла его. Он вытянул шею и уставился на меня поверх машины.
- Не выйдет что?
- Что бы вы ни затеяли! Ничего не получится! - выкрикнул я.
И сам онемел от изумления. Не помню, чтобы я когда-нибудь так орал на кого-то. В
школе я был пай-мальчиком и тихоней. Стоило кому-то из учительниц нахмурить брови, и я
замирал. А тут пожалуйста...
- Пока вы не научитесь, - начал я, запинаясь и заливаясь краской, - пока не научитесь
прислушиваться к желудку, а не к голове...
- Смотри "Философские советы своенравным сыщикам". - Крамли прислонился к
машине, словно без нее он тут же грохнулся бы наземь. Фыркнув, он прикрыл рот ладонью и,
давясь от смеха, пробормотал:
- Продолжайте.
- Да вы же не хотите слушать.
- Давненько мне не приходилось смеяться от души, малыш.
Губы у меня снова склеились, я закрыл глаза.
- Продолжайте, - уже мягче сказал Крамли.
- Просто, - медленно начал я, - я уже давно понял, что чем больше думаю, тем хуже у
меня идет работа. Все считают, что нужно думать целыми днями. А я целыми днями чувствую
и запоминаю, пропускаю через себя и записываю, а обдумываю все это в конце дня.
Обдумывать надо потом.
Лицо Крамли как-то странно засветилось. Он склонил голову набок, поглядел на меня,
потом склонил ее на другой бок, точь-в-точь обезьяна в зоопарке, когда она смотрит на вас
сквозь прутья клетки и гадает, что это за диковинный зверь там, снаружи?
Затем, ни слова не говоря, не засмеявшись, даже не улыбнувшись, Крамли уселся в
машину, спокойно включил зажигание, мягко нажал на газ и медленно, очень медленно
тронулся с места.
Проехав ярдов двадцать, он затормозил, немного подумал, дал задний ход, повернулся,
чтобы посмотреть на меня, и закричал:
- Святый Боже Иисусе! А доказательства? Черт вас побери! Доказательства где?
И я с такой поспешностью вытащил из кармана правый кулак, что чуть не разорвал
куртку.
Я выставил кулак вперед и наконец-то разжал дрожащие пальцы.
- Вот одно, - сказал я. - Вам известно что-нибудь про это? Нет. А мне известно? Да.
Знаю я, кто этот старик? Знаю. А вы знаете его фамилию? Нет!
Крамли положил голову на скрещенные на руле руки и вздохнул.
- Ладно. Выкладывайте.
- Это, - начал я, глядя на комочки мусора в руке, - это маленькие А, крошечные Б и
тоненькие В. Целый алфавит, буквы, выбитые компостером из трамвайных билетов... Вы
ездите на машине и давно всего этого не видели. А я, бросив ролики, только и делаю, что хожу
пешком или езжу на трамвае. Я в этих бумажках по самые уши!
Крамли медленно поднял голову, стараясь не выказывать своего интереса и нетерпения.
Я продолжал:
- Этот старик всегда набивал такими бумажками свои карманы на трамвайной остановке.
Он разбрасывал их, как конфетти, в канун Нового года и в июле и кричал: "Счастливого
Четвертого июля!" Когда я увидел, как вы выворачиваете карманы этого бедняги, я сразу
понял, что знаю, кто это. Ну, что скажете?
Наступило долгое молчание.
- Черт! - Казалось, Крамли молится про себя: глаза у него закрылись, как мои всего
минуту назад. - Помоги мне, Господи! Садитесь.
- Что?
- Садитесь, черт побери! Придется вам доказать то, что вы сейчас сказали. Вы думаете, я
идиот?
- Да. То есть, я хочу сказать, нет. - Я с трудом открыл дверцу, так как все еще прятал
левый кулак в кармане. - А вот эти водоросли сегодня ночью кто-то оставил возле моих
дверей и...
- Заткнитесь и возьмите карту.
Машина рванулась вперед.
Я вскочил в нее в последний момент и порадовался, что успел застегнуть ремень.
Мы с Элмо Крамли вошли в пропахшее табаком помещение, где днем всегда было темно,
как на чердаке.
Крамли взглянул на пустующее место между стариками, - они клонились друг к другу,
словно высохшие плетеные стулья.
Крамли шагнул вперед и, протянув руку, показал им слипшиеся буквы-конфетти.
У стариков было уже два дня, чтобы собраться с мыслями и подумать о пустующем
между ними месте.
- Сукин сын, - прошептал кто-то из них.
- Если коп, - проговорил другой, блеснув глазами на бумажную массу в руке
Крамли, - если коп показывает мне это - значит, он нашел это в карманах Уилли. Хотите,
чтобы я его опознал?
Двое других стариков отвернулись от говорившего, как будто он сказал что-то
неприличное.
Крамли кивнул.
Старик трясущимися руками оперся о трость и стал подниматься. Крамли попытался было
ему помочь, но старик наградил его таким яростным взглядом, что детектив отступил.
- Обойдусь!
Старик с силой застучал палкой по деревянному полу, словно хотел наказать его за плохие
новости, и скрылся за дверью.
Последовав за ним, мы очутились в дымке, дожде и тумане, то бишь в Венеции, на юге
Калифорнии, где Бог только что выключил свет.
Старику, когда мы входили в морг, было восемьдесят два года, когда выходили - не
меньше ста десяти, он даже не мог больше опираться на трость. Глаза погасли, и он не стал
отбиваться, когда мы помогали ему добраться до машины. Не умолкая, он причитал:
- Боже мой, Боже мой, кто же это его так безобразно обстриг? И когда? - Он нес
чепуху, чтобы хоть как-то отвлечься. - Это вы умудрились? - восклицал он, ни к кому не
обращаясь. - Кто это сделал? Кто?
Я знал, но ничего не сказал. Мы вытащили старика из машины и подвели к тому месту на
холодной скамье, где он сидел всегда и где его ждали другие старики, делая вид, будто не
заметили нашего возвращения. Они сидели, устремив глаза кто в потолок, кто в пол, им не
терпелось, чтобы мы ушли, а они смогли бы решить, как поступить - отвернуться от
изменника, каким стал для них их старый друг, или придвинуться к нему поближе и согреть
своим теплом.
Мы с Крамли пребывали в глубоком молчании, пока ехали к дому, где продавались
канарейки. К дому все равно что пустому.
Я остался за дверью, а Крамли зашел в комнату старика взглянуть на голые стены и
прочесть бесконечно повторявшееся имя "Уильям, Уилли, Уилл, Билл, Смит, Смит, Смит",
нацарапанное стариком в надежде обрести бессмертие.
Выйдя, Крамли оглянулся на удручающе пустую комнату.
- Господи Боже, - пробормотал он.
- Вы прочли, что написано на стене?
- Прочел все. - Крамли огляделся и с неудовольствием осознал, что так и не отошел от
двери и смотрит в комнату. - "Он стоит в холле". Кто там стоял? - Крамли обернулся и
смерил меня взглядом. - Вы?
- Вы же знаете, что не я, - сказал я, попятившись.
- Полагаю, я мог бы арестовать вас за взлом и проникновение.
- Но вы этого не сделаете, - нервно ответил я. - Эта дверь и все двери в доме не
запираются годами. Любой может войти. Кто-то и вошел.
- Откуда я знаю, что это не вы нацарапали своим собственным ногтем эти чертовы слова
на стене для того только, чтобы у меня волосы встали дыбом и чтобы я поверил в вашу
абракадабру?
- Почерк на стене дрожащий - ясно, что царапал старик.
- Вы могли подумать об этом заранее и подделать каракули.
- Мог, но не подделал. Боже мой, что нужно, чтобы убедить вас?
- Больше, чем мурашки у меня на коже, вот что я вам скажу.
- Тогда, - я снова засунул руки в карманы и сжал кулаки, водоросли все еще были
спрятаны и ждали своего часа, - тогда остальное наверху. Поднимитесь. Посмотрите сами. А
когда спуститесь, расскажете, что увидели.
Крамли склонил голову набок, снова по-обезьяньи посмотрел на меня, вздохнул и стал
медленно подниматься по лестнице, словно старый продавец обуви, несущий по сапожной лапе
в каждой руке.
На площадке он долго стоял, как лорд Карнарвон перед гробницей Тутанхамона. Потом
вошел. Мне казалось, я слышу, как призраки старых птиц шелестят крыльями, рассматривая
его. Слышу шепот мумии, встающей из речного песка. Но это встрепенулась у меня в душе
старая подружка - муза, жаждущая сенсаций.
На самом же деле я слышал, как Крамли ступает по песку, покрывавшему пол в комнате
старухи и заглушавшему его шаги. Вот он дотронулся до клетки - раздался металлический
звон. Потом я услышал, как он наклоняется, чтобы ухом уловить ветер времени, доносящийся
из пересохшего изболевшегося рта.
И под конец я услышал произнесенное шепотом имя, нацарапанное на стене,
произнесенное дважды, трижды, как будто старушка с канарейками иероглиф за иероглифом
разбирала египетские письмена.
Когда Крамли с усталым лицом спустился, он выглядел так, будто сапожные лапы
переместились ему в желудок.
- Бросаю это дело! - заявил он. Я ждал.
- "Восшествие Хирохито на престол", - процитировал Крамли старую газету, которую
только что увидел на дне клетки.
- Аддис-Абеба? - добавил я.
- Неужели это и впрямь было так давно?
- Теперь вы все видели своими глазами, - сказал я. - Что же вы думаете?
- Что я могу думать?
- А вы не прочитали по ее лицу? Не заметили?
- Чего?
- Она следующая.
- Что?
- Да это же ясно по ее глазам. Она знает, что кто-то стоит в холле. Он поднимается к ее
комнате, но не входит, а она просто ждет и молит, чтобы вошел. Меня холод пробирает, не могу
согреться.
- То, что вы оказались правы насчет бумажного мусора и трамвайных билетов, то, что
нашли, где жил старик, и установили, кто он, еще не делает вас чемпионом по гаданию на
картах таро. Вас, значит, холод пробирает? Меня тоже. Только из ваших подозрений и моего
озноба каши не сваришь, особенно если крупа отсутствует!
- Вы не пришлете сюда полицейского? Ведь через два дня ее не станет.
- Если мы начнем приставлять полицейского к каждому, кому суждено умереть через
два дня, у нас больше не будет полиции. Вы хотите, чтобы я учил моего шефа, как ему
распоряжаться своими людьми? Да он спустит меня с лестницы и мой жетон отправит следом.
Поймите же - она никто, мне противно это говорить, но так считает закон. Будь она хоть
кем-то, может, мы и поставили бы охрану...
- Тогда я сам.
- Думайте, что говорите. Вам ведь когда-то понадобится поесть или поспать. Вы не
сможете торчать здесь неотлучно. В первый же раз, когда вы побежите за сосиской, он, кто бы
это ни был, если действительно он существует, войдет. Она чихнет, и ей конец. Да не приходит
сюда никто! Просто ветер по ночам гоняет комки шерсти и волос. Сначала это услышал старик,
теперь - миссис Канарейка.
Крамли перевел взгляд на длинную темную лестницу, туда, где уже не пели птицы, не
было весны в горах, бездарный органист в незапамятном году не аккомпанировал своим
маленьким желтым певцам.
- Дайте мне время подумать, малыш, - сказал Крамли.
- И дать вам время стать соучастником убийства.
- Опять вы за свое. - Крамли с такой силой распахнул дверь, что петли взвыли. - И как
это получается, что вы мне почти что нравитесь и тут же я злюсь на вас, как черт?
- Кто же в этом виноват?
Но Крамли уже ушел.
Крамли не звонил двадцать четыре часа.
Стиснув зубы так, что они чуть не начали крошиться, я взнуздал свой "Ундервуд" и
стремительно загнал Крамли в каретку.
"Говори!" - напечатал я.
- Как получилось, - отозвался Крамли откуда-то изнутри моей чудесной машинки, -
что вы мне то нравитесь, то я злюсь на вас, как черт?
Потом машинка напечатала: "Я позвоню вам, когда старушка с канарейками умрет".
Как вы понимаете, я еще много лет тому назад липкой лентой приладил к своему
"Ундервуду" две бумажки. На одной значилось: "ПРИЕМ СПИРИТИЧЕСКИХ ПОСЛАНИЙ",
на другой крупными буквами было выведено: "НЕ ДУМАЙ'"
Я и не думал. Я просто давал возможность приспособлению для приема спиритических
посланий стучать и клацать.
"Сколько еще мы вместе будем биться над этой загадкой?"
"Загадка? - ответил Крамли. - Загадка - это вы".
"Согласны вы стать персонажем моего романа?"
"Уже стал".
"Тогда помогите мне".
"И не рассчитывайте. Дохлое дело".
"Черт побери!"
Я вытащил лист из машинки. И тут зазвонил мой личный телефон на заправочной
станции.
Мне показалось, что до будки я бежал миль десять, думая: "Это Пег!"
Все женщины, с которыми меня сводила жизнь, были либо библиотекаршами, либо
учительницами, либо писательницами, либо продавали книги. Пег совмещала по крайней мере
три из этих профессий, но сейчас она была далеко, и это приводило меня в отчаяние.
Живя все лето в Мехико, она занималась испанской литературой, учила язык, ездила в
поездах с коварными пеонами и в автобусах с безмятежными нахалами, писала мне пылающие
любовью письма из Тамазунхале и скучающие - из Акапулько, где солнце было яркое, а умы
местных жиголо яркостью отнюдь не поражали, во всяком случае, не поражали Пег -
поклонницу Генри Джеймса и консультантшу по Вольтеру и Бенджамину Франклину . Она
повсюду таскала корзинку для завтрака, набитую книгами. Я часто думал, что, наверно, за
ужином вместо сандвичей она закусывает братьями Гонкур .
Пег.
Раз в неделю она звонила мне из какого-нибудь заброшенного городка, славного своей
церковью, или из большого города, то только что выбравшись из катакомб с мумиями в
Гуанахуато , то едва успев отдышаться после спуска с Теотихуакана , и мы в течение трех
быстро проносящихся минут слушали, как бьются наши сердца, и твердили друг другу все те
же глупости - это была своего рода литания, всегда сладостная, сколько бы раз мы ее ни
повторяли и как бы долго она ни тянулась.
Каждую неделю, когда Пег звонила мне, над телефонной будкой сияло солнце.
И каждую неделю, как только разговор заканчивался, солнце скрывалось, наползал туман.
Мне хотелось бежать и скорее натянуть на голову одеяло. А вместо этого я насиловал свою
машинку, выстукивая на ней скверные поэмы или рассказы - например, про марсианскую
жену, тоскующую по любви и воображающую, как с неба сваливается землянин, чтобы увезти
ее с собой, а его, перенесшего ради нее столько злоключений, убивают.
Пег.
Несколько недель, учитывая мою бедность, мы разыгрывали с ней старый телефонный
трюк. Телефонистка, звонившая из Мехико, вызывала меня по имени.
- Кого? - спрашивал я. - Что, опять? Оператор, говорите громче!
Я слышал, как где-то далеко дышит Пег. Чем больше я нес всякую чепуху, тем дольше
длился разговор.
- Минуточку, оператор, повторите, кто нужен. Телефонистка повторяла мое имя.
- Сейчас посмотрю, здесь ли он. А кто его спрашивает?
Из- за двух тысяч миль быстро откликался голос Пег:
- Скажите, это Пег. Пег.
Я делал вид, будто ухожу и возвращаюсь.
- Его нет. Перезвоните через час.
- Через час! - эхом отзывалась Пег. Щелчок, гудок, шум, она исчезала.
Пег.
Я вскочил в будку, сорвал трубку с крючка.
- Да? - завопил я.
Но это была не Пег.
Молчание.
- Кто это? - спросил я.
Молчание. Но кто-то там был, и вовсе не за две тысячи миль от меня, а совсем близко. Я
ясно слышал, как у кого-то, кто молчал на другом конце провода, воздух посвистывает в
ноздрях и во рту.
- Ну? - потребовал я.
Молчание. И звук, который слышишь, когда кто-то ждет у телефона. Кто бы там ни ждал,
рот у него был открыт, он дышал в самую трубку. Шепот, шелест.
"Господи, - подумал я. - Ведь не мог же тот хриплый из трамвая вызвать меня в
телефонную будку. В телефонные будки не звонят. Никто не знает, что эта будка служит мне
личным телефоном".
Молчание. Вдох. Молчание. Выдох.
Клянусь, холодный воздух от шелеста из трубки заморозил мне ухо.
- Ну спасибо, - сказал я.
И повесил трубку.
Не успел я перейти через дорогу, а я бежал, закрыв глаза, как телефон зазвонил снова.
Я застыл посреди улицы, уставившись на будку, боясь дотронуться до трубки, боясь снова
услышать лишь чье-то дыхание.
Но чем дольше я стоял, рискуя, что меня задавят, тем больше звонки из телефонной будки
казались мне звонками с кладбища, похоронными звонками, сулившими плохие вести, как
зловещие телеграммы. Пришлось вернуться и снять трубку.
- Она еще жива, - услышал я чей-то голос.
- Кто? Пег? - взвыл я.
- Спокойнее, - сказал Элмо Крамли. Я привалился к стене будки, ловя ртом воздух.
Наконец успокоился, но разозлился.
- Это вы только что звонили? - задыхаясь, спросил я. - Откуда вы знаете этот номер?
- Да каждый в этом проклятом городе слышал, как заливается этот телефон, и видел, как
вы к нему несетесь.
- Ну и кто же еще жив?
- Старушка с канарейками. Я проверил вчера поздно вечером.
- Так то вчера.
- Но, черт побери, я звоню вам не поэтому. Вечером приходите ко мне домой. Я сдеру с
вас шкуру.
- Почему?
- Что вы делали возле моего дома в три часа ночи?
- Я?!
- Лучше позаботьтесь о хорошем алиби, вот что. Не люблю, когда за мной следят. Буду
дома около пяти. Если быстро оправдаетесь, может быть, получите пиво. А будете таращить
глаза, выгоню под зад коленкой.
- Крамли, - взвыл я.
- Извольте явиться. - Он повесил трубку.
Я медленно побрел к дому.
Телефон зазвонил снова.
Пег!
Или тип с леденящим дыханием?
Или Крамли издевается?
Я со страхом распахнул дверь, вбежал в квартиру, захлопнул дверь за собой и тут же с
мучительной тщательностью вставил в "Ундервуд" чистый белый лист, предназначенный для
Элмо Крамли, и заставил его говорить мне только приятное.
На Венецию спустилось не меньше десяти тысяч тонн тумана, он подступил к моим окнам
и проник ко мне в комнату сквозь щели под дверью.
Каждый раз, когда у меня в душе наступает сырой и безрадостный ноябрь, я знаю: пришло
время уйти подальше от океана и найти кого-нибудь, кто бы меня подстриг.
В самой стрижке есть что-то, успокаивающее кровь, умиротворяющее сердце и
исцеляющее нервы.
И потом, у меня в мозгу все еще звучал голос старика, с трудом выбирающегося из морга:
"Боже мой, Боже мой, кто же это его так безобразно обстриг?"
Разумеется, в этом безобразии был повинен Кэл. Так что у меня имелось несколько
причин нанести ему визит. Кэл - самый плохой брадобрей в Венеции, а может быть, и в целом
мире. Но дешевый! Он так и влечет к себе сквозь волны тумана, ждет, бряцая своими тупыми
ножницами, грозно размахивая жужжащей, словно шмель, электрической машинкой для
стрижки, от которой бедные писатели и другие ничего не подозревающие заходящие к нему
клиенты теряют дар речи и впадают в шок.
"Кэл, - думал я, - откромсай-ка эту тьму. Покороче спереди. Чтобы все видеть.
Покороче на висках. Чтобы все слыш
...Закладка в соц.сетях
