Жанр: Детектив
Смерть - дело одинокое
...ать. Покороче на затылке. Чтобы чувствовать, как ко мне
подбираются сзади.
Покороче!"
Но к Кэлу я сразу не попал.
Когда я вышел из дому в туман, по Уиндворд-авеню как раз двигался парад громадных
темных слонов. То есть, точнее говоря, медленно плыла процессия тяжелых черных грузовиков
с громоздящимися на них гигантскими кранами и еще какими-то механизмами.
Оглушительно грохоча, они направлялись на пирс с намерением снести его до основания
или хотя бы начать сносить. Слухи о скором конце пирса ходили по городу уже не один месяц.
И вот час пробил. А может быть, пробьет завтра утром. Самое позднее.
У меня еще оставалось время до того, как нужно будет идти к Крамли.
Да и Кэл не был самой соблазнительной приманкой.
Грохоча и гремя железом, слоны, сотрясая землю, двигались по пирсу, чтобы пожрать
аттракционы и лошадок с карусели.
Ощущая себя старым русским писателем, неизлечимо влюбленным в свирепые зимы и
бешеные метели, как я мог поступить? Только последовать за машинами.
К тому времени, как я дошел до пирса, часть грузовиков уже сгрудилась на песке, готовая
двинуться к самой воде и подбирать там мусор, который будут перебрасывать через
ограждение. Другие по гниющим доскам направились в сторону Китайского квартала,
поднимая тучи древесной пыли.
Я шел за ними, чихал и вытирал нос бумажным платком. С моей простудой следовало бы
остаться дома, но перспектива лежать в постели, думая только о дожде, мороси и тумане,
пугала меня.
Дойдя до середины пирса, я остановился, меня вдруг поразила собственная слепота: здесь
собралось столько людей, которых я постоянно видел, но, оказывается, совсем не знал.
Половина аттракционов уже была заколочена свежеоструганными сосновыми досками.
Кое-какие еще оставались открытыми и ждали непогоды, когда посетители снова примутся
швырять обручи и сбивать молочные бутылки. Возле нескольких киосков толпились молодые
люди, казавшиеся постаревшими, и старики, которые выглядели старше своих лет. Все они не
сводили глаз с грузовиков, рычавших в конце пирса у самой воды, готовых добросовестно и с
полным рвением уничтожить шестьдесят лет прошедшей жизни.
Я смотрел по сторонам и ловил себя на мысли, что редко заглядывал за теперь уже
упавшие и валявшиеся на земле двери и не заходил в скатанные палатки, прикрытые досками.
У меня снова возникло ощущение, будто за мной следят, и я обернулся.
Большой завиток тумана плыл вдоль пирса, он проигнорировал меня и поплыл дальше.
Верь после этого своим ощущениям!
Здесь, на середине пирса, стоял потемневший домишко, мимо которого я ходил лет
десять, но ни разу не видел, чтобы шторы на окнах были подняты.
Сегодня впервые за все время окна оказались незанавешены.
Я заглянул внутрь.
"Боже, - изумился я, - да тут целая библиотека!"
Я быстро подошел к окну, думая о том, сколько еще таких библиотек прячется на пирсе
или затерялось на старых улочках Венеции.
Остановившись под окном, я вспоминал вечера, когда за шторами горел свет и мне
чудились призрачные очертания чьей-то руки, листающей страницы невидимой книги,
слышался голос, шепчущий какие-то слова, читающий стихи, рассуждающий о тайнах
вселенной. Мне казалось, что это писатель, боящийся сказать все, что думает, или актер,
докатившийся до амплуа привидений, король Лир, почти выживший из ума, но зато имеющий
двойной комплект подлых дочек.
Но сейчас, в полдень, шторы были подняты. В комнате еще горел слабый свет, в ней
никого не было, я разглядел письменный стол, кресло и старомодную, довольно большую
кожаную кушетку. Вокруг кушетки, со всех сторон, до самого потолка громоздились горы,
башни, бастионы книг. Наверно, их было здесь не меньше тысячи, распиханных и наваленных
повсюду, где только можно.
Я отступил от окна и стал рассматривать вывески на дверях и вокруг дверей. Я видел их и
раньше, но лишь скользил по ним глазами.
"КАРТЫ ТАРО", - гласила выцветшая надпись.
Вывеска ниже извещала:
"ХИРОМАНТИЯ".
На третьей печатными буквами было выведено:
"ФРЕНОЛОГИЯ".
А под ней: "АНАЛИЗ ПОЧЕРКА".
И рядом: "ГИПНОЗ".
Я осторожно приблизился к самой двери, там висела совсем маленькая визитная карточка,
прикрепленная чертежной кнопкой над дверной ручкой.
На карточке значилась фамилия владельца:
"А. Л. ЧУЖАК".
А под фамилией карандашом, более четко, чем о продаже канареек, была нацарапана
приписка:
"Практикующий психолог".
Ничего себе! Специалист сразу в шести областях!
Я приложил ухо к дверям и прислушался.
Вдруг до меня донесется, как между отвесными, покрытыми пылью книжными полками
Зигмунд Фрейд шепчет, что, мол, пенис - это всего лишь пенис, а вот сигара - это дело
стоящее? Или вдруг я услышу, как умирает Гамлет, увлекая всех за собой, как Вирджиния
Вулф" , словно утопившаяся Офелия, растянувшись на кушетке, чтобы обсохнуть,
рассказывает свою печальную историю? Услышу, как шелестят карты таро? Как скрипят перья?
Увижу, как ощупывают головы, словно дыни-канталупы?
"Загляну- ка еще раз", -решился я.
И снова посмотрел в окно, но увидел только пустую кушетку с вмятиной посредине,
оставшейся от множества тел. Это было единственное ложе. Значит, ночью на нем спал А. Л.
Чужак. А днем, выходит, на него ложились посетители, оберегающие свои души, словно
хрупкое стекло? В моей голове это не укладывалось.
Однако прежде всего меня занимали книги. От них не только полки ломились, ими была
битком набита даже ванна, которую я смог разглядеть за полуоткрытой боковой дверью. Кухни
не было. А если и была, то в холодильнике, без сомнения, хранились бы "Пири на Северном
полюсе" или Бэрд : "Один в Антарктиде"
Видно, А. Л. Чужак мылся в океане, как многие в наших краях, а пировал в сосисочной
Германа, находившейся поблизости.
Поражало меня, правда, не столько это скопище книг - девятьсот, а то и тысяча томов, -
сколько их названия, их темы, мрачные, роковые, устрашающие имена их авторов.
На верхних полках, где всегда царила полнощная тьма, угрюмый Томас Харди
соседствовал с "Закатом и падением Римской империи" Гиббона , злобный Ницше с не
оставляющим надежду Шопенгауэром , а бок о бок с ними стояли "Анатомия меланхолии" ,
Эдгар Аллан По , Мэри Шелли , Фрейд, трагедии Шекспира (комедий видно не было),
маркиз де Сад , Томас де Куинси , "Майн кампф" Гитлера, "Закат Европы" Шпенглера и
так далее и тому подобное...
Был здесь и Юджин О'Нил , и Оскар Уайльд - но только его горькие воспоминания о
тюрьме : ни тебе благоухания сирени, ни соловьиного пения. Чингисхан и Муссолини
подпирали друг друга А на снежных вершинах этих книжных Гималаев теснились книги с
такими названиями: "Самоубийство как ответ", "Темная ночь Гамлета", "Лемминги в море".
На полу лежала "Вторая мировая война", а рядом - "Кракатау - взрыв, прогремевший на
весь мир". Тут же я увидел "Голодающую Индию" и "Встает багровое солнце".
Если пробежать глазами все эти названия, задуматься над ними и, не веря себе, перечитать
их еще раз, то выход остается только один. Как в случае с плохой экранизацией пьесы "Траур к
лицу Элект-Ре" , где самоубийство нанизывается на самоубийство, убийство - на убийство,
инцест - на инцест, на смену шантажу приходят отравленные яблоки, герои падают с лестниц
или наступают на гвозди, смазанные стрихнином, а вы, наглядевшись на все это, в конце
концов фыркаете, закидываете голову и разражаетесь... Хохотом!
- Что вас так рассмешило? - раздался голос у меня за спиной. Я обернулся.
- Я спрашиваю, что вас так рассмешило? Он стоял позади меня, его узкое бледное лицо
оказалось дюймах в шести от кончика моего носа. Человек, спящий на кушетке
психоаналитика. Владелец всех этих книг, предрекающих конец света.
А. Л. Чужак.
- Ну? - потребовал он.
- Это ваша библиотека? - запинаясь, пробормотал я.
А. Л. Чужак выжидательно смотрел на меня.
К счастью, я чихнул - это стерло с моего лица смех и позволило скрыть замешательство
за бумажным носовым платком.
- Простите меня, простите, - заторопился я. - У меня самого всего четырнадцать книг.
Не часто доводится увидеть на пирсе в Венеции Ныо-Йоркскую публичную библиотеку.
В маленьких ярко-желтых лисьих глазах А. Л. Чужака погас гневный огонь. Тощие,
словно проволочная вешалка, плечи обмякли. Жалкие кулачки разжались. Моя похвала
подтолкнула его заглянуть в собственную комнату, он увидел ее чужими глазами, рот
раскрылся.
- Ну и что? - удивленно произнес он. - Да, это мои книги.
Я смотрел сверху вниз на этого человечка, росту в нем было не больше пяти футов, а без
башмаков, наверно, и того меньше. Мной овладело ужасное искушение проверить, не носит ли
он ботинки на трехдюймовых каблуках, но я удержался и, не опуская глаз, глядел на его
макушку. А он даже не заметил моего взгляда - так возгордился множеством литературных
чудовищ, расплодившихся на его мрачных полках.
- У меня пять тысяч девятьсот десять книг, - объявил он.
- Вы уверены, что не пять тысяч девятьсот одиннадцать?
Не отводя внимательного взгляда от своей библиотеки, он холодно спросил:
- А почему вы смеетесь?
- Названия...
- Названия? - Он снова подался к окну и окинул взглядом полки, стараясь обнаружить
веселого предателя, затесавшегося в это собрание книг-душегубов.
- Скажите, - нерешительно начал я, - а нет ли в вашей библиотеке чего-нибудь
летнего, чего-нибудь о ясной погоде, свежем ветерке? Нет ли У вас каких-нибудь веселых книг,
счастливых находок? Ну, скажем, "Солнечные скетчи о маленьком городке" Ликока или,
например, "Солнце - погибель моя", "Добрым старым летом" или "Июньский смех"?
- Нет! - воскликнул Чужак и даже привстал на цыпочки, потом спохватился и
опустился на всю ступню. - Нет...
- А как насчет "Усадьбы Гриль" Ликока , "Гека Финна", "Троих в лодке", "Как зелен
был мой отец", "Записок Пиквикского клуба"? Нет ли Джеймса Бенчли , Джеймса Тербера ,
С.Дж. Перельмана ?...
Я выпаливал эти названия и фамилии, как пулемет. Чужак слушал и как-то съеживался от
моего веселого перечня. Но не прерывал меня.
- А как насчет "Шуток Савонаролы" или "Анекдотов Джека Потрошителя"?... - Я
осекся.
Черный как туча и холодный как лед А. Л. Чужак отвернулся.
- Простите, - сказал я и впрямь почувствовал себя виноватым. - Чего бы мне, по
правде сказать хотелось, так это как-нибудь заглянуть к вам, полистать ваши книги. Если вы,
конечно, позволите.
А. Л. Чужак взвесил мои слова, решил, что я раскаиваюсь, сделал шаг и взялся за ручку
двери своего заведения. Дверь мягко подалась. Он повернулся, оглядел меня своими узкими и
блестящими янтарными глазками, его тонкие пальцы судорожно подергивались.
- А почему бы не сейчас? - предложил он.
- Не могу. А вот позже, мистер...
- Чужак. А. Л. Чужак - консультирующий психолог. Нет, не Чудак, как вы могли бы
подумать и как у нас называют психиатров. Просто Чужак, добрый доктор, лечу заблудших.
Он подражал моей дурашливой интонации, только его жалкая усмешка по сравнению с
моей была как жидкий чай. Я понимал, что она тут же исчезнет, стоит мне в свою очередь
замолкнуть. Я посмотрел поверх его головы.
- Скажите, чего ради вы оставили на дверях старую вывеску насчет карт таро? И еще ту,
насчет френологии и гипноза?...
- А мою вывеску насчет анализа почерка вы почему не упомянули? Кстати, знаете, за
дверью у меня еще одна, о нумерологии. Хотите взглянуть? Будьте моим гостем.
Я уже шагнул вперед, но остановился.
- Заходите, - сказал А. Л. Чужак. - Заходите. - Теперь он улыбался во все лицо,
только улыбка была холодная, как у рыбы, а не дружелюбная, как у собаки - Входите!
При каждом из этих мягких приказов я делал маленький шажок вперед, не сводя
иронического взгляда с вывески о сеансах гипноза, висевшей над головой тщедушного
человечка, и не скрывая своей иронии. Чужак смотрел на меня не мигая.
- Входите, - повторил он, кивая на свои книги, но не глядя на них.
Я чувствовал, что устоять не в силах, хотя и знал, что каждый из томов повествует об
автомобильных авариях, горящих дирижаблях, взрывающихся минах и умственных
расстройствах.
- Иду, - отозвался я.
И в этот самый момент весь пирс содрогнулся. Вдали, там, где конец его тонул в тумане,
по нему ударило какое-то громадное чудовище, будто кит столкнулся с кораблем или "Куин
Мэри" напоролась на старые сваи. Притаившиеся у самого океана железные твари принялись
отдирать доски.
Пирс трясло, тряска, круша доски, вгрызалась в наши тела - в мое и А. Л. Чужака, -
напоминая о бренности и обреченности. Толчки проникали в кровь, сотрясали кости. Мы оба
дергали головами, стараясь сквозь туман рассмотреть вершащееся вдали разрушение. Мощные
удары чуть оттеснили меня от двери. Вокруг все тряслось и колыхалось. А. Л. Чужака
подкидывало на его пороге, как забытую игрушку. И без того бледное лицо сделалось еще
бледнее. Он выглядел как человек, застигнутый землетрясением или обрушившейся на него
приливной волной. Гигантские машины в сотне ярдов от нас снова и снова наносили
сокрушительные удары по пирсу, и на молочно-матовом лбу и щеках А. Л. Чужака, казалось,
множились невидимые глазу трещины. Война началась! Скоро черные танки с грохотом
двинутся по пирсу, уничтожая на своем пути толпу спешащих на сушу беженцев с карнавала, и
А. Л. Чужак не успеет оглянуться, как окажется среди них, когда рухнет его домик, сложенный
из зловещих карт таро.
Мне улыбнулась возможность скрыться, но я не сумел ею воспользоваться.
Чужак снова обратил на меня свой взор, словно я мог спасти его от этой атаки на пирс.
Казалось, он, того и гляди, даже схватит меня за локоть, ища поддержки.
Пирс ходил ходуном. Я закрыл глаза.
Мне почудилось, будто я слышу, как звонит мой заветный телефон. Я чуть не закричал:
"Телефон! Мне звонят!"
Но тут на нас набежала компания мужчин и женщин, с ними было и несколько детей, все
они мчались к берегу, торопились к упиравшемуся в море концу пирса. Бегущих возглавлял
крупный мужчина в черном плаще и честертоновской шляпе.
- Последний полет! В последний день! В последний раз! - выкрикивал он. -
Последняя возможность! Вперед!
- Формтень! - прошептал А. Л. Чужак. Это действительно был он, собственной
персоной - Формтень, единоличный владелец и управляющий старым Венецианским
кинотеатром, стоявшим в самом конце пирса. Не пройдет и недели, как его театр сотрут с лица
земли и останется от него только целлулоидное крошево.
- За мной! - донесся до нас из тумана голос Формтеня.
Я взглянул на А. Л. Чужака.
Он пожал плечами и кивнул, отпуская меня.
Я бросился в туман.
Несмолкающий рев, гром, грохот, медленно нарастающий лязг, скрип, скрежет, будто
чудовищная сороконожка-робот в кошмаре взбирается на гору, на вершине чуть медлит,
переводит дух и тут же, извиваясь, стремительно низвергается вниз под крики, вопли, визг
перепуганных пассажиров, летит в бездну и сразу, еще стремительней, приступом берет новую
гору, потом еще одну и еще, чтобы снова в истерике ринуться в пропасть.
Вот они какие, "русские горки".
Я стоял, задрав голову, и глядел на них сквозь туман.
Говорят, через час их уже не будет.
А ведь они составляли часть моей жизни с тех пор, как я себя помнил. Почти каждый
вечер отсюда неслись смех и визг, когда люди взлетали вверх на так называемую вершину
жизни и стремительно падали вниз навстречу воображаемой гибели.
А теперь, значит, предстоял последний взлет, перед тем как взрывники прикрепят заряды
к ногам гигантского динозавра и он рухнет на колени.
- Прыгайте! - крикнул какой-то мальчишка. - Прыгайте! Это бесплатно!
- Да пусть бы мне хоть приплатили, - по-моему, это сущая пытка!
- Эй, да вы только взгляните, кто здесь сидит впереди! - крикнул кто-то еще. - И
сзади!
Впереди, натянув большую черную шляпу на самые уши, заливался смехом мистер
Формтень. За ним сидела Энни Оукли хозяйка тира.
Дальше я увидел владельца одного из здешних аттракционов. Рядом с ним - старушку,
она продавала накрученную на палочку сладкую розовую вату - эту иллюзию конфет, которая
таяла во рту и насыщала еще меньше, чем китайская еда.
Там же восседали те, кто работал в аттракционах "Сбей молочную бутылку" и "Брось
обруч", и вид у них был такой, словно они позируют для фотографии на пропуск в вечность.
Только мистер Формтень, взявший на себя роль рулевого, ликовал от души.
- Как говорил капитан Ахав, не дрейфить! - крикнул он.
Во мне проснулся стадный инстинкт. Контролер, обычно проверявший билеты на
"русских горках", помог мне взгромоздиться на место для трусливых - в задний ряд.
- В первый раз едете? - засмеялся он.
- И в последний.
- Ну, ну! Все готовы визжать?
- А как же! - заорал Формтень. "Выпустите меня отсюда, - готов был взмолиться я. -
Мы же все погибнем".
- Ну, поехали! - завопил контролер. - Прямиком в тартарары!
Мы возносились в небеса и низвергались в ад. Когда мы ухали вниз, у меня возникало
жуткое ощущение, что у динозавра уже взорвали ноги.
Мы достигли дна, и я оглянулся. На пирсе стоял А. Л. Чужак и, задрав голову, глазел на
нас - психов, добровольно взошедших на борт "Титаника", А. Л. Чужак попятился в туман.
А мы уже летели вверх, все визжали, визжал и я. "Господи, - думал я, - кричим так,
будто и впрямь погибаем!"
Когда все закончилось, участники побрели в тумане, вытирая глаза, стараясь не отставать
друг от друга.
Мистер Формтень стоял рядом со мной, когда прибежали взрывники и стали прикреплять
взрывчатку к опорам и фермам "русских горок".
- Хотите остаться посмотреть? - участливо спросил Формтень.
- Боюсь, не выдержу, - признался я. - Когда-то видел фильм, в нем прямо на экране
убивали слона. Наблюдать, как он свалился, перевернулся, обмяк, было невыносимо. Будто на
моих глазах разбомбили собор Святого Петра. Мне страсть как хотелось убить охотников. Нет
уж, спасибо, не стану я смотреть на кончину "русских горок".
Но распорядитель с флажком и так нас всех разогнал.
Мы с Формтенем повернули назад, в туман. Он взял меня за локоть, словно добрый
европейский дядюшка, наставляющий на путь истинный любимого племянника.
- Сегодня вечером. Никаких взрывов. Никаких разрушений. Одни удовольствия. Одни
развлечения. Вспомним добрые старые времена. В моем кинотеатре. Может быть, сегодня -
наш последний просмотр. Может, завтра. Бесплатно. Вход свободный. Приходите, дорогой.
Он обнял меня и поплыл в тумане, как большой черный буксир.
Проходя мимо дома А. Л. Чужака, я увидел, что дверь по-прежнему широко открыта. Но я
не вошел.
Мне хотелось бежать, ведь, наверно, мне звонят на мою заправочную станцию, но было
страшно - вдруг две тысячи молчаливых миль прошепчут мне в ответ о смертях на залитых
солнцем улицах, о красных кусках мяса в витринах carneceria "Мясная лавка (исп.)." и об
одиночестве, ужасном, как зияющая рана.
Волосы мои поседели.
И отросли на дюйм.
"Кэл, - подумал я, - милый, никуда не годный брадобрей! Я иду к тебе!"
Парикмахерская Кэла находилась как раз напротив муниципалитета и рядом с заведением,
где брали на поруки. Там в окнах уже лет десять красовались спирали клейкой ленты, на
которой, как цирковые артисты на трапеции, висели дохлые мухи. Туда из расположенной
напротив тюрьмы входили похожие на тени мужчины и женщины, а когда они выходили
оттуда, казалось, костюмы двигаются сами, под ними никого нет. С этим заведением
соседствовала бакалейная лавка. Раньше она принадлежала мамочке и папочке, но они умерли,
и теперь их сыночек целыми днями просиживал штаны у окна, принимая по телефону ставки на
бега. Иногда ему удавалось продать жестянку консервированного супа.
Что же касается парикмахерской, то хотя там тоже можно было увидеть на подоконнике
дохлых мух, больше десяти дней они здесь никогда не залеживались. И вообще уж раз-то в
месяц Кэл непременно сам мыл всю свою парикмахерскую, где, неуклюже двигая руками,
словно не смазанными в локтевых суставах, орудовал густо смазанными маслом ножницами, не
закрывая розового рта, откуда лился поток отдающих мятной жвачкой сплетен. Вел он себя как
на пасеке - в вечном страхе, что не справится с большим серебристым, жужжащим, как
шмель, электрическим насекомым, которым водил вокруг ваших ушей. Иногда насекомое и
впрямь вдруг выходило из повиновения, больно вас жалило и вцеплялось вам в волосы, тогда
Кэл, изрыгая проклятия, дергал и тащил к себе машинку, словно вырывал зуб.
Вот поэтому, а также из соображений экономии я стригся у Кэла всего дважды в год.
Дважды в год еще и потому, что из всех парикмахеров на свете никто столько не болтал,
как Кэл, никто так щедро не поливал одеколоном, никто так не злословил, не давал с таким
рвением советы и не бубнил без остановки, отчего голова шла кругом. О чем бы вы ни
заговорили, он знал любую тему досконально, вдоль и поперек, а объясняя вам, скажем,
бездарность теории Эйнштейна, бывало, вдруг останавливался на полуслове, прикрывал один
глаз, склонял голову набок и задавал свой Великий Вопрос, на который не могло быть
Безопасного Ответа.
- Слушай, а я рассказывал тебе про себя и про Скотта Джоплина? Да, да, Господи
Боже, про нас со стариной Скоттом? Ну так послушай, ради Бога, про тот день в девятьсот
пятнадцатом году Как Скотт учил меня играть регтайм "Кленовый лист".
На стене висела фотография Скотта Джоплина, подписанная им в незапамятные времена,
чернила выцвели, как на объявлении в окне леди с канарейками. На снимке можно было
разглядеть очень юного Кэла: он сидел на табурете за роялем, а склонившийся над ним
Джоплин накрыл своими большими черными ладонями руки счастливого мальчишки.
Этот веселый мальчуган, навсегда запечатленный на фотографии, пригнулся, стараясь
охватить руками клавиатуру, готовый прыгнуть навстречу жизни, миру, вселенной, готовый
проглотить их с потрохами. На его детском лице было такое выражение, что при взгляде на
фотографию у меня каждый раз щемило сердце. И я старался пореже на нее смотреть. Слишком
больно было наблюдать, как на нее глядит сам Кэл, готовясь задать свой извечный Великий
Вопрос, как без всяких просьб и уговоров он кидался к пианино, чтобы отбарабанить свой
кленовый регтайм.
Кэл.
Он был похож на ковбоя, который теперь ездит верхом на парикмахерских креслах.
Представьте техасских пастухов - жилистых, обветренных, всегда загорелых, засыпающих, не
снимая стетсоновских шляп, словно приклеенных к ним на всю жизнь, и душ принимающих в
тех же дурацких шляпах. Таким же был и Кэл, когда он ходил кругами вокруг
недругов-клиентов с оружием в руках, пожирая волосы, подрезая баки, прислушиваясь к стуку
ножниц, восхищаясь своей жужжащей, как шмель, электрической машинкой для стрижки, и
говорил, говорил, а я в это время воображал, будто он пляшет вокруг моего кресла, полуголый,
словно техасский ковбой в нахлобученной на уши шляпе, и знал, что его обуревает одно
страстное желание - рвануть к пианино и пробежать пальцами по улыбающейся клавиатуре.
Иногда я делал вид, будто не замечаю безумных, обожающих взглядов, которые Кэл
бросал на ждущие его черные и белые, белые и черные клавиши. Но в конце концов, испустив
мазохистский стон, я восклицал:
- Ладно, Кэл, действуй!
И Кэл действовал.
Словно его ударило током, он, неуклюже, по-ковбойски ступая, шел к пианино, причем
ковбоев было сразу двое - один в зеркале, более шустрый, более бравый, чем Кэл. Оба рывком
поднимали крышку пианино, открывая желтоватую зубастую пасть, горящую нетерпением
запеть.
- Послушай вот это, сынок. Ты когда-нибудь, хоть когда-нибудь слышал что-нибудь
подобное?
- Нет, Кэл, - отвечал я, сидя в кресле с недостриженной изуродованной головой. -
Нет, - отвечал я вполне чистосердечно. - Никогда.
"Боже мой, кто же это его так безобразно обстриг?" - в последний раз прозвучало у меня
в ушах восклицание старика, выбирающегося из морга.
И вот я увидел виновника: он маячил в окне парикмахерской, вглядываясь в туман,
напоминая кого-то из персонажей с картин Хоппера - обитателей пустых комнат, одиноких
посетителей кафе или застывших в ожидании на углу улицы прохожих.
Кэл.
Пришлось заставить себя открыть дверь, и я нерешительно вошел в парикмахерскую,
глядя под ноги.
Весь пол был засыпан завитками каштановых, черных, седых волос.
- Привет! - с наигранной веселостью сказал я. - Похоже, у тебя был удачный день!
- Знаешь, - ответил Кэл, не отрываясь от окна, - эти волосы валяются здесь уже пять,
а то и шесть недель. И все это время никто в здравом уме не входил в эту дверь, если не считать
бродяг, что к тебе не относится, идиотов, что тоже не про тебя, или лысых - это тоже не про
тебя. А если кто и входил, то лишь затем, чтобы спросить дорогу в психушку. Или приходили
бедняки, а это уж точно про тебя, так что садись в кресло, на мой электрический стул, и
готовься к казни. Электромашинка уже два месяца как отказала, а у меня наличных нет, не могу
привести ее, проклятую, в порядок. Садись.
Подчиняясь приказу своего палача, я направился к креслу, сел и поглядел на устилавшие
пол волосы - свидетельства молчащего прошлого, которые должны были что-то означать, но
ни о чем не говорили. Даже глядя на них сбоку, я не мог различить в этом мусоре никаких
загадочных знаков, предупреждающих об опасности, никаких вещих предзнаменований.
Наконец Кэл обернулся и стал вброд переходить море никому не нужных отрезанных
прядей.
Его руки, как будто сами по себе, без его ведома, взяли расческу и ножницы. Он помедлил
у меня за спиной, словно палач, опечаленный тем, что ему предстоит отрубить голову
молодому королю.
Спросил, какую я хочу длину, точнее говоря, предложил мне самому выбрать масштабы
разрушения, но я отвлекся, уставившись в дальний угол ослепительно белой, арктически пустой
парикмахерской...
Я глядел на пианино Кэла.
Впервые за пятнадцать лет это пианино было занавешено. Его желто-серая восточная
улыбка скрывалась под белой погребальной простыней.
- Кэл. - Я не сводил глаз с простыни. На какое-то время я забыл про мертвого,
безобразно остриженного старика с конфетти от трамвайных билетов. - Кэл, - повторил я, -
ты что, перестал играть старый кленовы
...Закладка в соц.сетях
