Жанр: Детектив
Смерть - дело одинокое
...азеты просмотрела и увидела, что в пяти разных
номерах одни и те же слова обведены чернилами. И номер телефонный всюду указан
одинаковый. Ну я и начал гадать, с чего бы это Фанни так горько плакала и что это за номер,
вот и завязал узелки. А потом позвонил. Ты звонил?
- Да, Генри, - подтвердил я. - Я нашел одну такую газету у Фанни в квартире. Что же
ты мне раньше про них не говорил?
- А зачем? Я думал, это глупость какая-то. Дамские штучки. А ты-то прочел газету? Мне
миссис Гутиеррес прочитала, плохо, но прочла вслух. Я только смеялся. "Боже, - думал я, -
ну и чушь собачья!" Только теперь я думаю по-другому. Кто-то прочел этот бред и клюнул?
- Фанни клюнула, - с трудом выговорил я.
- Ну а скажи мне, когда ты набрал этот чертов номер, какой-то сукин сын снял трубку,
ответил, собрался кого-то позвать и больше не вернулся?
- Все точно так, тот же сукин сын, - сказал я. Генри начал подталкивать меня к
открытой двери своей комнаты, будто я тоже был слепой. Я не протестовал.
- Как же у них дела идут в этой газете? - подивился он.
Мы уже приблизились к его двери.
- Думаю, когда тебе на все наплевать, - сказал я, - деньги к тебе сами плывут.
- Точно! Со мной всегда была одна беда - мне до всего есть дело. Вот ко мне деньги и
не плыли. Ну и не надо! У меня и так наличных денег полно...
Он замолчал, услышав, как я втянул в себя воздух.
- Вот, вот, так дышит тот, кому хочется одолжить мои накопленные денежки! -
улыбнулся он, спокойно кивнув.
- Только если ты поедешь со мной, Генри. Поможешь найти негодяя, издевавшегося над
Фанни.
- Подмышки?
- Подмышки!
- Мой нос к твоим услугам. Пошли.
- Нам нужны деньги на такси, Генри. Надо сэкономить время.
- В жизни не ездил на такси, зачем оно мне теперь?
- Нам нужно успеть в эту редакцию, пока она не закрылась. Чем скорее мы все выясним,
тем спокойнее можно будет действовать. Я не желаю больше всю ночь тревожиться, как ты тут,
и трястись за самого себя в своей лачуге.
- У Подмышек острые зубки, да?
- Да уж, в этом лучше не сомневаться.
- Пошли! - Генри, улыбаясь, обошел свою комнату. - Поищем-ка, где слепой прячет
денежки. А по всей комнате! Дать восемьдесят баксов?
- Нет, что ты!
- Шестьдесят? Сорок?
- Двадцать - тридцать хватит за глаза!
- Ладно. - Генри остановился, захрюкал, засмеялся и вытащил из бокового кармана
брюк толстую пачку денег. И стал отсчитывать бумажки.
- Вот сорок баксов!
- Скоро отдать не смогу, учти.
- Ну, если мы отыщем этого гада, который насмерть напугал Фанни, ты мне ни цента не
будешь должен. Держи деньги! Захвати мою трость. Запри дверь - и вперед! Поехали, найдем
идиота, который снимает трубку и отправляется в отпуск.
В такси Генри улыбался всем запахам и ароматам, хотя откуда они исходят, не видел.
- Шикарно! Ни разу не нюхал такси! А это наше новенькое и едет быстро.
Я не смог удержаться и спросил:
- Генри, как ты умудрился скопить столько денег?
- Понимаешь, я играю на скачках, хотя лошадей не вижу, не трогаю и даже не могу их
понюхать. У меня там друзья завелись. Они прислушиваются и делают ставки. Знаешь, я
больше ставлю и меньше проигрываю, чем зрячее дурачье. Так денежки и копятся. Когда
набирается слишком много, я хожу к кому-нибудь из этих противных леди в бунгало рядом с
нашим домом. Все говорят, что они противные. Но мне-то плевать. Все равно ничего не вижу
- слепой. Так что вот так. Где мы?
- На месте, - объяснил я.
Мы остановились в захудалой части Голливуда, южнее бульвара, в переулке за каким-то
зданием. Генри потянул носом.
- Это не Подмышки, но кто-то из таких же. Держи ухо востро.
- Сейчас вернусь.
Я вышел из машины. Генри остался на заднем сиденье - глаза безмятежно закрыты,
трость на коленях.
- Буду прислушиваться к счетчику, чтобы не бежал слишком быстро.
Сумерки уже успели уступить место темному вечеру, пока я, шагая по переулку, разыскал
вход в здание, над задними дверями которого красовалась наполовину потухшая неоновая
вывеска с изображением двуликого бога Януса, глядящего в разные стороны. Одно из его лиц
было почти смыто дождем, да и второе вот-вот должна была постичь та же участь.
"Даже у богов, - подумал я, - выдаются неудачные годы".
Извиняясь и прося прощения, я пробирался вверх по лестнице мимо молодых, но со
старыми лицами парней и девушек, скорчившихся на ступеньках, как побитые собаки; все
курили и никто не обращал на меня внимания. Наконец я поднялся на верхний этаж.
Помещение редакции, казалось, не убирали со времен Гражданской войны. Весь пол,
каждый его дюйм, был завален, засыпан, забросан бумагами. На столах и подоконниках лежали
сотни пожелтевших, пожухлых старых газет. А три корзины для мусора пустовали. Те, кто
швырял в них скомканную бумагу, видно, всякий раз промахивались, и таких промахов было не
меньше десятков тысяч. Я шел через это бумажное море, доходившее мне до щиколоток, давя
старые сигары, окурки и, судя по хрусту их крошечных ребер, тараканов. Под заваленным
бумажными сугробами столом я увидел брошенную телефонную трубку, взял ее и послушал.
Я подумал, что услышу, как шумят машины под окнами миссис Гутиеррес. Балда! Она-то
уж, наверно, давно повесила свою трубку.
- Благодарю, что подождали, - сказал я.
- Эй вы, что надо? - спросил кто-то.
Я повесил трубку и обернулся.
Через бумажное море ко мне продвигался высокий костлявый мужчина, на кончике его
длинного худого носа висела прозрачная капля. Желтые от никотина глаза осмотрели меня с
ног до головы.
- Я звонил сюда полчаса назад, - кивнул я на трубку. - Только что закончил
разговаривать сам с собой.
Он уставился на телефон, поскреб в затылке, и наконец до него дошел смысл моих слов.
Изобразив слабое подобие улыбки, он протянул:
- Во-от гадство!
- Точно то же подумал и я.
Я заподозрил, что он гордится тем, как пренебрегает телефоном, - куда эффектней
самому сочинять новости.
- Слушай, парень, - сказал мужчина, которого осенила новая идея - видно, он был из
тех сообразительных, кто вытаскивает мебель из дому, когда ему нужно загнать в хлев
коров. - А ты случаем не из легавых?
- Нет, я пудель.
- Что, что?
- Помнишь фильм "Пара черных ворон"?
- Что?
- Шел в двадцать шестом году. Там еще двое белых толкуют о пуделях? Ладно! Забудь!
Это ты писал? - И я протянул ему страницу "Зеленой зависти" с грустнейшим призывом в
самом низу.
Он прищурился на газету.
- Черт, нет, не я. Но все по закону. Это прислали.
- А тебе не пришло в голову, что может натворить такое объявление?
- О чем ты говоришь? Мы же их не читаем, станем мы! Печатаем, и делу конец. У нас
свободная страна, верно? Ну-ка дай взглянуть. - Он выхватил газету и, шевеля губами, стал
читать. - Ах, это! Черт! Здорово! Вот хохма, да?
- И тебе невдомек, что кто-то мог прочесть эту гнусь и решить, что это правда про него?
- Им же хуже. Слушай, парень, а катился бы ты отсюда вон! И без тебя тошно! - Он
сунул мне в руку газету.
- Без домашнего телефона этого шутника я не уйду!
Он остолбенел, заморгал глазами, потом расхохотался.
- Да это секретная информация. Никому знать не положено. Хочешь ему написать -
пожалуйста. Мы перешлем. Или он зайдет, сам заберет.
- Но мне надо срочно. Тут один человек умер и... - Однако завод у меня вдруг
кончился. Я снова глянул на окружавшее нас бумажное море и, еще ни о чем толком не
помышляя, вынул из кармана коробок спичек.
- Как у вас тут начет пожароопасности? - спросил я.
- Какая еще пожароопасность? Иди ты к чертовой матери! - Он обвел горделивым
взглядом вороха бумаги годичной давности, пустые банки из-под пива, брошенные прямо на
пол бумажные стаканчики, старую обертку от гамбургеров. Его прямо-таки распирало от
самодовольства. Глаза заискрились, когда его взгляд упал на картонки от молока, стоящие на
подоконниках и активно вырабатывающие пенициллин, рядом с ними валялись кем-то
сброшенные мужские трусы - завершающий штрих в этом хаосе.
Я чиркнул спичкой, чтобы привлечь его внимание.
- Эй! - воскликнул он.
Я задул первую спичку, показывая ему, какой я покладистый, но, поскольку никакого
желания помочь он так и не выказывал, я зажег вторую.
- А что, если я случайно уроню ее на пол? Он снова окинул взглядом пол. Бумажное
море шуршало и ласкало его щиколотки. Урони я спичку, и огонь доберется до него в
считанные секунды.
- Не посмеешь ты бросить, - сказал он.
- Да? - Я задул эту спичку и зажег третью.
- Ну и чувство юмора у тебя! Сволочное! Я уронил спичку. Он завопил и подпрыгнул.
Я наступил на пламя, прежде чем оно успело распространиться.
Он набрал полную грудь воздуха и разразился руганью.
- Катись отсюда к чертовой матери! Катись, говорю!
- Подожди! - Я зажег последнюю спичку и, пригнувшись над ней, чтобы не погасла,
пристально следя за огоньком, придвинулся вплотную к куче, в которой было не меньше
полутонны рукописей, визитных карточек, разорванных конвертов.
Я прикоснулся спичкой к куче в нескольких местах, и бумага загорелась.
- Черт тебя подери! Чего ты хочешь?
- Всего лишь номер телефона. Ничего больше. Заметь, я даже адреса не прошу, так что
увидеть этого типа, выследить его я не смогу. Но если ты, ублюдок, не скажешь мне номер его
телефона, я все тут спалю к чертям собачьим.
С удовольствием я услышал, что голос у меня звучит громче обычного децибел на десять.
Это Фанни бушевала у меня в крови. Множество других умерших кричали вместе со мной, всем
им хотелось вырваться наружу.
- Давай номер! Сейчас же! - закричал я. Огонь начал расползаться.
- Вот дерьмо! Затопчи огонь, дам я тебе этот проклятый номер!
Я начал отплясывать на горящей бумаге, заструился дым, и к тому времени, как мистер
Янус, редактор, два лика которого смотрели в разные стороны, разыскал номер, записанный в
его блокноте, пожар закончился.
- Держи, будь ты проклят. Вот этот несчастный номер: Вермонт, четыре-пять-пять-пять.
Записал? Четыре-пять-пять-пять.
Я зажег еще одну, уже самую распоследнюю спичку, вчитываясь в карточку, которую он
сунул мне под нос.
"Кто- то, кто любил тебя", -значилось на ней и номер телефона.
- Ну! - завизжал редактор.
"Фанни, - подумал я, - теперь его песенка спета".
Видно, я произнес эти слова вслух, потому что лицо редактора вспыхнуло, и он обдал
меня слюной.
- Чего ты добиваешься?
- Чтобы меня убили, - ответил я, сбегая вниз.
- Надеюсь, так и будет! - крикнул он мне вслед. Я открыл дверцу такси.
- Счетчик тикает как бешеный, - сообщил Генри с заднего сиденья. - Хорошо, что я
богатенький.
- Сейчас я вернусь.
Я знаками попросил шофера подъехать к телефонной будке на углу, а сам бросился к ней
бегом. У меня долго не хватало духа набрать номер, боялся - вдруг действительно ответят!
А что можно сказать убийце, если звонишь ему в такое время, когда ужинать пора?
Я набрал номер.
"Кто- то, кто любил тебя давным-давно".
Ну кто бы стал отвечать на такой дурацкий призыв?
Да любой, если бы увидел эти слова в трудную минуту. Голос из прошлого, он
напоминает о знакомых прикосновениях, теплом дыхании у твоего уха, о страсти, поражающей,
как удар молнии. Кто из нас устоит, услышав этот голос в три утра? А может, вспомнишь об
этом призыве, когда проснешься в полночь, разбуженный чьим-то плачем, и окажется, что
плачешь ты сам, слезы льются по твоим щекам, а ты даже не заметил, что ночью тебе
приснился дурной сон.
"Кто- то, кто любил тебя..."
"Где сейчас она? Где он? Неужели еще жив? Быть того не может! Столько времени
прошло. Тот, кто любит меня, неужели он где-то живет и дышит? А вдруг? Не позвонить ли? Я
ведь тут, попробую".
Я три раза набрал номер, потом вернулся и сел рядом с Генри на заднее сиденье, - он все
еще слушал счетчик.
- Не расстраивайся, - сказал он. - Счетчик меня не волнует. На меня еще лошадок
хватит, так что денежки не уйдут. Иди, дитя, позвони еще раз.
И дитя пошло.
На этот раз где-то далеко-далеко, как мне показалось - в неведомой стране, трубку снял
тот, кто сам назначил себе день похорон.
- Да? - проговорил голос. Я замер, но наконец выдавил:
- Кто это?
- Ну, если вопрос стоит так, то кто это? - тот же осторожный голос.
- Почему вы так долго не подходили к телефону? - Я слышал шум проезжающих
машин на том конце провода.
Значит, это автомат в каком-нибудь переулке. "Черт! - подумал я. - Он поступает так
же, как я. Пользуется ближайшей платной уличной будкой, как своим номером".
- Ну что ж, если вам больше нечего сказать... - проговорил голос.
- Подождите! - воскликнул я, а сам подумал:
"Голос мне знаком, дайте-ка вслушаться как следует". - Я увидел в "Янусе" ваше
объявление. Вы не могли бы мне помочь?
То, что я волнуюсь, пришлось по вкусу другому концу провода - мой собеседник
перестал осторожничать.
- Я могу помочь кому угодно, когда угодно и где угодно, - беспечно проговорил он. -
Вы что, из этих..., из одиноких?
- Что? - воскликнул я.
- Вы один из...
"Одинокие" - так он сказал, и вопрос решился.
Я снова был у Крамли, он погрузил меня в прошлое, я ехал в старом трамвае, под дождем,
на поворотах раздавался страшный скрежет. Голос на другом конце провода был тот же, что в
ту дождливую ночь, полвека назад, голос, твердивший о смерти и одиночестве, об одиночестве
и смерти. Я запомнил этот голос, а сеанс гипноза с Крамли вернул его мне с такой силой, что
голова чуть не раскололась, сейчас же я слышал его в трубке. Не хватало одной детали. Я все
еще не знал, кому этот голос принадлежит. Он был так знаком, фамилия вертелась у меня на
кончике языка, но...
- Продолжайте! - отчаянно крикнул я. На другом конце, что-то заподозрив, замерли. И
вдруг я услышал сладостные звуки, ставшие за полжизни родными.
На другом конце провода шумел дождь. Но самое главное - там ревел прибой, все
громче и громче, все ближе и ближе, я почувствовал, что он подкатывается к моим ногам.
- Господи! Да я знаю, где вы! - вскрикнул я.
- Ничуть не бывало! - сказал голос, и трубку повесили.
Но недостаточно быстро. Я дико смотрел на трубку, зажатую у меня в кулаке.
- Генри! - заорал я.
Генри, устремив глаза в никуда, выглянул из такси.
Забираясь в машину, я упал.
- Генри, ты и дальше со мной?
- А как же я без тебя? - ответил Генри. - Скажи водителю, куда нам.
Я сказал. Мы двинулись.
Такси остановилось. Стекла в нем были опущены. Генри высунулся наружу, и его голова с
обращенным вперед лицом напоминала изваяние, украшающее нос какого-то темного корабля.
Он принюхивался.
- Не был здесь с детства. Пахнет океаном. А чем еще? Гнилью вроде. А-а, это пирс. Ты
тут живешь, писака?
- Ты хотел спросить: "Тут ли живет Знаменитый Американский Писатель?" Тут.
- Надеюсь, твои романы пахнут лучше?
- Надеюсь, если доживу и они будут написаны. Генри, мы можем себе позволить, чтобы
такси нас подождало?
Генри лизнул большой палец, отсчитал три бумажки по двадцать долларов и протянул
водителю.
- С этим тебе будет не так страшно ждать нас, сынок?
- За такие деньги, - сказал водитель, пряча доллары, - можете не беспокоиться до
утра.
- Ну, к тому времени дело будет сделано, - отозвался Генри. - Детеныш, ты
соображаешь, что делаешь?
Я не успел ответить, как под пирс подкатила большая волна.
- Грохочет, будто нью-йоркская подземка, - сказал Генри. - Смотри, чтобы тебя не
задавило.
Мы вышли из такси и оставили его дожидаться нас у входа на пирс. Я попытался вести
Генри.
- Не надо, - воспротивился он. - Только говори, где веревки натянуты или проволока
или камни валяются. А то у меня локоть очень чувствительный. Не люблю, когда меня водят
под руку.
Я отпустил его, и он зашагал, гордо подняв голову.
- Подожди меня здесь, - сказал я. - Отступи немного назад. Ага, хорошо. Так тебя не
видно. Когда пойду обратно, я скажу только одно слово - "Генри", а ты в ответ скажешь мне,
чем пахнет. Ясно? И сразу повернешься и пойдешь к машине.
- Ясно. Я отсюда счетчик слышу.
- Скажешь шоферу, чтобы ехал в полицейское управление. Спроси Элмо Крамли. Если
его нет, пусть позвонят ему домой. Он должен вместе с тобой приехать сюда. Чем скорей, тем
лучше, раз уж мы раскрутили все это. Если только и вправду раскрутили. Может, твой нос нам
больше не понадобится.
- Надеюсь, понадобится. Я и трость прихватил, чтобы всыпать этому мерзавцу. Дашь
мне припечатать ему разок?
Я поколебался.
- Разок - пожалуйста, - сказал я наконец. - Ну как, Генри, ты в порядке?
- Братец Лис умеет лежать тихонько. Я пошел дальше, чувствуя себя Братцем
Кроликом.
Пирс ночью выглядел кладбищем слонов - огромные черные кости, прикрытые, как
крышкой, туманом, а волны, накатывая на кости, то хоронили их, то обнажали, то хоронили, то
снова обнажали.
Я пробирался вдоль магазинчиков и крошечных, как обувные коробки, домишек со
сдающимися квартирами, мимо закрытого покерного клуба, примечая по дороге разбросанные
тут и там похожие на гробы телефонные будки. Света в них не было, они стояли и ждали -
если не завтра, то на будущей неделе их снесут.
Я шел по планкам, и у меня под ногами вздыхали, скрипели и терлись друг о друга
мокрые и сухие доски. Весь пирс потрескивал и покачивался, как тонущий корабль, стонал,
когда я проходил мимо красных флажков и надписей "Опасно", а когда перешагнул через
натянутую цепь, оказалось, что дальше идти некуда. Остановившись на краю пирса, я
обернулся и поглядел на заколоченные наглухо двери домов и на скатанные брезентовые
палатки.
Я проскользнул в самую последнюю на пирсе телефонную будку и, чертыхаясь, поискал в
кармане мелочь, выданную мне Генри. Бросил монетку в щель и стал набирать номер,
полученный в редакции "Януса".
- Четыре-пять-пять-пять, - набрал я, повторяя цифры шепотом, и стал ждать.
В эту минуту вдруг лопнул изношенный ремешок моих микки-маусовых часов. Часы
упали на пол будки. Кляня все на свете, я поднял их и бросил на полочку под телефоном. А сам
приложил ухо к трубке. Где-то далеко, на другом конце, раздавались телефонные звонки.
Я оставил трубку висеть, вышел из будки и постоял, закрыв глаза, прислушиваясь.
Сначала я слышал только громкий рев прибоя под ногами. Такой, что содрогались доски.
Потом он затих, и я, напрягая уши, вдруг услышал...
Вдали, примерно на середине пирса, звонил телефон.
"Совпадение? - подумал я. - Телефоны вольны звонить где угодно и в любое время. Но
что, если звонит тот, чей номер я набрал?"
Сунув голову в будку, я схватил болтающуюся трубку и повесил ее на место.
Телефон в отдалении, в продуваемой ветром темноте, перестал звонить.
Что, конечно, еще ничего не доказывало.
Я снова опустил монету и снова набрал номер.
Глубоко вздохнул и...
Телефон в стеклянной будке-гробике, удаленный от меня на половину светового года,
зазвонил снова.
Я так и подскочил, у меня даже грудь сдавило. Глаза расширились, и я глубоко втянул в
себя холодный воздух.
Я не стал вешать трубку. Выйдя из будки, я ждал - вдруг кто-то выскочит из ночных
закоулков, из мокрых палаток, из старого аттракциона "Сбей молочную бутылку". Может же
выбежать кто-то, кто, как я, ждет звонка. Кто-то, кто вроде меня готов выскочить в два часа
ночи под дождь, чтобы услышать голос из Мехико-Сити, где светит солнце, где жизнь все еще
жива, кипит и, кажется, никогда не умрет. Кто-то...
Пирс тонул в темноте. Ни одного освещенного окна. Из палаток ни шороха. А телефон
звонил. Волны прибоя перекатывались под настилом пирса, будто искали, кто бы ответил. А
телефон звонил и звонил. Чтобы заткнуть ему глотку, мне хотелось самому побежать туда,
схватить треклятую трубку и ответить.
"Господи! - думал я. - Надо забрать монету. Надо..."
И вдруг свершилось.
Блеснул луч света и тут же погас. Там, напротив телефонной будки, что-то шевельнулось.
А телефон звонил. Продолжал звонить. И кто-то, стоя в темноте, внимательно к нему
прислушивался. Я увидел, как задвигалось что-то белое, и понял - тот, кто там стоит,
осторожно осматривает пирс, вглядывается, ищет.
Я замер.
Телефон звонил. Наконец тень зашевелилась, обернулась, прислушиваясь. Телефон
звонил. Вдруг тень пустилась бежать через дорогу.
Я влетел в будку и схватил трубку как раз вовремя.
Щелк.
Я слышал дыхание на том конце провода. Наконец мужской голос произнес:
- Да?
"Боже, - подумал я. - Тот самый голос! Я слышал его час назад, когда звонил из
Голливуда".
"Кто- то, кто любил тебя давным-давно".
Видимо, я произнес это вслух.
На том конце провода с шумом вздохнули, втянули в легкие воздух, и наступила долгая
пауза - там ждали.
- Да?
Будто мне выстрелили в ухо, а потом в сердце.
На сей раз я узнал этот голос.
- О Боже! - прохрипел я. - Это вы. Мои слова прострелили голову ему. Он стал
задыхаться, я услышал, как он с трудом перевел дыхание.
- Будьте вы прокляты! - закричал он. - Будьте вы трижды прокляты!
Он не стал вешать трубку. Он просто выпустил ее, раскалившуюся от его дыхания, из рук.
Она звякнула и заплясала, будто повешенный на веревке. Я услышал, как поспешно удаляются
шаги.
Когда я вышел из своей будки, пирс был совершенно пуст. Там, где на миг блеснул свет,
теперь царила темнота. Только под ногами у меня, когда я заставил себя не бежать, а идти к той
телефонной будке, плясали обрывки старой газеты. Преодолев бесконечные сто ярдов, я
увидел, что трубка болтается на шнуре и постукивает по холодному стеклу будки.
Я приложил трубку к уху.
И услышал, как на другом конце провода тикают мои десятидолларовые микки-маусовы
часы, лежащие на полке в той будке за сто миль от меня.
Если мне повезет и я останусь жив, я спасу моего Микки.
Я повесил трубку, повернулся и окинул взглядом все эти маленькие домики, закрытые
игровые павильоны, ларьки, лачуги, подозревая, что сейчас возьму и выкину какое-нибудь
безумство.
И выкинул.
Я прошел около семидесяти футов и остановился перед окном маленькой лачуги.
Прислушался. Внутри кто-то был, кто-то двигался, может быть, натягивал на себя в темноте
одежду, чтобы выйти на улицу. Что-то там шуршало, кто-то сердито шептал, вроде совещался
сам с собой, где искать носки, где туфли и куда запропастился этот несчастный галстук. А
может, это волны под пирсом нашептывали свои выдумки, все равно их никто не мог
проверить.
Бормотание стихло. Видно, он почуял, что я стою под дверью. Послышались шаги. Я
неловко отпрянул назад, сообразив, что в руках у меня ничего нет. Даже тростью Генри я не
вооружился. Дверь яростным рывком отворили. Я смотрел во все глаза.
И, как это ни дико, видел одновременно две вещи. Кучку желтых, красных и коричневых
оберток от шоколадок "Кларк", "Нестле" и батончиков, лежавших в комнате в полутьме на
маленьком столике. Н-Маленького человечка, утлую тень, взиравшую на меня ничего не
понимающими глазами, будто этого карлика разбудили от сорокалетней спячки. То был А. Л.
Чужак собственной персоной. Чужак - предсказатель по картам таро, френолог, занюханный
психиатришка, круглосуточный консультант-психолог, он же астролог, фрейдист, нумеролог и
само воплощение Зря Прожитой Жизни, - стоял на пороге, машинально застегивая рубашку,
пытаясь вглядеться в меня расширенными то ли от наркотиков, то ли от удивления перед моей
беспримерной наглостью глазами.
- Будь ты трижды проклят! - тихо проговорил он снова. И прибавил, неожиданно
дрогнув губами в подобии улыбки:
- Входите.
- Нет, - прошептал я. А затем громко предложил:
- Нет уж! Выходите вы!
На этот раз ветер дул не в ту сторону, а может, именно в ту?
"Господи! - думал я, съеживаясь от страха, но снова обретая почву под ногами. Куда же
дул ветер все эти дни? Как же я мог ничего не почувствовать? Да очень просто! - опомнился
я. - Ведь у меня был насморк - целых десять дней. Нос был заложен намертво. Можно
считать, носа не было".
"Ох, Генри, - думал я, - ну и молодец же ты! Твой любознательный клюв всегда
начеку, всегда ко всему принюхивается и подает сигналы твоей недремлющей смекалке. Ведь
это ты, умница, переходя улицу в девять вечера, учуял однажды запах давно не стиранной
рубашки и грязного белья, когда навстречу тебе прошествовала сама Смерть".
Глядя на Чужака, я чувствовал, как у меня сжимаются ноздри. Запах пота - первое
свидетельство поражения. Запах мочи - запах ненависти. Чем же еще пахло от Чужака?
Бутербродами с луком, нечищеными зубами, от него разило жаждой самоуничтожения. Запах
двигался на меня, как штормовая туча, как неуправляемый поток. Меня охватил вдруг такой
тошнотворный ужас, будто я стоял на пустынном берегу, а передо мной вздыбилась волна в
девяносто футов высотой, которая вот-вот обрушится. Во рту пересохло, меня прошиб пот.
- Входите, - еще раз неуверенно предложил Чужак.
Мне показалось, что он сейчас, как рак, вползет обратно. Но он перехватил мой взгляд на
телефонную будку прямо напротив его дома и взгляд на будку в конце пирса, где еще тикал
Микки-Маус, и все понял. Не успел он открыть рот, как я позвал:
- Генри!
В темноте шевельнулось что-то темное. Я услышал, как у Генри скрипнули башмаки, и
обрадовался его спокойному, теплому голосу:
- Да?
Чужак перебегал глазами с меня на темную тень, туда, откуда раздался голос. Наконец я
смог выговорить:
- Подмышки?
Генри глубоко вздохнул и выдохнул:
- Подмышки! Я кивнул:
- Ты знаешь, что делать дальше.
- Слышу, как щелкает счетчик, - отозвался Генри.
Краем глаза я видел, что он двинулся прочь, остановился и поднял руку.
Чужак вздрогнул. Я тоже. Трость Генри просвистела в воздухе и со стуком упала на пирс.
- Тебе может понадобиться! - крикнул Генри.
Чужак и я уставились на упавшее перед нами оружие.
Услышав, как тронулось с места такси, я дернулся вперед, схватил трость и прижал к
груди, будто с ней мне не страшны были ни ножи, ни ружья.
Чужак проводил глазами удаляющиеся огоньки.
- Что за черт? Что все это значит? - спросил он.
И стоявшие за его спиной покрытые пылью Шопенгауэр и Ницше, Шпенглер и Кафка
тоже недоуменно перешептывались, подперев руками свои безумные головы: "Что все это
значит?"
- Подождите, я схожу за ботинками. - Чужак исчез.
- Только за ботинками! Больше ничего не брать! - кри
...Закладка в соц.сетях
