Жанр: Детектив
Смерть - дело одинокое
... Да каждое из них мог
напечатать любой дурак! И если, как мы считаем, этот Хопвуд был насчет секса тронутый,
значит, он, прочтя желтую записку, вообразил, будто ее и впрямь написала Реттиген, и
помчался на берег ждать, как паинька, когда она к нему бросится и начнет тискать ему задницу.
Но мы-то знаем, что Реттиген в жизни бы ничего подобного не написала. У нее чувства
достоинства хватило бы на десятитонный грузовик. Она нигде никогда не стояла с протянутой
рукой - ни в голливудских студиях, ни на панели, ни на берегу. И что это нам дает? Заплывы
свои она совершала в странное время. Я на дежурствах наблюдал это ночь за ночью. И пока она
резвилась с акулами за двести ярдов от берега, любой - даже я - мог забраться в ее гостиную,
воспользоваться ее почтовой бумагой, нашлепать на машинке призывную записку, выбраться и
послать ее по почте этому дураку Хопвуду, а дальше сидеть и ждать, когда начнется фейерверк.
- И что из этого? - спросил я.
- А то, - сказал Крамли, - что результат у всей затеи получился обратный. Реттиген
струхнула, заметив этого эксгибициониста, заплыла подальше, чтобы от него избавиться, и
попала в быстрое течение. А Хопвуд на берегу ждал, когда она вернется, и, когда увидел, что
она не возвращается, наложил в штаны и убежал. А на другой день получил эту вторую записку
- форменный конец света! Он понял, что кто-то видел его на берегу и может указать на него
как на убийцу Реттиген. Так что...
- Он уже скрылся, - проговорил я.
- Правильно. Но нам-то все равно еще плыть и плыть до берега без весел и без руля. Что
мы можем предъявить?
- Того типа, что звонит нам по телефону, того, что украл у парикмахера Кэла голову
Скотта Джоплина со старой фотографии и так напугал Кэла, что тот удрал из Венеции.
- Допустим.
- Типа, который прячется в холлах, кто напоил старика, засунул его в старую львиную
клетку и, наверно, захватил себе на память из его кармана немного конфетти от трамвайных
билетов.
- Допустим.
- Типа, до смерти напугавшего леди с канарейками и стащившего у нее газеты,
которыми она устилала дно клеток. А когда Фанни перестала дышать, он забрал себе как
трофей пластинку с "Тоской". А потом послал письма старому актеру Хопвуду и выкурил его
из города навсегда. Из комнат Хопвуда он, наверно, тоже что-то спер, но этого мы никогда не
узнаем. А у Констанции Реттиген он мог как раз перед моим приходом прихватить бутылку
шампанского. Надо проверить! Этот тип не может удержаться, чтобы чего-нибудь не хапнуть!
Он, видите ли, коллекционер!
Зазвонил телефон. Крамли снял трубку, послушал, передал ее мне.
- Подмышки, - проговорил низкий голос.
- Генри!
Крамли приблизил ухо к трубке рядом со мной.
- Подмышки вернулся, крутился здесь час или два назад. - Голос Генри доносился из
другой страны, из огромного далекого дома в Лос-Анджелесе, из прошлого, которое уже
неумолимо умирало. - Кто-то должен его схватить. Кто?
Генри повесил трубку.
- Подмышки, - повторил я и, вынув из кармана пахнущий весной одеколон Хопвуда,
поставил его на стол перед Крамли.
- Не подойдет! - вскинулся Крамли. - Кто бы ни был этот гад в доме Фанни, это не
Хопвуд. Тот всегда благоухал, как клумба с бархатцами или звездная пыль. Хотите, чтобы я
поехал обнюхивать дверь вашего друга Генри?
- Нет, - отверг я это предложение. - К тому времени как вы туда приедете, мистер
Подмышки будет уже здесь, начнет шаркать ногами у наших с вами дверей.
- Не начнет, если мы будем громко кричать и печатать, печатать и кричать. Разве вы не
помните? Кстати, что вы тогда кричали?
Я рассказал Крамли о том, что "Американ Меркурий" купил мой рассказ, и о миллиарде
долларов, которые мне теперь причитаются.
- Господи помилуй! - воскликнул Крамли. - Теперь я понимаю, что чувствует папаша,
когда его сыночка принимают в Гарвард. Ну-ка, малыш, расскажите еще раз. Как вы этого
добились? Что делать для этого мне?
- Утром за машинку и набрасывайте.
- Ясно.
- Днем вычищайте.
Далеко в заливе загудела туманная сирена, долго и заунывно повторяя, что Констанция
Реттиген больше не вернется.
Крамли сел за машинку.
Я тянул свое пиво.
Ночью в десять минут второго кто-то появился у моей двери.
Я еще не спал.
"Господи, - подумал я, - ну пожалуйста! Сделай так, чтобы все не началось сначала!"
В дверь стукнули изо всей силы - бамс! - и еще два раза, один громче другого. Кто-то
добивался, чтобы его впустили.
"О Господи! Вставай, трус, - говорил я себе. - Вставай и покончи с этим. Раз и
навсегда!"
Я вскочил и распахнул дверь.
- Шикарно выглядишь в рваных трусах! - воскликнула Констанция Реттиген.
- Констанция! - завопил я и втащил ее в комнату.
- А ты думал кто?
- Но я же был на твоих похоронах!
- Я тоже. Совсем как в "Томе Сойере", черт побери! Ну и сборище же олухов! И этот
вшивый орган! Натягивай брюки, быстро! Нам надо ехать!
Констанция завела мотор старого подержанного "форда" и указала мне на незастегнутую
ширинку.
Пока мы ехали вдоль моря, я все причитал:
- Надо же! Ты жива!
- Забудь о похоронах и утри сопли. - Констанция улыбнулась пустой дороге, бегущей
нам навстречу. - Святый Боже! Всех обвела вокруг пальца!
- Но зачем?
- Черт побери, малыш, этот стервец ночь за ночью прочесывал песок у меня под окном.
- А ты не писала ему? Не звала?
- Звала? Ну, знаешь, хорошего же ты обо мне мнения!
Она остановила "форд" на задах своего запертого арабского замка, закурила сигарету,
выпустила дым в окно, огляделась.
- Все спокойно?
- Он больше не вернется, Констанция.
- Прекрасно! Каждую ночь он выглядел все краше. Когда человеку сто десять лет, он
уже не мужчина, просто брюки. Да мне к тому же казалось, что я знаю, кто это.
- Ты догадалась правильно.
- Ну вот я и решила покончить со всем этим раз и навсегда. Запасла продукты в бунгало,
к югу отсюда, и поставила там этот "форд", а сама вернулась.
Выскочив из машины, она потащила меня к задней двери дома.
- Я зажгла все лампы, включила музыку, приготовила стол с закусками, распахнула все
двери и окна настежь и, когда в тот вечер он появился, промчалась мимо него, крича: "Спорим,
что обгоню! Плывем до Каталины!" И бросилась в море. Он так обалдел, что не поплыл следом,
а если и поплыл, то сделал два-три гребка и повернул назад. А я отплыла на двести ярдов и
легла на спину. Еще целых полчаса я видела его на берегу - поди, ждал, что я вернусь, а потом
повернулся и дал деру. Наверно, перепугался до смерти. А я поплыла к югу, вышла с прибоем к
моему бунгало неподалеку от Плайя-дель-Рей, взяла бутылку шампанского и бутерброд с
ветчиной и уселась на крылечке. Давно так отлично себя не чувствовала! Ну и пряталась там до
сих пор. Ты уж прости, малыш, что заставила тебя поволноваться. Ты-то в порядке? Поцелуй
меня. На это физ-подготовки не требуется.
Она поцеловала меня, мы прошли через дом к парадной двери, выходящей на берег, и
открыли ее навстречу ветру - пусть раздувает занавеси и посыпает песком плитки пола.
- Господи, неужели я здесь жила? - подивилась Констанция. - Я чувствую себя
собственным привидением, которое вернулось взглянуть на свой дом. Все это уже не мое. Ты
замечал когда-нибудь - если возвращаешься домой после каникул, кажется, что вся мебель,
книги, радио злятся на тебя, как брошенные кошки? Ты для них уже умер. Чувствуешь? Не дом,
а морг!
Мы прошлись по комнатам. Белели чехлы на мебели, наброшенные от пыли, а ветер,
словно его потревожили, никак не мог угомониться.
Констанция высунулась из дверей и крикнула:
- Так-то, сукин ты сын! Выкуси!
Она обернулась:
- Найди-ка еще шампанского и запри все! У меня от этого склепа мороз по коже!
Поехали!
Только пустой дом и пустой берег наблюдали за нашим отъездом.
- Ну как тебе? Нравится? - старалась перекричать ветер Констанция Реттиген. Она
опустила верх "форда", мы мчались сквозь струящуюся навстречу теплую, с прохладцей, ночь,
и волосы у нас развевались.
Мы подъехали к высокой песчаной перемычке у полуразвалившегося причала,
остановились перед маленьким бунгало, и Констанция, выскочив из машины, стащила с себя
все, кроме трусов и лифчика. На песке перед бунгало тлели остатки маленького костра.
Подбросив туда бумаги и щепок, Констанция дождалась, чтобы костер разгорелся, и сунула в
него вилки с сосисками, а сама, сев рядом со мной и барабаня меня по коленям, как молодая
обезьянка, ерошила мне волосы и потягивала шампанское.
- Видишь там, в воде, обломки бревен? Это все, что осталось от "Бриллиантового
пирса". На нем устраивали танцы. В восемнадцатом году там сиживал за столиком Чарли
Чаплин, а с ним Д. У. Гриффит . А в дальнем конце мы с Десмондом Тейлором. Впрочем, к
чему вспоминать? Смотри, рот не обожги! Ешь!
Внезапно она замолчала и посмотрела на север.
- Они нас не выследили? Они, или он, или сколько их там? Они нас не заметили? Мы в
безопасности? Навсегда?
- Навсегда, - сказал я.
Соленый ветер раздувал костер. Искры, разлетаясь, отражались в зеленых глазах
Констанции Реттиген. Я отвел взгляд.
- Мне надо еще кое-что сделать.
- Что?
- Завтра, часов в пять, пойду размораживать у Фанни холодильник.
Констанция перестала пить и нахмурилась.
- Чего ради?
Пришлось мне выдумать причину, чтобы не портить ей эту ночь с шампанским.
- У меня был друг - художник Стритер Блэр, каждую осень он получал на местных
ярмарках голубую ленту - приз за хлеб собственного изготовления. Когда он умер, в его
холодильнике нашли шесть караваев. И один его жена дала мне. Целую неделю я отрезал от
него по кусочку, мазал маслом и ел - кусок утром, кусок вечером. И мне было хорошо -
можно ли придумать лучший способ проститься с замечательным человеком? Когда я съел
последний кусок, мой друг умер для меня навсегда. Наверно, поэтому мне хочется забрать все
Фаннины джемы и майонезы. Понятно?
Но Констанция насторожилась.
- Понятно, - сказала она в конце концов. Я вышиб пробку из очередной бутылки.
- За что пьем?
- За мой нос, - сказал я. - Наконец-то я избавился от проклятого насморка. Шесть
коробок бумажных платков извел. За мой нос!
- За твой длинный красивый нос! - подхватила Констанция и залпом выпила
шампанское.
"Этой ночью мы спали на песке, ничего не опасаясь, хотя в двух милях от нас цветочные
гирлянды все еще тыкались в берег рядом с бывшим пристанищем покойной Констанции
Реттиген, а в трех милях к югу улыбалось в моем доме пианино Кэла и старенькая пишущая
машинка ждала, когда я вернусь спасать Землю от нашествия марсиан на одной странице и
Марс от землян - на другой.
Среди ночи я проснулся. Рядом со мной было пусто, но песок все еще сохранял тепло там,
где, свернувшись калачиком под боком у бедного писателя, спала Констанция. Я встал и
услышал, как она, словно тюлень, вспенивает воду далеко в море. Когда она выбежала из воды,
мы прикончили шампанское и спали до полудня.
День выдался такой, когда и в голову не приходит задумываться о смысле жизни, лежи
себе наслаждайся погодой, и пусть жизненные соки текут и переливаются. Но все-таки мне
надо было поговорить с Констанцией.
- Я не хотел портить вчерашний вечер. Господи, так счастлив был, что ты жива! Но, по
правде говоря, все как в бейсболе - одного убрали, вышел второй. Мистер Дьявол-во-Плоти,
который болтался на берегу у тебя под окнами, удрал: он испугался, что решат, будто ты
утонула по его милости. А он только и хотел тряхнуть стариной, как в двадцать восьмом году,
порезвиться среди ночи, поплавать голышом. И вместо этого ты, как он вообразил, утонула на
его глазах... Вот он и сбежал, но тот, кто направил его к тебе, все еще здесь.
- Господи, - прошептала Констанция. Веки, закрывавшие ее глаза, вздрагивали, как два
паука. Она устало вздохнула. - Выходит, это все-таки не кончилось?
Я сжал ее испачканную песком руку. Констанция долго лежала молча, потом, не
раскрывая глаз, спросила:
- А холодильник Фанни при чем? Ведь я так и не вернулась туда - сто лет назад -
заглянуть в него. А ты как раз заглядывал и ничего не увидел.
- Потому-то я и хочу посмотреть снова. Все горе в том, что комната опечатана.
- Хочешь, чтобы я взломала замок?
- Констанция!
- Я проберусь в дом, выгоню из коридоров привидения, ты отколотишь их дубинкой,
потом мы сорвем печать с дверей, утащим Фаннины банки с майонезом и на дне третьей банки
обнаружим ответ на все загадки, если только его уже не похитил кто-то другой или не
испортил.
Вдруг муха, жужжа, коснулась моего лба. В голове шевельнулось какое-то забытое
соображение.
- Кстати, я вспомнил один рассказ, я давным-давно читал его в каком-то журнале.
Девушка на леднике упала и замерзла. Через двести лет ледник растаял, а девушка осталась
такая же молодая и красивая, как в тот день, когда упала.
- У Фанни в холодильнике ты красивых девушек не найдешь, не жди!
- Да, там будет какая-нибудь жуть.
- А когда ты найдешь - если найдешь - эту жуть, ты ее вытащишь и уничтожишь?
- Да, и не один раз, а девять! Точно! Девяти, пожалуй, хватит!
- Как звучит та несчастная первая ария из "Тоски"? - спросила Констанция. Ее лицо
под загаром побледнело.
В сумерках я вышел из машины Констанции у дома Фанни. В вестибюле вечер казался
еще темнее, чем на улице. Я долго вглядывался в темноту. Мои руки, державшие дверцу
машины, дрожали.
- Хочешь, чтобы мамочка пошла с тобой? - спросила Констанция.
- Слушай, побойся Бога!
- Ну прости, малыш. - Она похлопала меня по щеке, влепила мне такой поцелуй, что
мои веки взлетели над глазами, как шторы над окнами, и всунула мне в руки листок бумаги. -
Здесь телефон моего бунгало, он зарегистрирован на имя Трикси-Фриганза. Помнишь, была
такая девица - море по колено? Не помнишь? Дурачок! Если тебя скинут с лестницы, вопи во
все горло! Если найдешь гада, подкрадись, встань сзади вплотную, как в конге, и сбрось его со
второго этажа! Мне подождать тебя?
- Констанция! - взмолился я. Спускаясь с холма, она не преминула проскочить под
красный свет.
Я поднялся в верхний холл, навеки погруженный во тьму. Лампочки из него украли
давным-давно. И вдруг услышал, как кто-то бросился бежать. Шаги были легкие, словно бежал
ребенок. Замерев, я вслушивался.
Шаги затихали, бегущий спустился с лестницы и выскочил в заднюю дверь.
В холле потянуло ветром, и он принес с собой запах. Как раз тот, о котором говорил
слепой Генри. Пахло одеждой, годами висевшей на чердаке без проветривания, и рубашками,
которые месяцами не сменялись. Было такое чувство, будто я оказался в полночь в глухом
переулке, куда наведалась, чтобы задрать ноги, целая свора собак с бессмысленными улыбками
на мордах.
Запах подстегнул меня, и я помчался во всю прыть. Добежав до двери Фанни, я
затормозил; Сердце в груди колотилось как бешеное, а пахло здесь так сильно, что я начал
хватать ртом воздух. Он стоял здесь только что! Надо было сразу бежать за ним, но мое
внимание привлекла дверь. Я вытянул руку.
Дверь на несмазанных петлях тихо качнулась внутрь.
Кто- то сломал замок на двери Фанни.
Кому- то здесь что-то понадобилось.
Кто- то приходил сюда что-то искать.
Теперь настала моя очередь.
Я вступил в темноту, хранящую воспоминания о вкусной еде.
Здесь пахло точно в магазине деликатесов, в этом теплом гнезде, где двадцать лет пасся,
лакомился и пел большой, милый, добрый слон.
"Интересно, - мелькнуло у меня в мозгу, - сколько еще будет держаться здесь аромат
укропа, закусок и майонеза? Скоро ли он выветрится и развеется по Длинным лестницам? Но
приступим..."
В комнате царил ужасающий беспорядок.
Тот, кто побывал здесь, вывернул содержимое полок, ящиков бюро, шкафов. Все было
выброшено на пол, на линолеум. Партитуры любимых опер Фанни перемешались с разбитыми
патефонными пластинками, которые, видно, кто-то расшвыривал ногами или в горячке поисков
разбивал о стенку.
- Господи, Фанни, - прошептал я, - какое счастье, что тебе не довелось этого увидеть!
Все, что можно было перевернуть и сломать, было сломано. Даже громадное, похожее на
трон кресло, в котором лет пятнадцать царствовала Фанни, было опрокинуто, как опрокинули и
его хозяйку.
Но в единственное место этот мерзавец не заглянул, и туда-то должен был заглянуть я.
Спотыкаясь об обломки на полу, я схватился за ручку дверцы холодильника и дернул ее на
себя.
В лицо мне пахнуло прохладным воздухом. Я пристально всматривался внутрь, как
всматривался несколько ночей назад, до боли напрягая глаза, стараясь увидеть то, что должно
было лежать у меня перед носом. То, что искал здесь тот, кто прятался в холле, - незнакомец
из ночного трамвая. Искал и не нашел, оставил мне.
Все в холодильнике выглядело точно так же, как всегда. Джемы, желе, приправы для
салатов, привядшая зелень - передо мной переливалась всеми красками холодная святыня,
которой поклонялась Фанни.
И вдруг я резко втянул в себя воздух.
Засунув руку внутрь, я отодвинул к задней стенке баночки, бутылки и коробки с сыром.
Все они стояли на тонком, сложенном пополам листе бумаги, который я сперва принял за
подстилку, впитывающую капли.
Я вытянул бумагу и в слабом свете холодильника прочел "Янус. Еженедельник Зеленая
зависть".
Не закрыв дверцу, я, шатаясь, пробрался к креслу Фанни, поднял его и рухнул
дожидаться, когда мое сердце угомонится Я переворачивал бледно-зеленые газетные страницы
На последней были напечатаны некрологи и частные объявления. Я пробежал их глазами.
Ничего важного не заметил, просмотрел еще раз и увидел...
Маленькое обращение, отмеченное красными чернилами.
Вот, значит, что он искал, чтобы унести с собой и уничтожить следы Почему я решил, что
именно это объявление? Вот что в нем говорилось:
"ГДЕ ТЫ СКРЫВАЕШЬСЯ ВСЕ ЭТИ ГОДЫ? МОЕ СЕРДЦЕ ИЗБОЛЕЛОСЬ, А ТВОЕ?
ПОЧЕМУ НЕТ НИ ПИСЕМ, НИ ЗВОНКОВ? КАКОЕ СЧАСТЬЕ ДЛЯ МЕНЯ, ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ
ПРОСТО ПОМНИШЬ ОБО МНЕ, ТАК ЖЕ КАК Я О ТЕБЕ. СКОЛЬКО ВСЕГО У НАС БЫЛО,
И МЫ ВСЕ ПОТЕРЯЛИ! ПОКА ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО ВСПОМНИТЬ, ВЕРНИСЬ, НАЙДИ
ДОРОГУ ОБРАТНО.
ПОЗВОНИ".
И подпись "КТО-ТО, КТО ЛЮБИЛ ТЕБЯ ДАВНЫМ-ДАВНО".
А на полях кто-то нацарапал:
"КТО- ТО, КТО ЛЮБИЛ ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ ДАВНЫМ-ДАВНО".
Господи помилуй! Пресвятая Богородица!
Не веря своим глазам, я перечитал объявление раз шесть подряд.
Выпустив газету из рук, я наступил на нее и подошел к открытому холодильнику немного
остыть.
Потом снова вернулся и перечитал проклятое объявление в седьмой раз.
Ну и дьявольская же штука! Ну и ловко сработано! Какова приманка! Гарантированная,
безотказная ловушка!
Прямо- таки Роршаховский тест ! Торжество хиромантии! До чего же завлекательная
жульническая лотерея, тут же ставишь, тут же выигрываешь! Эй, женщины, мужчины, старые,
молодые, брюнеты, блондины, худые и толстые! Смотрите! Слушайте! Это ВАМ!
На такое объявление может отозваться кто угодно - всякий, кто когда-то кого-то любил
и лишился своей любви, и, говоря "всякий", я имею в виду любого одинокого человека в нашем
городе, в нашем штате, в целом мире!
Кто бы, прочитав это, не соблазнился поднять трубку, набрать номер и темным вечером
наконец-то прошептать:
- Я здесь. Приходи, прошу тебя!
Стоя посреди комнаты, я пытался представить себе, что пережила Фанни в тот вечер -
палуба ее корабля скрипела, когда она под звуки скорбящей на патефонном диске "Тоски" всем
своим грузным телом кидалась то в одну, то в другую сторону, а холодильник с его
драгоценным содержимым был широко раскрыт, и глаза Фанни бегали, а сердце металось в
груди, как колибри в огромном вольере.
Боже! Боже! Редактором такой газетенки мог быть только "Пятый всадник
Апокалипсиса"!
Я просмотрел все остальные объявления. Под каждым значился один и тот же
телефонный номер. Только по нему вы получали сведения обо всем, что говорилось в
объявлениях. И это был номер телефона проклятущих издателей газеты "Янус. Еженедельник
Зеленая зависть", чтоб им на том свете в огне гореть!
Фанни в жизни не купила бы такой газеты. Значит, кто-то ей дал ее или... Я замер и
взглянул на дверь.
Нет!
Кто- то подсунул газету в ее комнату, обведя красными чернилами именно это
объявление, чтобы она наверняка его увидела.
"КТО- ТО, КТО ЛЮБИЛ ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ ДАВНЫМ-ДАВНО".
- Ах, Фанни! - в отчаянии вскрикнул я. - Несчастная дуреха! Как ты могла?
Распихивая ногами осколки "Богемы" и "Баттерфляй", я двинулся к дверям, потом
опомнился, вернулся к холодильнику и захлопнул дверцу.
На третьем этаже дела обстояли не лучше.
Дверь в комнату Генри была широко распахнута. Прежде я никогда не видел ее открытой.
Генри любил, чтобы двери всегда были закрыты. Он не хотел, чтобы кто-то из зрячих имел
перед ним преимущество. Но сейчас...
- Генри?
Я сделал шаг внутрь. Маленькая квартирка была аккуратно прибрана. Она поражала
чистотой и порядком: каждая вещь на своем месте, все начищено. Но в комнате никого не было.
- Генри?
На полу лежала его трость, рядом темный шнур - черный шпагат с завязанными на нем
узелками.
Шнур и трость казались брошенными как попало, будто Генри обронил эти вещи в драке
или забыл их, когда убегал...
Но куда?
- Генри?
Я поднял шнур и стал разглядывать узелки. Сперва два подряд, потом пропуск, еще три
узелка, опять пропуск, потом узелки шли группами по три, по шесть, по четыре и по девять.
- Генри! - крикнул я громко.
И побежал стучаться к миссис Гутиеррес. Она открыла дверь, увидела меня и
разрыдалась. Глядела на мое лицо, а слезы так и катились по ее щекам. Протянув пахнущую
маисовыми лепешками руку, она погладила меня по лицу.
- О бедный, бедный! Входи, ox, ox! Бедный! Садись, садись. Есть хочешь? Сейчас
принесу. Нет, садись, садись. А кофе хочешь? Да? - Она принесла мне кофе и вытерла глаза.
- Бедный Фанни! Бедный Чокнутый! Что? Я развернул газету и, держа перед ее глазами,
показал объявление.
- Не читаю inglese "Английский (исп.).", - попятилась она.
- И не надо! - сказал я. - Не помните? Фанни не приходила к вам звонить с этой
газетой?
- Нет, нет! - И тут же краска залила ее лицо - она вспомнила! - Estupido "Глупая
(исп.)."! Si! Приходила! А куда звонила, не знаю!
- Она долго говорила, много?
- Долго. - Миссис Гутиеррес приходилось переводить в уме каждое мое слово, но вот
она энергично затрясла головой. - Si! Долго. Долго смеялся. Она так смеялся и говорил,
говорил и смеялся!
"Смеялась, приглашая к себе Ночь, Бесконечность и Вечность", - подумал я.
- И держала в руках эту газету? Миссис Гутиеррес повертела газету, словно это была
китайская головоломка.
- Может, si, может, по. Эту ли, другую ли? Не знаю. А Фанни теперь у Бога.
Чувствуя, что потяжелел втрое, я повернулся и, держа в руке сложенную газету,
прислонился к двери.
- Хотел бы и я там оказаться, - сказал я. - Можно от вас позвонить?
По наитию я не стал набирать номер "Зеленой зависти", указанный в объявлении. Я
подсчитал узелки, завязанные Генри на шнурке, и набрал получившийся номер.
- Издательство "Янус", - ответил гнусавый голос. - "Зеленая зависть". Не вешайте
трубку.
Аппарат уронили на пол. Я услышал, как тяжелые шаги прошаркали по сугробам
скомканных бумаг.
- Сработало! - заорал я, испугав бедную миссис Гутиеррес, она даже отшатнулась от
меня. - Номер совпал! - прокричал я выпуску "Зеленой зависти", который держал в руке.
Для чего- то Генри узелками обозначил на своем памятном шнурке номер издательства
"Янус".
- Алло, алло! - звал я трубку.
Но слышно было только, что в далекой редакции "Зеленой зависти" дико визжит какой-то
маньяк, прикованный рехнувшимися, бешено бренчащими гитаристами к электрическому
стулу. А два гиппопотама с носорогом, отплясывая в сортире фанданго, пытаются заглушить их
музыку. В этом бедламе кто-то упорно стучал на машинке. А кто-то наигрывал на гармошке
под барабан.
Подождав минуты четыре, я грохнул трубку на рычаг и в неистовстве ринулся к дверям.
- Мистер, - закричала миссис Гутиеррес, - почему так волнуешься?
- Почему, почему! Заволнуешься тут! - надрывался я. - Кто-то бросает трубку и
больше не подходит к телефону, а у меня нет денег, чтобы добраться до этой сволочной
редакции, она где-то в Голливуде, и звонить снова нет смысла - трубка-то снята, а время
поджимает, и еще Генри пропал! Неужели он умер, черт побери?
"Не умер, - должна была сказать миссис Гутиеррес, - просто спит".
Но она ничего не сказала, и я, мысленно поблагодарив ее за это, вынесся вихрем в холл, не
зная, куда бежать. Даже на то, чтобы доехать до Голливуда на несчастном красном трамвае,
денег у меня не было. Я...
- Генри! - крикнул я в лестничный пролет.
- Да? - отозвался голос.
Я повернулся, как ужаленный, и вскрикнул. Передо мной была темнота.
- Генри! Это...
- Я, - сказал Генри и выступил в едва заметное пятно света. - Уж если Генри решил
спрятаться, так он спрячется как следует, его никто не найдет. Этот мистер Подмышки опять
был здесь. Думаю, он знает, что мы знаем обо всей этой каше. Я услышал, как он крадется по
крыльцу под моим окном. Все бросил как попало и сбежал. Ты нашел, что я бросил?
- Да. Трость и шнур с узелками, - догадался, что они означают номер телефона.
- Хочешь, расскажу про эти узелки и этот номер?
- Хочу, конечно.
- За день до того как Фанни ушла от нас навсегда, услышал я, как в коридоре кто-то
плачет. Она стояла у моей двери. Я открыл - пусть, думаю, вся эта печаль ко мне войдет. Не
часто я встречал ее наверху, она же не могла подниматься, для нее это смерть была! "Я не
должна была этого делать! - плачет она. - Я сама во всем виновата", только и повторяет.
"Вот, Генри, возьми это барахло и побереги его, - говорит. - Какая же я дура". И сует мне
старые пластинки и какие-то газеты. "Это очень важно", - говорит. Ну а я подумал: "Что за
черт?" Но поблагодарил, все взял, а она так и пошла к себе вниз, плачет в голос и твердит:
"Какая я дура". Эти газеты и пластинки я сунул куда-то и думать о них забыл. А вот когда
Фанни отпели, похоронили и в землю зарыли, я раз утром наткнулся рукой на эти паршивые
бумаги и думаю: "Что это еще такое?" Позвал миссис Гутиеррес и спрашиваю ее по-английски
и по-мексикански: "Что это?" Она эти г
...Закладка в соц.сетях
