Жанр: Детектив
Смерть за хребтом
...днажды родился в богатой и знатной семье красивый и здоровый мальчик. Всем
он был хорош, вот только вместо пупка
была у него аккуратная маленькая дырочка. Жить она ему не мешала, да и никто
другой ее не замечал. Но мальчика этого
мучил вопрос: "Что это, почему я отличаюсь от других? Почему не такой, как все?"
И пошел он за ответом к известному
мудрецу и тот, заглянув в волшебную книгу, послал его за тридевять земель в
лавку одной колдуньи покупать за любую цену
палисандровый ларчик с разгадкой. И шел наш мальчик, уже прекрасный юноша, к
этой колдунье много лет. Его друзья
охотились на ланей и медведей, ласкали девственниц и жен, воспитывали детей и
защищали Родину, а наш мальчик все шел и
шел... И вот, пришел он к колдунье, и отдал он ей все деньги, и купил он этот
ларец... Открыл и увидел маленький такой
серебряный ключик. Недолго думая, сунул его наш мальчик, уже прекрасный юноша, в
дырочку вместо пупка, повернул... и
попка его отвалилась, и упала в дорожную пыль! Так выпьем же, друзья, за то,
чтобы никогда уже больше мы не искали
приключений на свои задницы!
Мы чокнулись с соседями, выпили и налетели на прекраснейшее кулинарное
творение Бабека.
- Молодец, Черный! Хороший тост, хотя и общеизвестный! Главное - короткий:
не вся водка в кружке высохла! А я уж,
грешным делом подумал, что придется холодный плов есть, - набивая рот, сказал
Сергей.
- Ну, братцы, такого плова я не ел лет несколько, поддержал его Зубков. - А
где сам повар?
- Он с этими двумя симпатичными иранками прогуляться пошел, - ехидно
ответил Юрка, кивнув в сторону небольшой
рощицы тальника, зеленевшей в верховьях долины. - Не скоро, наверное, придет.
Черный ведь обещал после ужина Фатиму
отдать Суворову на поругание, так вот этот шустрик и смылся участок застолбить.
- Да ты что? - поперхнувшись, воскликнул я. - Ну, хохма! Похоже, Бабек
джекпота сорвал! Будет теперь в Захедане на
моей королевской постели с Фатимой валяться, а потом в мраморной ванной
обмываться! Ну, Бабек! И что, сразу с двумя
пошел? Ну, у меня камень с души упал! Я все думал, что с этими бабами делать, а
Бабек, оказывается, знает!
Услышав мои слова, Лейла больно ткнула кулачком мне в бок. Федя налил всем
коньячного спирта, но я, сославшись на
головную боль, отказался. Ребята удивились, но уговаривать не стали. Житник
сказал что-то Наташе на ухо по поводу моего
отказа и предложил тост за прекрасных амазонок. Они выпили, и мы опять принялись
за плов.
Когда на блюдах с пловом образовались обширные проплешины, на достархане
опять появился армянский коньяк, я
взмолился и Лейла разрешила мне выпить, показав большим и указательным пальчиком
дозволяемое количество - пять
миллиметров. Но я налил себе вдвое больше: плов выпивку любит.
В момент моей расправы с аппетитной косточкой, из надвинувшейся уже темноты
вышел Бабек. Справа к нему
прижималась Фатима, слева - ее Фарида.
- Евгений, идем сторона, разговор есть, - негромко протянул Бабек. Я
нетвердо встал на затекшие ноги и подошел к ним.
Отведя меня в сторону, он сбивчиво заговорил:
- Евгений, я Фатима и Фарида жениться хочу... Они хороший женщина. Фатима
тебе злой был, но теперь она очень
хороший, симпатичный стал. Ты ее не бойся теперь, я сказал, что ты - мой лучший
друг. Она всегда хороший был, просто у
нее никогда не был хороший настоящий мужчина. Все женщина хороший, длинный
любит, у меня есть... Она меня любит
теперь и никто болше ее не нужный. Пусть никто их не трогает - мой жена теперь
они...
- Как, сразу две? - проговорил я невпопад, не зная, как и реагировать. Одно
дело в кусты двоих вести, другое - под венец.
Неожиданно меня разобрал мелкий смех и я, не в силах устоять, опустился на
землю.
- Почему смеешься? Шариат мне разрешает. Я три жена могу иметь!
- Я рад, дорогой! Искренне рад! Бери, наслаждайся. Послушай, - сказал я,
сотрясаясь от хохота, - если Лейла - жена мне,
то ты теперь мне тесть! Я тебя теперь по русским обычаям отцом называть должен!
Ну, папаня, удивил! Давай, поцелуемся!
По-родственному! И пошли, выпьем за это.
- Братцы! У меня тесть объявился! - вернувшись к костру, закричал я
товарищам. - Только сейчас посватался! Давайте
выпьем за Бабека, за короткого Бабека с длинным...
И снова был прерван резким ударом в спину. Я хотел было вспылить, но
замолк, решив, что за эту экзекуцию я
непременно выторгую у Лейлы компенсацию в виде пятидесяти граммов. И подмигнул
Феде. Тот налил всем понемногу и
предложил тост за Бабека и его невест.
- Я всех на свадьба приглашаю! - сказал Бабек, когда мы выпили. - Через
месяц играть будем.
- В Хушоне будешь жениться? - усмехнувшись, спросил его Сергей.
- Канешна! Теперь я там хозяин буду! Все приезжайте, "Волга" за вам
посылаю. Лучший музыкант будет!
Ночь была теплой и безветренной. Чернота неба растворилась в ярком блеске
бесчисленных звезд. Время от времени,
невероятная их близость заставляла меня в изумлении вскидывать голову.
Когда плов кончился, компания распалась. Первыми ее покинули Юрка с
Наташей. Они решили пройтись по долине.
- Пойдем прогуляемся, да и за тропой присмотрим... - сказал он Сергею с
иронией. Себя он явно считал победителем, а
Кивелиди - проигравшим третьим и не мог скрыть надменной улыбки супермена.
Бабек подождал, пока новоявленные жены уберут и вымоют посуду, а потом
обвесился одеялами и увел их в дальнюю
палатку. Сергей с Зубковым и Суворовым налили в чайник спирта, взяли спальные
мешки (Зубков принес в рюкзаке два
пуховых спальника) и пошли говорить в ближнюю палатку. Им хотелось посидеть
перед костром - это было видно. Однако
от глаз Лейлы распространялось такое желание остаться со мной наедине, что,
наверное, и близ живущие полевые мыши
подались в гости к родственникам. Один Федя не прочувствовал момента - он
беззвучно спал над закопанным золотом.
Мы долго сидели с Лейлой, обнявшись и глядя на затухающий костер. Когда из
палатки раздавался мощный, с
присвистом, храп Зубкова, она таинственно взглянула мне в глаза. Мы встали, я
скатал спальный мешок, сунул подмышку и,
взяв девушку за руку, пошел верх по склону, к звездам. За небольшой скальной
грядой нам открылась небольшая полянка,
поросшая густой травой.
Лишь только брошенный спальный мешок услужливо развернулся на траве, Лейла
набросилась на меня, и на целую
вечность мы окунулись в море непередаваемого словами блаженства...
- Ты... ты много раз был счастлив? - спросила Лейла, когда утомленное
блаженство снизошло с нас и улеглось отдохнуть
под скалами.
- Да. Но лишь несколько раз я был полностью, до конца счастлив. Почти как
сейчас...
- А когда в первый раз?
- Это... это было очень давно. Мне было десять лет. В Душанбе стояла
страшная жара, и мы с матерью лежали рядом на
прохладном полу и ели, кажется, виноград. Косточки мама складывала мне на
живот... Потом, когда у меня появилась первая
семья... И еще было несколько мигов счастья. В Приморье, например. Совсем
крохотных, но каких-то особенных... Мне не
стоило бы, наверное, рассказывать о них...
- Рассказывай, рассказывай! Что было в Приморье?
- Мы мчались по дикой тайге... Я сидел в кабине "Газ-66"-го и был
совершенно счастлив... Впереди, на просторном,
далеко вынесенном вперед буфере возлежала Инесса... Иногда, грациозно повернув
головку, она, на какое-то очень
протяженное, очень плотное мгновение врастала в меня искрящимися глазами. Дорога
сжатой синусоидой шла то вверх, то
вниз, и сердце мое замирало раз за разом. В восторге, страхе, изумлении...
- Мне это неприятно! - отстранившись, бросила в сторону Лейла. - Какой ты
гадкий!
- Я так и знал! Но пойми, я бы не рассказывал ничего, если бы не
принадлежал тебе всецело. Меня нет. Есть только ты,
вобравшая меня полностью. Я не могу тебе лгать. Ты должна все обо мне знать... Я
хочу чтобы... чтобы любили, жили,
говорили со мной! А не с моим отражением в чем-то... В глазах, весенней луже,
витринном стекле... Мне интересно -
возможно ли это? Или надо врать, чтобы любимые не отстранялись? Тогда все это
игра, а я не игрок...
- Я не отстранялась! Ну, понимаешь, я должна была это сделать... Не хочу
быть картой в твоей засаленной колоде. И ты
должен знать, что я не карта! И ты... ты все время смотришь на эту Наташу...
- А я люблю смотреть на людей. А Наташа... Я смотрю на нее и вижу, как
много слов ей не сказали...
- И говоришь!
- Да, говорю! Потому, что терпеть не могу видеть в женских глазах тоску о
несбывшемся...
- А мне тоже нравятся некоторые мужчины! - мстительно бросила Лейла. И,
вспомнив о Резвоне, вмиг осеклась,
съежилась в подрагивающий комочек.
- Ну, вот! Совсем, как воробей на морозе... Давай я тебя согрею...
Лейла положила головку мне на грудь. Я обнял ее и стал убаюкивать. Через
минуту она подняла головку и внимательно
посмотрела мне в глаза.
- Я знаю, ты любишь меня. И что дороже меня у тебя никого нет. И не было...
- Даже в прошлых жизнях?
- Да...
Лейла звонко рассмеялась и, внимательно посмотрев мне в глаза, спросила:
- Ты, что, в самом деле, веришь в реинкарнацию? Ты, безбожник и
материалист?
- Да нет, не верю... Но, чтобы жить с этим, не обязательно верить... Это...
это - пушкинское "над вымыслом слезами
обольюсь", Винни-Пух и Дед Мороз... А "материалист", это ты откуда взяла? Я не
помню, чтобы я или кто-нибудь
произносил это слово?
- Это Фредди Крюгер так тебя называет...
- А Крюгера откуда знаешь? Не поверю, чтобы в Иране "Кошмар на улице Вязов"
показывали...
- А у нас, в Захедане, на парадной лестнице под кучей хлама тарелка...
- Ну, ну... Сами, значит, западными ценностями наслаждались, а мне
подсовывали телевизионные руководства по сбору
фиников и домашнему производству гипса...
-А порнофильма ты не хотел? - проговорила Лейла с чертиками в глазах и,
жеманно вздернув подбородок, плавным
движением, без сомнения, заимствованным из эротических лент, сдернула с себя
укрывавший ее платок.
- Я тебя обожаю! - воскликнул я и начал страстно целовать ее матовые в
лунном свете груди.
Блаженство, дремавшее под дайкой андезитов, открыло глаза и внимательно
взглянуло на нас. Оценив поцелуи,
усмехнулось и накрыло все вокруг своими трепетными крыльями...
И вот, мы, вновь взявшись за руки, сидим на спальном мешке и смотрим на
звезды. Все кажется таким естественным: мы,
Млечный путь, стекающий с небосвода, Бабек с гаремом в палатке, мягкий шелест
реки, уверенный в себе Житник со
ждущей Наташей. Все кажется необходимым и все пропитано зарождающейся
торжественностью, а может быть, наоборот,
торжественностью умершей, но навсегда оставившей на всем свой вечный
отпечаток...
Лишь надвинувшийся предутренний холод заставил нас вернуться на землю.
Обнявшись, мы пошли вниз, к палаткам.
Большую Медведицу уже приходилось искать в развернувшемся за ночные часы небе. Я
отвел Лейлу в палатку, постелил ей в
глубине рядом Наташей, лежавшей с открытыми глазами.
Некоторое время я сидел рядом с Лейлой, положив руку на плечо. Проникшись
ее теплом, она обхватила руку ладошками,
нежно погладила, потом, приподнялась, потерлась щекой об мою щеку.
Через минуту, поцеловав ее уже спавшую, я устроился рядышком на
расстеленной телогрейке. Сон уже владел мною,
когда от ручья послышался беспокойный топот ишаков.
"Наверное, запутались в веревках", - подумал я. И, стараясь не шуметь,
поднялся на ноги, переступил через
посапывающих товарищей и вышел из палатки.
Небо уже бледнело, со стороны Кумарха наступало утро. "О, Господи, когда же
ты дашь мне выспаться!" - пробормотал я
и, позевывая, пошел к ишакам. Подойдя половину пути, почувствовал между лопаток
дуло ружья и сразу же услышал
сдавленный шепот Юрки: "Тихо, Чернов, не глупи. Лучше бы ты спал. Иди".
Направляя в сторону ишаков, Житник ткнул меня стволом в спину. Один из
ишаков (Пашка) был отвязан и навьючен
четырьмя мешочками с золотом. Юрка ловко связал мне руки куском геофизической
проволоки, затем впихнул мне в рот
носовой платок. И мы пошли - впереди Пашка, за ним - я, сзади - Житник.
- У меня даже не картечь, пули в обоих стволах, - сказал он равнодушным
голосом, когда я повернул к нему голову. - Иди,
быстрее, не зли.
Мне не хотелось сопротивляться. Может быть, из-за того, что счастье
прошедшего вечера еще согревало сердце, не хотело
уходить, не хотело освобождать место для иных чувств.
Местность Юрка знал лучше меня - до того, как попасть в мою партию он
несколько лет работал здесь на сурьмяных
месторождениях Пиндар и Тагрич. Каждый день, после документации канав или
маршрутов, он до поздней ночи гонялся за
сурками и по каждой тропке мог пройти с закрытыми глазами. Кстати сказать, мы и
встретились впервые где-то здесь - я,
только что назначенный на высокую должность техника-геолога с окладом в 105
руб., шел пешком из Анзоба в Тагричский
поисковый лагерь и на подходе к нему, уже ночью, нагнал невысокого, грузного
парня в штормовке. Взглянув колючими
глазами, он не удостоил меня и словом. И ушел, заложив руки за спину, с
рюкзаком, доверху набитым застреленными
сурками. Это был Юрка Житник. Зимой из сурочьих шкур он шил шапки. Его
недружелюбный тогдашний взгляд я помню до
сих пор.
Когда мы взобрались на Пиндарскую седловину, было уже светло.
- Погоди, Чернов... - услышал я у себя за спиной хриплый голос. - Я долго с
собой боролся, но ничего не получается. Хочу
убить тебя, да и полезно для меня это будет - обуза ты... Иди туда, к штольне. И
не говори ничего. Ты уже все сказал...
Он отвел меня к водоразделу, поставил спиной к невысокой скале. Далеко
внизу, на востоке, в долине Тагобикуля белели
маленькие прямоугольнички наших палаток. В одной из них безмятежно спала
Лейла...
Пули ударили в грудь и голову, и некоторое время было очень больно...
Сквозь сон Лейла услышала отдаленные выстрелы и все поняла. Разбуженные ею
ребята бросились к яме с золотом. В
ней, скрючившись, спал Федя. Его растолкали. Кое-как очувствовавшись, он
поведал, что ночью его разбудил Житник и
предложил выпить. Федя, конечно, согласился, выпил и немедленно отрубился.
- Вот сука! - в сердцах выругался Сергей. - Автоматы я с собой в палатку
взял, и патроны от его ружей, что он отдал.
Припрятал, гад! Ну, пару, ну, три-четыре... На один дуплет у него осталось. Или
у них... - добавил он и внимательно глядя на
Лейлу. Та мгновенно подскочила к нему и с размахом, хлестко, ударила по лицу.
- Ну, ты даешь! - воскликнул он, отстраняясь от разъяренной девушки. -
Прости, вырвалось! Сам бы врезал, если бы кто
другой так сказал.
- Слушай, ты ведь... ты ведь с вечера с ним, как говорится, была... -
запинаясь, обратился Лешка к бледной, осунувшейся
Наташе.
- Да была! Почти всю ночь была! - истерично взвизгнула Наташа. - Он говорил
сладко - поженимся, детишек нарожаем!
Что любит меня и никогда не бросит... С влажными глазами упрекал за белобрысого
лейтенанта... Но что-то такое было в
нем, в его словах - не верила я... Теперь понимаю, о чем он думал. Он еще до
того, как со мной ушел, все решил. Торопился!
Думал, наверно: "Вот только шлепну по п-зде эту сучку и побегу..." А под утро
привел меня в палатку и сказал, что попьет
еще с Федей. Чмокнул в щеку и ушел. Примерно через полчаса Черный с Лейлой
пришли...
Оставив Лешку сторожить золото, Сергей с Зубковым схватили автоматы и
кинулись в погоню. За ними в сопровождении
Бабека ушла к перевалу Лейла.
Тело Чернова преследователи нашли быстро и, секунду постояв над ним,
продолжили погоню - далеко внизу у Пиндара,
на тропе, ведущей к Ягнобу, маячила фигурка Юрки, нещадно погонявшего осла.
Спускаясь с перевала, Сергей решил
срезать тропу, но оступился и упал на камни. Из открывшихся ран пошла кровь, и
Сергею пришлось вернуться.
Через полчаса Зубков стал настигать Житника. Поняв, что не уйдет с грузом,
тот бросил ишака и три мешка с золотом. С
оставшимся мешком ушел в хорошо известные ему скалы Маргибского горного узла.
Преследование длилось часа полтора,
но закончилось безрезультатно, невзирая на то, что Зубков расстрелял почти все
свои патроны: Юрка умело лавировал среди
знакомых скал, устраивал камнепады. Последний из них накрыл Толика. Один камень
вскользь ударил его по бедру, осколок
другого угодил в лоб.
Плюнув в сторону удаляющегося Юрки, Зубков прекратил преследование, отыскал
ишака, взгромоздился на него и поехал
в сторону лагеря.
А Юрка, притаившись в расщелине, наблюдал за ретировавшимся Зубковым минут
десять. Все смешалось в его взгляде -
и злорадство победителя, и уныние ограбленного, и, как не странно, сожаление -
ведь он остался фактически с носом, а
именно - со своей законной частью добычи... Но без доверчиво-услужливого тела
Наташи и без... без них... "Зато я прикончил
Черного", - успокоил он себя и постарался изобразить на лице довольную улыбку.
Когда Зубков скрылся из виду, Житник развязал мешок с золотом, вынул из
него несколько больших самородков,
аккуратно разложил их на краю расщелины на фоне чуть выцветшего от жары неба и
залюбовался. Утреннее солнце светило
ярко, и золото слепило глаза жирным блеском. "Кучеряво... Жалко будет
продавать..." - подумал он, переводя алчный взгляд
с одного самородка на другой.
Вернув золото в мешок, Житник закопал на дне расщелины оставшуюся без
патронов двустволку, затем подтянул лямки
рюкзака и, уложив в него золото, ушел вниз к Ягнобу. "Переправлюсь на тот берег
и уйду в Анзоб по верхней тропе, - решил
он. - На нее они не сунутся..."
Когда внизу уже слышался шелест спокойного в тех местах Ягноба, Юрке вдруг
стало страшно. Ему показалось, нет, он
понял, что всего лишь через час его не будет в живых. Все это яркое, четко
зримое, осязаемое окружение - полосатые
мраморные скалы с оранжевыми узорами лишайника, корявый ствол уставшей от солнца
арчи, выбравшаяся на летнюю
прогулку семейка статных розовых эремурусов - все это останется и будет всегда,
а его, Юры Житника, не будет...
В глазах его почернело, ноги, сделавшиеся ватными, сами по себе прошли
несколько шагов и подкосились. Юрка упал на
колени и, немного придя в себя, растер похолодевшими руками лицо, шею, уши. "Это
- удар, солнечный удар..." - пришла
ему в голову спасительная мысль, и он отрывисто захихикал...
Встав на ноги и отряхнувшись, Житник сказал в небо:
- Не-е-т, не всех клопов я еще передавил! Не всех!
- Всех... - вдруг услышал он сбоку тихий усталый голос. И, медленно
повернув голову, увидел Зубкова, сидевшего под
кустом во всю цветшего шиповника. В уголке рта у него торчал стебелек дикой
белой гвоздички, на коленях лежал автомат.
- Ты?.. - ничего не понимая, прошептал Житник. - Ты же... Я же...
- Могилу рыть будешь? - равнодушно спросил Толик, выплюнув гвоздику.
- Зачем?.. - пробормотал ставший ватным Житник. Пробормотал и представил
свой каменистый могильный холмик и себя,
мертвого под ним. И, застеснявшись вдруг намокших глаз, добавил дрожащим
голосом:
- Барство это...
- Ну, как хочешь... Но на тропе оставлять тебя не хочу - негигиенично.
Снимай рюкзак.
Житник снял рюкзак и бросил его на землю. Он уже взял себя в руки и
лихорадочно обдумывал варианты спасения. "У
него два-три патрона, не больше... Попрошу разрешить мне снять сапоги, сниму
один, брошу в него и петлями побегу к тому
уступу... Под ним - заросший травой ручей...
- Не надо ничего придумывать, Юра! - вставая, прервал его мысли Зубков. -
Умоляю. Со мной у тебя нет никаких шансов.
Пошли за скалу, там я видел берлогу...
И, ткнув дулом автомата Житника в бок, направил его вперед. Сам же, повесив
на спину рюкзак, пошел в двух шагах
позади.
"Не сможет выстрелить!!! - вдруг осенило Юрку. - Зубков не сможет
выстрелить. Он мент, не палач! Высоцкого любит...
Он не выстрелит! Нет!"
Испарина моментально покрыла его лоб. Капельки пота, соединясь в жиденькие
ручейки, стекали в глаза. Отершись
тыльной стороной ладони, Житник медленно обернулся и, внимательно взглянув в
глаза Анатолия, понял, что тот и в самом
деле не сможет расстрелять его.
Зубков, действительно немало смущенный необходимостью быть палачом,
приказал ему идти дальше. Они подошли к
берлоге и Житник, посмотрев на дно, увидел там огромную гюрзу.
- Гюрза! Смотри гюрза! - воскликнул он, мгновенно решив использовать
удивление Зубкова в целях побега.
Но Зубков никак не отреагировал и, сняв с плеч рюкзак, приказал:
- Становись к краю. Лицом ко мне! - и, когда Житник выполнил приказ,
нацелил дуло автомата ему в грудь.
Так - глаза в глаза - они стояли минуты три. К исходу третьей лицо Юрки
скривилось в пренебрежительной улыбке.
- Не можешь, малохольный? - выцедил он ехидно. - Давай, я тебя кончу, мент
благородный! У меня не заржавеет. А
лучше, давай кончим эти игры и пойдем потихоньку в лагерь, там разберемся.
- Не могу... - покачал головой Толик. - Было бы у тебя оружие... А так не
могу... И не хочу.
И сел на подвернувшийся камень, не сводя, однако глаз с собравшегося в
комок Юрки. Посидев так с минуту, он
устремился взглядом в сторону берлоги.
Увидев, куда смотрит Зубков, Юрка забеспокоился. "Скормит, гад, змеюке", -
мелькнуло у него в голове.
Зубков, взяв автомат в левую руку, встал, подошел к рюкзаку и вынул из него
мешок с золотом. Затем, внимательно
наблюдая за оцепеневшим Житником, направился к берлоге, спустился в нее и
молниеносным движением опытного боксералегковеса
поймал короткую жирную гадину за шею. И, злорадно улыбаясь, устремился
к объятому страхом запятившемуся
Житнику. Но прошел мимо, к рюкзаку и вложил в него злобно извивающуюся змею.
- А теперь, дорогой, иди сюда! - сказал он Житнику, поманив его пальцем. -
Мы с тобой будем играть в... в таджикскую
рулетку. Иди, иди, Юрик, не бойся - шансы у нас будут фифти-фифти.
Житник сначала ничего не понял и продолжал стоять с лицом, белым, как
летнее облачко. Но примерно через полминуты
сообразил, что Зубков предлагает ему своеобразную дуэль с равными шансами на
жизнь. По сравнению с расстрелом эта
дуэль показалась ему спасением и он, весь охваченный накатившейся вдруг
радостью, пошел, почти побежал к Зубкову.
"Баран!!! Благородный баран! - ликовал он. - Такой баран не может, не может
не проиграть! И я еще вернусь с его
автоматом в лагерь!
Они сели на колени перед шевелящимся логовом смертоносной гадины, обхватили
замком друг другу смежные руки и,
сделав паузу, кинули их в рюкзак!
Все повторилось! Повторилось все, что Юрка почувствовал перед тем, как
наткнуться на Зубкова. Когда змея вонзила
зубы в запястье, Житник понял, что перед его глазами проходят последние, самые
последние кадры жизни... И затем очи его
навсегда закроет засвеченная смертью пленка... Он попытался вырваться,
освободить руку, разгрызть рану зубами, не дать,
не дать яду впитаться в кровь! Но Зубков держал его железной хваткой. И вся
змеиная ненависть капля за каплей вошла в
Юркино тело...
Дождавшись, пока Житник окоченеет, Зубков удостоверился в его смерти и за
ноги перетащил труп в берлогу. Затем
завалил его камнями, нашел ишака, погрузил на него долю Житника и ушел в лагерь.
На перевале он нашел Сергея с Бабеком и Лейлу. Они колдовали над Черным.
- Жив, что ли? - пойдя к ним, удивленно спросил Зубков.
- Пока - да... - ответил Сергей, не оборачиваясь. - Одна пуля черепушку
раздробила, насилу кровотечение остановили,
другая - сидит в грудине. Повезло ему... Патроны, наверное, у Юрки отсырели.
- Поймал Житник? - встав на затекшие ноги, поинтересовался Бабек.
- Поймал...
- Убивал?
- Нет... он сам сдох, - ответил Зубков и присев на порыжевшую траву,
рассказал о смерти Житника.
- Ну и дурак! Она могла обоих укусить, - сказал Кивелиди, выслушав рассказ.
- С собаками надо по-собачьи. Убил бы
сразу или, в крайнем случае, надавал бы по морде и отпустил. Но я бы не
отпустил...
- Что теперь говорить? - пожал плечами Зубков. - Он теперь на небесных
сурков охотится... Хорошо ему...
- А откуда в этих краях гюрзы? - нарушил Кивелиди установившееся молчание.
- Они же в таких высоких горах не
водятся?
- Э... В этот места многа мышь с чума, - объяснил ему Бабек. - И один
болшой умний дохтур из Душанбе савсем давно
сюда многа гюрза привозил, чтобы они этот мышка кушал. Но у них аппетит не был и
они все уползал. Многа потом умирал,
но, наверно, каторый кушал, жив оставался...
- Чудеса! - удивленно покачал головой Зубков и, широко и звучно зевнув,
предложил:
- Давайте, что ли, в лагерь двигаться. Выпить хочется - сил нет...
- Ты давай с Бабеком вниз топай. Отведете ишака и пусть Бабек с другим
возвращается, - сказал ему Кивелиди и начал
щупать Чернову пульс.
11. Без комментариев.
После того, как Житник влепил в меня две пули, в глазах у меня потемнело, и
я все забыл. Но через некоторое время мрак
развеялся, и я увидел себя в длинном коридоре, напоминавшем обычный коридор
поликлиники, префектуры или суда - те же
китайские розы в кадках, на стенах - невзрачные пропыленные акварели под
стеклом, стулья в простенках между дверьми...
"Не хватает посетителей" - пришло мне в голову. И тут же, в конце коридора
появился мужчина в сером пиджаке и
черных брюках. Он прошел мимо, проглядывая на ходу стопку бумаг. Из соседней
комнаты вышла поглощенная мыслями
бледная пожилая женщина. "Районная поликлиника" - подумал я, и в нос мне ударил
резкий запах формалина. Мимо,
движимая дюжим санитаром, пронеслась больничная каталка. На ней, скрючившись,
лежал облезлый, весь в пятнах, старик.
Не успели они скрыться за поворотом коридора, как над дверью передо мной
зажглась надпись "Входите". Я вошел.
Посередине небольшой, уютной комнаты стоял стол, за ним сидел благообразный
мужчина средних лет и внимательно
смотрел на меня. Удовлетворенно кивнув, он жестом указал мне на стул напротив. Я
сел и оглянул стол. Он был пуст. Это
показалось мне странным. Мужчина улыбнулся и достал из ящика стола стопку папок.
На лицевой стороне верхней из них
была приклеена половинка обычного листа белой бумаги. На нем в жирной черной
рамке синим фломастером было
аккуратно выведено "Чернов Евгений".
- Мы стараемся не тревожить своих клиентов непривычными интер
...Закладка в соц.сетях
