Жанр: Детектив
Смерть за хребтом
...лет савсем другой
сторона летит, Барзанги-Калон.
- Все равно машину найдут. С воздуха.
- Э!!! Зачем боишься? Это давно будет. Месяц, наверно, пройдет. Мы Душанбе
уже сидим.
- Может быть, ты и прав... Валяй дальше. И если сейчас ты мне расскажешь,
что у тебя в палатке сидит рота марсиан с
портативным аффинажным "Аффинаж - очистка благородных металлов от тонких
примесей." заводиком, я поверю сразу и
без вопросов!
- Никакой завод и марсиан палатка нет. Один Фатима и Фарида там.
- Жаль. Ну, потом вы лагерь здесь поставили и пошли нас мочить. Дальше что?
- Ночью, когда от ваш лагерь и штольня пришли, Резвон злой был. Он с
пропавший афганец штольня ходил, немного
дробь ему жопа попадал. Меня ругал - зачем стрелял, не резал. Я нарошно в скала
стрелял - вас предупреждать хотел.
- Нарочно скала стрелял? Да ты чуть Сергея не убил - бедро ему насквозь
прострелил!
- Сергей пападал? Жалка, ругать меня будет... Ракашет, наверно. Я в сторона
стрелял.
- Рикошетом пуля так не ранит, не ври... Странный ты человек - сначала их
привел, потом нас предупредил. А вечером,
после чая, всех своих дружков перестрелял.
- Зачем странный? Если другой был - давно ворона и шакал дикий меня мертвый
кушал. И вы все мертвый был. Это вы
странный - сюда пришел, наш золото брал, люди убивал... А меня наш мулла спасибо
за Резвон и его шайка будет говорить.
Уважать будет!
- Да ты, брат, стратег и теоретик! Давай, рассказывай, что дальше было.
- Далше он говорил, что утром ловить вас будет. Лейла, сказал - хороший
наживка. Потом Лейла брал, палатка шел.
Фатима, мама ее, и тетя руки его хватал. Он сказал мне и другой человек
привязать их. Что буду делать? Привязал, за палатка
положил... Потом Лейла кричать сильно стал, меня звал. Я ее уважал, хороший
девочка, палатка пошел. Другой человек не
пускал. Я злой стал, автомат брал, его стрелял. Резвон палатка выскочил - я его
стрелял. Вовчик сзади меня толкал - я его
тоже стрелял. Палатка потом зашел - Лейла угол лежит, голый совсем, ничего
говорить не может, ходить не может. Меня
увидел - из палатка побежал, в речка с обрыв падал. Я ее ловил, она кусался,
царапался, убежать опять хотел. Я ее одевал,
очень красивый девочка, вязал, на одеяло ложил. Чай крепкий, сладкий давал через
ложка давал. Я знал, кто-нибудь из вас
придет, потом тебя видел, рука махал...
- Ты говорил, кроме тебя и Резвона еще четыре человека было. Где четвертый?
- Он меня стрелял, но плохой. Потом убежал. Я в него попал, наверно. Вниз
убежал. Если в мой Хушонпервый попадет -
плохо мне будет. У него родственник много, злой будут, никакой мулла не
помогает.
- Ты иди сейчас за ним. Если он в Дехиколон убежал и людей сюда поведет -
не пускай их. Впрочем, в кишлаке все равно
слышали пальбу и прибегут посмотреть. До вечера не пускай никого сюда. Скажи им,
что из города плохие люди пришли,
всех убивают, а тот, сбежавший - из них. Слушай, а если ты опять от нас убежишь?
К местным?
- Не убегу, наверно. Их много, на всех золота мало будет. Но если плохо
будет - убегу, может быть. Зачем умирать? Я
долго жить хочу... Жить хорошо, Евгений. Ладно, я пойду тот человек искать...
Савсем не могу больше Лейла твой
смотреть... Такой белый...
- Иди, иди... Только сначала подбери за собой. Возьми женщин и с ними трупы
закопай вон там, в углу полянки, под
скалой. Вечером, если мы сами вниз не пойдем, найдешь нас на штольне. И не
смотри на Лейлу такими жалостливыми
глазами, не береди душу!
Бабек пошел в палатку, развязал женщин и приказал им оттащить трупы Резвона
и его подручных в дальний угол полянки.
Когда сестры тащили мимо меня Резвона, я оглянулся. Он был светел лицом и
казался вполне довольным.
- Резвон мне говорил, что он сабля нарошно тебе на стена оставлял. - сказал
Бабек, заметив, что я смотрю на покойного.
"Я, - говорил, - сам себе режиссер".
"Сам себе режиссер... - подумал я. - Режиссер жизни. Режиссер жизни - это
убийца..."
Ям копать они не стали, а просто заложили трупы камнями и воткнули в
получившиеся продолговатые холмики палки с
привязанными к ним лоскутами белой ткани. Бабек, оглядев плоды труда своей
похоронной команды, помолился, засунул за
пазуху пару лепешек и ушел вниз по течению Уч-Кадо.
Проводив его глазами, я посмотрел на Лейлу и увидел, что она пришла в себя
и не мигая смотрит мне в грудь сквозь
длинные свои ресницы. В глазах ее был ужас, смешенный с отвращением к себе... Я
хотел поцеловать ее в губы, но она,
резко, истерично задергав головой, отвернулась. По щекам ее покатились слезы...
- Я люблю тебя, I love you... Все будет хорошо, вот увидишь, - шептал я ей.
- Тебе плохо, но я постараюсь... Пройдет
совсем немного времени и ты забудешь обо всем. Кроме меня. Ты полежи здесь
немного. Я сейчас...
К счастью, и на этой полянке нашлась кумархская рудостойка. Рядом с
палаткой я обнаружил топорик и нарубил дров.
Окончив, поднял голову и увидел зловещие черные фигуры двух женщин. Затрясшись
от злобы, я замахал топором, стал
кричать им срывающимся голосом, чтобы ушли с глаз долой.
Успокоившись, я вырыл позади палатки, прямо под отвесной скалой, яму
диаметром около полуметра или около того,
выложил ее плоским булыжником и развел на них огонь. Костер я также обложил
крупными камнями. Рядом с ним, в двух
найденных в лагере оцинкованных ведрах и двух больших алюминиевых чайниках,
поставил греться воду.
К этому времени Лейла пришла в себя, и я с трудом влил ей в рот полкружки
разведенного сгущенного молока.
Ее вырвало.
Отерев шею и грудь девушки байковым пробным мешочком, я перенес ее поближе
к кострищу с тем, чтобы она могла
наблюдать за мной, а я за ней. Краешком глаза я видел ее бледно-серое лицо, не
освещаемое умершей почти душой, пустые
равнодушные глаза, в которых, однако, отражалось пламя костра, живое, озорное
пламя.
Дров было много, и скоро камни очага раскалились и начали потрескивать.
Примерно через полчаса я отодвинул их в
сторону, собрал и выбросил угли и золу, а кострище засыпал принесенной с речки
галькой. И поставил над ним снятую с
прежнего места палатку. Солнце уже светило вовсю, камни очага были горячи - не
дотронешься, - и в палатке стало тепло,
как в бане.
Закончив приготовления я подошел к Лейле. В глазах ее что-то засветилось.
Конечно же, не умирающее никогда женское
любопытство! Я взял ее на руки, перенес в палатку, поставил на островок
согревшейся гальки.
- Это, конечно, не твоя мраморная ванна в Захедане, но сгодится, -
поцеловав ее в лоб, сказал я нежно.
Глаза Лейлы потеплели, тело ее стало податливо-упругим, и мне удалось почти
без затруднений раздеть ее донага... Она
стояла передо мной, светлая, стройная, оживающая под моим восхищенным взором.
- Да, милая, да... - приговаривал я. - Ничего не случилось, ничего, просто
то, что появилось между нами, превращает все в
любовь... Прости, я сейчас.
Я вышел из палатки, нашел Фатиму и бросил ей в руки изорванную одежду Лейлы
и моток черных ниток с иголкой (они
всегда были при мне в нагрудном кармане штормовки).
Вернувшись, я разделся до пояса, быстро выстирал в ведре нижнее белье Лейлы
и положил его сушиться на горячие
камни. Все это время Лейла стояла у камней и удивленно наблюдала за мной.
- Не мужское это дело, стирать трусики любимой, да? - окончив стирку,
улыбнулся я.
Затем, бормоча Лейле ласковые слова, я облил ее теплой водой, плеснул
немного на камни. Облака пара окутали нас. Мне
захотелось обнять ее, но я, укротив руки, но не глаза, омыл ее тело намыленным
пробным мешочком.
"И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она явилась из ночных огней, -
напевал я, - без всякого небесного знаменья,
пальтишко было легкое на ней". Намылив ее всю, я посадил девушку на корточки, и
осторожно вымыл голову. Глаза Лейлы
потеплели и она, улучив момент, нежно прикоснулась влажными губами к моей давно
не бритой щеке. "Белый парус разлуки
на мгновенье покажется и исчезнет вдали как туман, как туман..." - пел я,
приступив к завершающей стадии омовения.
Взявшись за округлые плечи, я помог любимой встать на ноги и медленно, струйка
за струйкой смыл из чайников пену с ее
посвежевшего тела.
- Чем же я вытирать тебя буду, радость моя? - спросил я в растерянности, -
у меня нет ничего...
- Я высохну так, - сказала она, подойдя ближе к горячим еще камням, - а
голову высушу на солнце. Нам надо уходить
отсюда. Быстрей. Не надо золота. Хватит.
- Хватит-то, хватит, но выбираться надо всем вместе. Вот соберемся и уйдем
завтра утром в город.
Через полчаса мы уже поднимались на штольню. Перед нами трусили два
трофейных ишака, с трофейными продуктами и
снаряжением, за нами плелись Фатима с сестрой. Они несли по два автомата со
снятыми рожками. Шли мы не спеша, и
Лейла тихо, сбивчиво и часто замолкая, рассказала мне о вчерашних событиях и о
том, что узнала от матери.
После того, как мы ушли на штольню, Бабек наставил на нее автомат и
приказал идти вперед. Дошли они до верховьев
Хаттанагуля и там, на месте нашей операционной ночевки, наткнулись на отряд
Резвона, только что похоронившего двух
своих воинов.
Своим донесением Бабек изрядно поднял и без того хорошее настроение
головорезов, воодушевленных неожиданным и
полным успехом своей противовоздушной операции. После недолгого раздумья Резвон
решил дождаться ночи и вырезать
нас спящими.
Добравшись до верховьев Уч-Кадо и оставив там теток и двух подручных
(ставить палатку и стеречь пленницу), он с
Бабеком и двумя другими подручными пошел к нашему лагерю.
Вернулись они под утро злые, особенно Резвон. Сзади, в бедре и несколько
выше у него сидело несколько дробин. При
свете китайского фонарика он, с помощью Фатимы, выковырял их перочинным ножом и
потребовал к себе Лейлу. Фатима
привела дочь в палатку и, зло ухмыляясь, удалилась. Оставшись наедине с
девушкой, Резвон предложил ей руку и сердце, и,
когда она отказалась, набросился на нее, облапил. Лейла закричала, ударила его
по лицу. Насильник рассвирепел и сильным
ударом в пах бросил ее на пол, сорвал одежду...
- Ладно, ладно, не надо об этом. Ничего этого не было. Бабек мне сказал,
что мать с теткой вступилась за тебя, и Резвон
приказал их связать. Врал, значит. Зачем? Выгородить, что ли хотел? Ну-ну -
Бабек Добрая Душа! А как твоя мать здесь
очутилась?
- Я люблю тебя! - тихо сказала она. - Давай сядем, я устала...
Мы сели на теплый, согретый солнцем камень, обнялись, и Лейла рассказала о
приключениях своей матери.
После возвращения из Мешхеда Фатима объявила властям о похищении дочери
мною. Что могли сделать власти? О моем
исчезновении и возможной связи с контрабандой наркотиками они уже сообщили в
российское представительство. Мое дело
было передано уголовной полиции, та провела расследование. Стрелочником оказался
Шахрияр, но родственники, в том
числе и Фатима, выручили его, все как один заявив, что в Мешхед он был взят
мною, как и Лейла, в качестве заложника. И
всю дорогу, в том числе и на КПП, на котором нас задержали ночью, я угрожал им
гранатой. Шахрияр же сказал
следователю, что сейчас я, наверное, нахожусь в Москве.
Оставшись ни с чем, Фатима совсем сбесилась и сделала немыслимое - достала
себе и своей сестре разрешение на поездку
в Россию по семейным обстоятельствам. Доверить поиск дочери и меня компетентным
российским органам она не могла - в
Иране бытовало мнение о полной неспособности и нежелании нашей милиции
заниматься неимоверно расплодившимися
уголовниками. Удавкин дал ей все адреса, в том числе, мой и Веры. Приехав в
Россию, она бросилась к моей бывшей жене,
но ничего выяснить не смогла. Моя же мама пригрозила близко познакомить ее со
своим свирепым зятем-кавказцем. В
Иране хорошо известна необузданность россиян, и Фатиме ничего не оставалось
делать, как обратится в свое посольство.
Дипломаты поехали на Петровку и выяснили, что в России и СНГ меня нет и, вообще,
формально я пребываю в Исламской
республике Иран.
И тут этой мудрой тетке пришла мысль о возможном моем нахождении в
Таджикистане. Она приезжает в Душанбе
первым же самолетом (предварительно позвонив в Тегеран и узнав от Удавкина имена
моих тамошних друзей и знакомых и
номера их телефонов). В таджикской столице случилось персональное для Фатимы
чудо - в иранском представительстве она
наткнулась на человека, основной обязанностью которого было слоняться по улицам
города. И этот персидский Пинкертон
или Джеймс Бонд рассказал ей, что неделю назад он увидел на Путовском базаре
девушку в иранском наряде и пошел за ней.
У мясных рядов (господи, ходила-то Лейла за мясом пару раз!) он услышал ее фарси
и понял, что следит за иранкой. От
базара до Лешкиного жилища - двадцать пять минут хода, и он проводил ее,
оставшись незамеченным.
Узнав все это и прихватив с собой нескольких милиционеров, Фатима в
охотничьем азарте тут же бросилась в барак
Суворова, но Лейлы и нас уже не было - мы уехали в Ромит часом раньше. Суворов
вежливо сказал им, что мы отбыли в
Москву, нет - во Владивосток. Но милиция не поверила и провела допрос с
пристрастием. Лешка, не зная, конечно о наших
Хушонских осложнениях, признался, что мы, наверное, рыбачим на Сардай-Мионе...
Люди в синих шинелях, естественно,
были против непредсказуемых издержек преследования преступников в высокогорных
условиях и были таковы.
А что Фатима? Нет, чтобы заняться в таджикской столице пропагандой
фундаменталистского образа жизни и обращать в
истинную веру испорченных советским влиянием правоверных! Нет, она едет в Ромит
и, наняв там машину, направляется в
Хушон(подозреваю, что далеко не материнские чувства владели ею безраздельно...
Только круто замешанные любовь и
ненависть могут подвигнуть женщину на такое глобальное преследование!) Так вот,
в Хушоне она, конечно, знакомится с
Резвоном, только что спустившим селевое озеро и мечтающим спустить со всех нас
шкуру. Они бросаются в погоню, на
перевале теряют двоих, хотят уже вернуться, но тут, иншалла, на них натыкается
Бабек со своей прекрасной пленницей.
...К обеду мы были на штольне. Встретила нас Наташа, оставленная в
охранении. Все остальные были в горe. Приказав
Фатиме с сестрой приготовить что-нибудь к обеду, я привязал трофейных ишаков на
мочажине рядом с нашими и начал
устраивать лежбище для Лейлы - ей надо было поспать. Не без колебаний оставив ее
под присмотром Наташи, я пошел к
ребятам.
В горe я кратко рассказал обо всем товарищам.
- Это, наверное, Абдурахманыч приказал долго жить? Жалко мужика, - выслушав
меня, проговорил Сергей, явно
удовлетворенный новостями.
- Ну и хрен с ним. Баба - с возу, кобыле легче, - сказал Житник, с
интересом рассматривая в луче фонарика самородок
замысловатой формы. И, положив его в карман, добавил:
- А с этим Бабеком не соскучишься! Если бы он шлепнул шестого, я бы его в
задницу поцеловал... А теперь его самого в
Хушоне шлепнут и нас в Душанбе, может быть, искать станут. А как ты думаешь,
Черный, попрут на нас местные? Когда
узнают о золоте?
- Не пойдут они на автоматы! - покачал я головой. - Подождут, пока уйдем
домой, и только потом к штольне побегут! Уже
бегут, наверное. Тут после нас еще килограммов пять-шесть можно надробить и
намыть только из наших остатков. Если
варежку не разевать - прорвемся...
Как я и предполагал, в мое отсутствие ребята не теряли времени даром. Все
самородки были выбраны. Оставалось только
собрать всю мелочь, чем они и занимались. Федя здоровой рукой дробил в крошку
обломки кварцевой жилы, Сергей с
Юркой насыпали передробленную мелочь на брезентовое полотнище и затем, взявшись
за все четыре угла, долго его трясли.
После этого им оставалось только удалить верхний слой кварцевой крошки и собрать
скопившийся снизу тяжелую золотую
мелочь, очень похожую на стружку или опилки.
Обследовав забой, я начал укладывать самородки в пробные мешки. Юрка
потребовал, чтобы в каждом было примерно
одинаковое количество золота.
- На тот случай, если придется разбегаться в разные стороны - объяснил он,
усмехаясь.
Мешков было шесть: по одному на каждого из нас, считая Бабека, плюс один
Лешке Суворову. Было непросто разложить
самородки поровну - они были разной величины и с разным количеством вкраплений
кварца, но под тяжелым взглядом
Житника я все же справился с этой задачей.
Когда все было передроблено и перетрясено, мы засыпали золотой песок в те
же мешки (в пустоты между самородками)
завязали их и перенесли к выходу. Там постояли над добычей, прикидывая на глаз
ее общий вес.
- Гадом буду, килограмм пятьдесят в каждом мешке, - предположил Фредди.
- Килограммов триста всего. Без кварца - двести, - мечтательно продолжил
Житник. Тысяч на семьсот зеленых, а может и
больше...
- Слушай, давай ты считать не будешь, - прервал его Сергей. - Жадность
фраера губит. Сколько дадут, столько дадут. Еще
не известно, какая у золота пробность, да и Черный говорил, что сурьмы в нем
полно - малоценное оно.
- Зато красиво как. Как тянет! Смотри, Юрка сейчас мешки гладить начнет, -
присоединился я к разговору. - Юр, а Юр,
спорим, что ты разделил уже семьсот на семерых, потом на шестерых, а сейчас
потеешь, на пятерых делишь? Смотри, не
перетрудись!
- Я ему помогу, - усмехнулся Сергей. - В городе. А сейчас есть пошли. Там
Фатима, небось, королевский рубон
приготовила...
Перед тем, как выйти на поверхность, я вернулся в рассечку проститься со
ставшим родным для меня местом. Уже
повернувшись, чтобы уйти, я краем глаза увидел в кровле закол. По старой своей
привычке не оставлять заколов на рабочем
месте я сковырнул его брошенным в углу ломиком и на обнажившейся свежей
поверхности кровли увидел желвак золота
размером чуть меньше блюдца. Он смачно блестел в свете карбидной лампы.
"Ну, это уже слишком! Серега прав - жадность фраеров губит. Оставим
природное сокровище местному населению. И
приятно ему будет и нам не так совестно, - лениво подумал я. - Хотя, зачем им
золото, здесь, в горном раю, не знакомом с
основными принципами общества потребления? Передерутся".
Выйдя на-гора, я рассказал о находке товарищам, но никто не изъявил желания
продолжить добычу. Все, даже алчный
Юрка, понимали, что оставаться еще на день опасно. А этот самородок лучше
оставить на его видном месте с тем, чтобы
отвлечь местное население от погони за нашим караваном.
Мы быстро поели варево, приготовленное Фатимой (она просто смешала все
имевшиеся продукты - крупы, несколько
банок "Завтрака туриста", тушенки и кильки в томате - в кастрюле, залила все
водой и прокипятила), попили чаю, погрузили
мешки с золотом на ишаков и пошли к лагерю.
В лагере мы аккуратно завернули золотой груз в спальные мешки и палатки и
навьючили их на ишаков. Посидев у очага
на дорогу, водрузили Лейлу на трофейного ишака, выглядевшего самым сильным
(Фредди его так и назвал - "Сильный"), и
пошли вниз к Ягнобу. У каждого в руках был автомат.
На устье Кумарха мы увидели толпу кишлачных жителей. Их было человек
пятнадцать. Возглавлял их знакомый нам
учитель. Я поискал глазами Бабека, и скоро нашел его на вершине скалы,
господствующей над долиной. Заметив нас, он
махнул рукой, призывая подойти поближе.
- Долина на замке? Ты, дорогой, как триста спартанцев! - сказал я,
приблизившись к нему. - Как дела?
Бабек затараторил:
- Я говорил им не ходить никуда. Иди, говори муаллим"Учитель (тадж.).".
Скажи, мне один, наш человек нужна, который
от меня убежал. Если с ним не говорю, и он вперед домой в Хушонпридет, его
родственник камень меня и мой семья убьют!
- Хоп, майляш, дорогой! Ты молодец! Настоящий товарищ! Я тебе один мешок
тилло "Золото (тадж.)." приготовил,
килограмм на пятьдесят - довольный будешь. С этим мешком тебе в Хушоне делать
нечего. В Стамбул с семьей уедешь! В
Мекку будешь каждый год ездить. Ходжа Бабек будешь!
Не зная еще, что буду говорить, я подошел к толпе и почтительно
поздоровался. Ответили мне не все. Перекинувшись
несколькими фразами со старыми знакомыми, я отозвал в сторону учителя. Нехотя он
согласился, и мы сели у берега УчКадо
на прибрежные камни.
- Похоже, вы здесь главный. У меня дело к вам есть. Мы там немного золота
нашли, взяли немного и уйти хотим, -
заговорил я доверительно. - Все знают, что недра принадлежат народу и вот, мы
взяли себе немного. Я думаю, что большого
греха в этом нет - в этих краях я прожил и проработал намного больше лет, чем
вы, к примеру. Дело в другом. Сейчас кроме
вас, муаллим, никто о золоте не знает. Ну, еще тот парень, что к вам перебежал,
из третьих уст слышал. Если вы всем все
расскажете, то очень скоро вся Ягнобская долина, а потом и Гиссарская, будут
здесь, а золота там осталось много. Вам
сейчас об этом думать надо, а не нас судить. Тысячи людей придут сюда, выскребут
металл, а вам оставят рожки да ножки
ваших баранов... И поэтому я вам, муаллим, вот что предлагаю. Идите на штольню
прямо сейчас. Там, внутри, недалеко от
устья, мы полтора ящика аммонита оставили. Взорвите их. Сможете? Это просто. В
ящике сверху лежит патрон аммонита, из
него шнур торчит. Зажгите его спичками и бегите к народу. Когда прибежите -
расскажите какую-нибудь сказку. Скажите,
например, что золота нет никакого, а злые духи там свирепствуют и просят
оставить их в покое. А к золоту вернетесь, когда в
столице все успокоится, и всех бандитов пересажают. А теперь решайте сами. Вы
все поняли?
- Аллах вас покарает!
- Значит, понял! Ну, пока, вернее - прощай навеки, - сказал я, обидевшись
угрозе. - Да, того бандита, который у вас сейчас,
не отпускай. У него семья савсем нет, никого нет, - продолжил я, на манер южан
куроча слова. Отпустишь - он таких
головорезов приведет, всю жизнь потом жалеть будешь. Если в живых останешься.
Пусть здесь пока поживет. А что касается
Аллаха, дорогой учитель, одних он карает нищетой и смертью, других богатством и
жизнью. И награды у него такие же...
Я вернулся к ишакам, вручил поводья каждой из женщин и мы повели караван
вниз по тропе - к Ягнобу. Оценив
ситуацию, Юрка стороной перебрался в голову каравана, а Бабек с Юрой и Федей,
озираясь, пошли сзади. Учитель вернулся
к своим и стал им что-то с достоинством объяснять.
Через час, в тот самый момент, когда мы вышли на левый борт Ягноба, за
нашими спинами раздался глухой взрыв.
3. Финишная кривая. - Смерть Черного. - Банкет откладывается. - Поворот на 180
градусов.
Вот и все! Впереди финишная прямая! Часов десять пешего пути, и мы выскочим
на автодорогу республиканского
значения Душанбе - Ходжент и на ее обочине увидим километровый столб с надписью
"66", столб хорошо известный
большинству из нас еще с зиддинской студенческой практики. Именно у него мы
околачивались часами, ожидая попутки в
город или до его не менее известного коллеги с надписью "56", коллеги у которого
всегда были холодное "Жигулевское"
пиво и горячая хрустящая самбуса. Или до "25"-го с его просторным универсамом,
славившимся прекрасным винным
отделом... С такими близкими, рукой подать, километровыми столбами жизнь
казалась такой простой и очевидной, что
захотелось праздника.
- Серый, а, Серый! - окликнул я Кивелиди, идущего впереди. - У меня нос с
утра что-то чешется... Давай заскочим в какойнибудь
саек и отпразднуем событие?
- Какое событие? - ехидно спросил сзади Житник, явно намекая на случившуюся
с Лейлой беду.
- И вообще, - продолжил я, не обращая внимания на слова Юрки, - отсидимся
там, посмотрим, пойдут кишлачные за нами
или нет, а потом, исходя из обстоятельств, решим куда идти: в Анзоб или в Зидды.
Ишакам дадим отдохнуть, а завтра
утречком со с ранья рванем?
- Расслабиться, водочки попить - это, конечно, дело хорошее, душа и у меня
давно просит... Но следы? Они по следам
могут узнать, куда мы пошли.
- Да посмотри - следов ишачьих на тропе полно. Ну, можно еще прогнать наших
длинноухих вперед по тропе и вернутся
стороной... А вообще, я этот разговор о пьянке завел потому как усталые все: два
дня вкалывали, ночь не спали, - нашелся я, -
и еще твоя нога меня беспокоит - вижу, как все больше и больше прихрамываешь.
Надо бы тебя и Федю капитально
перевязать.
Сергей не успел ответить - всех нас привлек шум камня, упавшего где-то в
скалах выше и левее нас. Не сказав и слова
Бабек, крадучись, пошел к ним.
- Ну, вот тебе и пикник! А я уже настроился.. - сказал Сергей, глядя на
удаляющегося Бабека, и пнул с досады
подвернувшийся камешек. - Давайте, орлы, прятаться. Вон, в ту промоину...
- Да это архар, наверное. До того, как геологи появились, их полно тут
было... - предположил я, изучая глазами узкий, но
широкий овражек, предложенный Сергеем в качестве укрытия.
- Нет, это не архар, - не согласился Кивелиди. - А если и архар, то с
автоматом. И с путевками на тот свет...
- Точно, архар! Вечером прямо в шкуре запечем его в яме, - облизнулся Юрка.
- В самом верху, на водоразделе с
Интрузивным саем жили штук пять. Я эти места знаю хорошо, канавы там
документировал, сурков стрелял. А в 74-ом, в
маршруте - секретную пятидесятитысячную карту посеял. Целую неделю потом как
проклятый с утра до ночи взад-вперед
ходил, искал. Раза три на стадо натыкался, но сами понимаете, не до архаров мне
тогда было.
Тут необходимо пояснить, что секретные материалы или "секреты" сопровождают
геолога на протяжении всей его жизни,
вернее, всей его производственной деятельности. К ним обычно относятся карты с
нанесенными высотными отметками и
горизонталями, серии аэрофотоснимков и отчеты, содержащие сведения о запасах
стратегического сырья в недрах. Геологам
серьезное отношение к ним прививается с молодых ногтей и потому потеря
"секретов" всегда воспринималась ими как
катастрофическое стихийное бедствие и личная трагедия, хотя бы потому что
каралась Первыми отделами длительным
лишением доступа к грифованным материалам, что фактически было однозначно
отстранению от мало-мальски важных
геологических дел. Но многое в системе охраны секретов вызывало и улыбку. К
примеру, еще молодым специалистом я
писал совсекретный отчет, не имея еще прав доступа к совершенно секретным
материалам. И каждое утро вместо меня в
Первый отдел ходил мой главн
...Закладка в соц.сетях
