Жанр: Детектив
Смерть за хребтом
...ны. - И клянусь
аллахом, если ты не получишь полного
кайфа, то мы с Сафаром съедим друг другу уши!
Завалив тело умершего монстра сланцевыми пластинами, мы спустились к реке и
направились на тропу, по которой два
дня назад шли в город, довольные, полные радужных планов, с мешками, полными
золота.
- Нет, не надо туда... - замученным голосом остановил нас едва волочивший
ноги Федя.
Мы не спросили, почему не надо. В дехиколонской стороне густо зашелестели
автоматы.
7. Дорога на Тагобикуль. - Баранам - баранья шкура. - На свет появляется
канистра.
Стрельба в Дехиколоне длилась минут десять, не больше.
- Передрались, наверное, из-за золота, - предположила Наташа, с тревогой
глядя на скрывающие кишлак остроконечные
кумархские скалы.
- Говорил я ему, взорви штольню и живи спокойно, детей учи... Нет, полез в
историю, пассионарий сраный, - покачал я
головой. - Кому теперь оно достанется? Ни себе, ни людям...
- А ты что темнишь, Сусанин долбанный? - отведя бегающие глаза от
дехиколонской стороны, прицепился к Фредди явно
нервничавший Житник. - Говори, куда нас вести собираешься! Мы тебя, орла
драного, теперь хорошо знаем. Небось, еще
одно минное поле для нас припас? Или яму медвежью? Кстати, пушку Серегину взад
верни, ворюга...
- Дайте схавать сначала что-нибудь, - жалобно ответил Фредди, протягивая
тяжелый пистолет Сергею. - Упаду сейчас с
копыт - трое суток одни грибы хавал. И эфедру"Кустарник с листьями,
напоминающими хвою и обладающими
тонизирующим действием.". Если бы не она, сдох бы давно. Гнили бы сейчас в
штольне... Эх, знал бы раньше, что вы такие
трудные...
Наташа покопалась в суме охранников и протянула ему кусок жареной баранины
и лепешку. Подкрепившись, Федя
поведал, что рядом с тропой, по которой мы шли в город три дня назад, сейчас
стоит большая дехиколонская отара и чабаны
вооружены. И вряд ли пасутся они там в целях повышения суточных привесов, больно
уж трава в тех местах жидковата. И
поэтому он предлагает подниматься на другой борт реки Уч-Кадо к тагобикульской
штольне и оттуда, по саю Интрузивному,
спустится к реке Тагобикуль. Времени это займет почти столько же, сколько путь
через Ягноб. Мы сочли это предложение
разумным и, сбив кандалы на куске гранита, потопали вверх по давно заброшенной
дороге.
В прежние годы частенько, не дождавшись рейса старенького и вечно
ломавшегося вахтового "ГАЗ-51" я поднимался по
ней пешком в наш тагобикульский разведочный лагерь. Грунтовая дорога, местами с
резко завышенным уклоном,
глубокими, под брюхо, колеями и многочисленными крутыми поворотами, на многих из
которых задние колеса
неповоротливых, но очень самоуверенных "Уралов"-бензовозов зависали над
пропастями и пропастишками, начиналась в
долине Уч-Кадо на высоте 2700м и заканчивалась на отметке 3820м у последней
нашей штольни в развороченных
бульдозерами альпийских лугах. Дойдя до первого поворота дороги, мы перешли на
укорачивающую ее тропу. По ней я
пошел первым. Лейла семенила позади ишака, ведомого мною, и смотрела то себе под
ноги, то на казавшуюся совершенно
недостижимой вершину 3904. В начале подъема я сказал, ей, что мы пересечем
водораздел чуть левее и ниже нее, и сейчас в
глазах девушки светилось любопытство: она никак не могла поверить, что сможет
туда добраться.
- Сколько часов мы будем лезть? - крикнула он мне сзади. - Десять или
двадцать?
- Без "иншалла" три часа. К обеду будем. А ты, что, сомневаешься, что
залезешь? Брось! После Арху это тьфу!
- Нет, не сомневаюсь, - ответила она и опять посмотрела на вершину.
Когда она опустила глаза, я увидел в них слезы.
- Что случилось? - спросил я удивленно
- Ничего! - отозвалась Лейла, отвернувшись в сторону.
- Если не скажешь, то я сейчас от огорчения спотыкнусь и упаду вниз, как
Федя, - шутливо пригрозил я, кивнув в сторону
обрыва, вплотную подобравшегося к тропе.
- Оттуда я опять все увижу... - проговорила Лейла, не поднимая головы.
Я понял, что Резвон опять ворвался в нашу жизнь, и его опять надо
убивать... И убил поцелуем в губы.
Через десять минут мы выбрались на третий снизу поворот серпантина.
Четверть пути была позади. Но метров через
двести, на самом крутом участке дороги (боковой крен здесь местами достигал 25
градусов и обычно именно здесь наш
жизнелюбивый начальник партии Вашуров, спешно подобрав огромный живот, стремглав
выскакивал из "уазика" и пыхтя,
шел за ним следом), Федя неожиданно остановился и, указав вниз на нижний конец
длинной и глубокой канавы,
торжествующе сказал:
- Там! Там копайте!
Это была канава № 667. В ее средней части в 78-ом году была вскрыта
сульфидно-кварцево-турмалиновая жила с8. Сюрприз Бабека. - Вангоген. - Чаепитие у тысяч микрорентген в час. -
Злополучный мост.
Погрузив мешки с золотом на ишаков, мы стали решать, что делать с учителем.
- Оставим его здесь, и все дела, - сказал Житник. - Пусть подыхает
самостоятельно.
- Может, отправить его в кишлак с Бабеком? - посмотрел я в сторону
Дехиколона.
- Нельзя его туда возвращать, - не согласилась со мной Наташа. - Он ведь
оттуда сбежал...
- Давайте сделаем так, - сказал Сергей, как сказал бы убеленный сединами
боевой генерал-фельдмаршал, выслушав
детский лепет зеленых лейтенантов. - Чтобы совесть свою не мучить и боженьку не
сердить в такой ответственный момент,
довезем его до ближайшего кишлака и там оставим.
Погрузив Учителя на осла, мы начали свой путь домой. Бабек с автоматом на
взводе шел в авангарде, внимательно озирая
местность и следы на тропе. Я брел позади него с другим "Калашом". Наташа с "ТТ"
шла челноком то справа, то слева от
нашего каравана. Инвалидная команда, возглавляемая Лейлой, шагала рядом с
ишаком, везшим Учителя.
Через некоторое время справа, далеко вдали за Ягнобом, нашим взорам
открылся Дехиколон. Улочки его были
совершенно пусты.
"Что же там случилось? - подумал я, вспомнив идиллический вид,
открывавшийся отсюда три дня назад. - Передрались и
теперь сидят по домам, оплакивают покойников? Или спрятали женщин и детей, и
ушли нас ловить?..
На подходе к крупноглыбовым развалам, в которых закончилась наша первая
попытка уйти в город, мы договорились, что
первым в них пойдет Бабек.
Его не было минут пятнадцать. Мы не знали, что и думать, пока из-за глыб не
показался наш широко улыбающийся
разведчик.
- Там есть два болшой сюриприз для вас! - радостно крикнул он и, не
дожидаясь отклика, опять ушел за глыбы.
Войдя в развалы, мы остолбенели: под камнем, у которого нас пленили,
сидели... Фатима и Фарида. В ногах у них лежали
вещмешки, на коленях покоились ружья Житника.
- Ну-ну, сюрприз, так сюрприз! Ничего не скажешь, порадовал... Хоть плюй, -
произнес я, глядя на женщин исподлобья.
- Они нас спасал, может быть, - сказал Бабек, уважительно поглядывая на
женщин. - Эта хитрый Фатима, стрелба кишлак
делал. Там все жител очень занят тепер! Они друг-друг драться стал! За нам не
ходить тепер!
Оказывается, Фатима, очутившись в кишлаке, немедленно принялась "стрелять"
глазами. Одному бедному дехканину
породистая иностранка понравилась, и он начал слоняться вокруг дома учителя, в
котором знойная женщина нашла с сестрой
временное пристанище. Однако жена дехканина сумела настроить против нее всех
женщин доселе спокойного горного
селения, и Фатиме пришлось туго.
В любое другое время правоверные мужчины, без сомнения, пресекли бы
несоответствующее шариату поведение своих
женщин, но золото Уч-Кадо сделало свое дело - кишлак раскололся на две
враждебные партии, жаждущие полновластного
контроля над рудником и добытым металлом. Именно из-за этой поминутно
усугублявшейся вражды, Учитель, тяжело
раненный при попытке умиротворения сторон, решил до лучших времен спрятать
золото вне кишлака.
Минувшей ночью после взрыва на Уч-Кадо в кишлаке возникла суматоха.
Воспользовавшись ею, Фатима с сестрой
схватили Юркины двустволки, спрятанные учителем в сундуке с учебниками, и, набив
вещмешки кое-какой снедью, пошли
из кишлака вон. И на окраине наткнулись на стражника. Фатима, вот женщина, не
долго думая, выстрелила в него из
вертикалки дуплетом! Что тут началось! Обе враждующие партии решили, что
начались широкомасштабные вооруженные
действия, и схватились за оружие!
- И чем все это кончилось? - спросил я, когда Бабек закончил свой рассказ.
- Они стрелял, пока патрон был.
- Так ты полагаешь, никто из кишлака за нами не погонится?
- Нет, не должный. Они учитель с тилло ищут совсем другой сторона. Кирайний
случий штолна кто-нибудь жадный
пойдет. И ище смотри туда, вон, на тот черный облако. Силный дождь будет скоро.
Весь след моет, тропа жидкий будет, весь
река большой будет - не пройдешь савсем...
- Да, ты прав! Если через пару часов дождя не будет - можете вечером
оставить меня без закуски. Так что, я думаю, нам
надо бежать до ближайшего ручья, чай пить, - обратился я к Сергею. - А то после
глотка из канистры что-то аппетит у меня
нещадно разгорелся... Есть, короче, хочу. А от дождя в Дагане спрячемся.
И мы пошли к зиддинскому перевалу Прошли немного, несколько сотен метров, и
остановились - умер учитель. Бабек
снял его с лошади, завалил тело камнями и начал молиться. Чтобы не тратить время
зря, Сергей с Юркой решили
перевьючить ишаков с расчетом на дальнюю дорогу.
Мне стало грустно. Я присел у могилы учителя и задумался. Естественно, о
суете сует и бренности существования.
- Давно хотел тебя спросить, но не решался, - вернул меня на землю
неожиданно воплотившийся перед глазами Федя. - А
кто такой Вангоген?
- Никто, - улыбнулся я. - Это для хохмы имена двух художников - Ван Гога и
Гогена - объединяют.
- А чем они прославились?
- А на фиг тебе все это? Если ты научишься сечь в искусстве, то разучишься
сечь в жизни. Жить, Федя, надо просто. Без
стихов и Вангогена.
- "Просто" - это я понимаю... Залил за воротник бормотухи пару банок - и
все дела... Или на вокзале чувиху снял за
десятку - тоже все очень просто и сердцу близко. Но иногда смотришь: в автобусе
баба едет и стихи читает, уставится в три
строки и балдеет, ничего не видит и не слышит... Хоть на голову ей наступи... А
я на зоне пробовал их читать - ничего не
понимаю, на фига все это? Ля-ля, тополя... Зачем они?
- Для доставания души... Вот, к примеру, два слова: Весна... и Ночь...
Впусти их в себя и они, обнявшись, отзовутся
ночной свежестью... Трепетным ожиданием земного... И эти же слова могут встать
друг против друга, и Ночь станет...
мраком... концом... безнадегой... И, наконец, это сочетание само по себе
красиво. И знаешь почему?
- Похожи они чем-то... Эти слова...
- Точно! Слог "на" в слове Весна и "но" в слове Ночь. Эти слоги друг с
другом перекликаются... На! Но... На! Но...
Чувствуешь, тут есть еще и подсмысл! Весна: "На!!!" Ночь: "Но..." А еще вот
японские стихи с этими словами:
Покоя не могу найти я и во сне,
С тревожной думой не могу расстаться...
Весна и ночь...
Но сниться нынче мне,
Что начали цветы повсюду осыпаться"Танка японского поэта Отикоти Мицунэ в
переводе А. Глускиной..".
Красивые слова, да? В них все, о чем я тебе только что говорил. Прочитаешь
их и... и чувствуешь себя бутылкой, в
которой что-то было... Сухие стенки ее внутренние, чувствуешь. И чувствуешь, что
на дне еще что-то осталось, плещется...
Пошли, что ли? Развели тут лирику на могиле. Сергей, вон, злится, рукой нам
машет.
- Заливаешь ты... Лагман на уши вешаешь... - минуты через две услышал я
сзади задумчивый голос Феди. - Если стихи эти
япошка написал, то Весна и Ночь по-японски наверняка по-другому звучат. Без "На"
и "Но"...
- А какая тебе, дорогой, разница? В стихах читатель - соавтор. Будешь в
японском оригинале читать - другое найдешь.
Или придумаешь... Если ищешь что-то ...
- А чего искать-то? Ты, вот, многое нашел?
- Да ты прав... Но я понял - главное не останавливаться, надо бежать, чтобы
не успеть разглядеть, привыкнуть,
разочароваться... И не прав ты - нашел, и буду находить. Приемник в палатке
крутишь - чушь собачья, и вдруг какая-нибудь
музыка войдет и растворит все вокруг начисто. И тоску, и дым "Памира". Или
листаешь книжку от скуки, все так себе, и
вдруг "прямо в душу грянет" несколько волшебных строк. И все в жизни похоже на
такую книжку с единственной твоей
строфой. Короче, Федя, надо идти куда-то. Жизнь надо измерять шагами... В разные
стороны... Пошли...
Санитарный вертолет летел над перевалом Арху. Увидев обгоревшие обломки
вертолета Ходжи Насретдина,
Абдурахманов испытал чувства, близкие чувствам, испытанным нашими
баскетболистами при завершении финального матча
Мюнхенской олимпиады"После финального свистка, возвестившего победу американской
сборной, было обнаружено, что не
доиграно две или три секунды. Этих секунд нашим хватило.".
Одного же круга над Уч-Кадо было достаточно, чтобы чувства эти сменились
чувствами сакраментально проигравших
американцев - наметанным глазом Тимур углядел опрокинутые ступы, покосившуюся
бутару, белые полоски кварцевого
шлама, распространившиеся далеко вниз по ручью...
- Это Кивелиди с Черновым! - заревел он, ожесточенно ударяя головой по
иллюминатору. - Они опередили, опередили
меня!
Рискуя людьми, он заставил пилотов посадить вертолет на небольшой площадке
над штольней. Выпрыгнув из еще не
приземлившейся машины, он сбежал вниз и увидел, что штольня обрушена... И понял,
что до оставшегося золота ему не
добраться и все, что он может из своего "Золотого дела" выцедить, так это значок
"Первооткрыватель недр" от благодарного
правительства Таджикистана. Плача, он ходил по промплощадке и вокруг бутары и
выискивал на земле крупицы золота.
Когда драгоценного металла набралась полная пригоршня, он сел над ручьем и,
уткнувшись лицом в золото, зарыдал...
Первый пилот и наемники нашли Тимура лежащим в ручье лицом вверх.
Покрасневшие его глаза смотрели в голубое небо
немигающим взглядом. Наемники вытащили хозяина из воды и посадили под бутарой.
Когда Абдурахманов пришел в себя,
вертолетчик, виновато улыбаясь, сказал ему:
- Тимурджон, мы должны лететь. В республике опять очень большой тарарам
начался - по рации передали, что
Оманкельдыев опять поднялся, и скоро будет на Анзобе. Очень много убитых и всем
вертолетам приказано срочно
возвращаться в Душанбе... Пошли в машину, дорогой...
- Нет! - спокойно и твердо ответил Абдурахманов. - Мы остаемся здесь и
найдем этих шакалов!
Чуть не доходя до поворота на Зидды, мы нашли небольшой ручей, звонко
булькавший в густой, не стриженной еще
баранами траве. Двадцатью метрами ниже тропы он выбирался из зелени и, резво
проскочив между двух желтых скал,
каскадами небольших водопадиков устремлялся, вниз, к Ягнобу. Кругом, то там, то
здесь, испуганно вертя головами, стояли
у своих нор оранжевые сурки.
- Давайте остановимся у тех скал! - предложила Наташа, завороженная
красотой и живым спокойствием этого райского
уголка. - Здесь так мило!
- Ты это здорово придумала! Одобряю! - согласился я. - Попить чаю на этой
чудненькой поляне под волшебные звуки
горного потока... Вот только правая из этих рыжих скал выдает от 1500 до 2000
микрорентген в час... Это, конечно, совсем
не опасно, но на самой верхушке левой скалы, вон там, где черное пятно, мой
радиометр зашкаливало...
Массовые поиски - так в советские времена назывались тотальные поиски
месторождений радиоактивного сырья. Каждый
геолог Мингео СССР, чем бы он не занимался - цветными и редкими металлами,
строительными материалами, любым
минеральным сырьем, - обязан был в маршрутах таскать с собой радиометрический
прибор СРП весом около четырех
килограммов и с датчиком, размеры, которого лишь немного уступают размерам
гранатомета "Муха". Хорошо, если у вас
есть маршрутный рабочий, и можно кинуть все это сокровище на дно его рюкзака. А
если нет, то прибор, висящий на шее на
грубом брезентовом ремне, будет совершать замысловатые движения вокруг вашей
вертикальной оси, датчик станет в самые
затруднительные моменты выскальзывать из рук, а его метровой длинны кабель
примется обвивать все, что только можно
обвить... Приборы эти было необходимо регулярно калибровать, для этого в полевых
отрядах нужно было держать
бездельников геофизиков и эталоны. Последние, хранившиеся в тяжелых свинцовых
капсулах, легко прорывали днища
вьючных сум и рюкзаков и постоянно терялись. И тогда весь персонал партии
неделями занимался прочесыванием
предполагаемого места или мест потери...
...А на это место я, по мере возможности, приводил студентов-практикантов.
Лечить их от радиобоязни... Сунешь
зеленому третьекурснику радиометр в руки и попросишь сделать профиль отсюда и до
тех скал. Сначала шли, цветочками
любовались. Потом радиометр начинал трещать, и шаги их становились все короче и
короче. Обычно это кончалось тем, что
студент, не решаясь вплотную приблизится к радиоактивной аномалии, становился на
одну ногу и, откинув для равновесия
другую, пытался дотянуться датчиком до того черного пятна... А некоторые юнцы,
услышав треск, время от времени
сливающийся в единый дребезжащий звук, в панике бросали прибор и убегали в
лагерь, и уезжали потом от греха подальше с
первой же вахтовкой...
- На какой шкале зашкаливало? - спросил Сергей, усомнившись в моих словах.
- На третьей СРП-68... - ответил я.
- Так надо бежать отсюда скорее! - забегав глазами по сторонам,
встревожилась Наташа. - Мы же облучимся!
- Зачем? - пожал плечами я. - Рядом с теми скалами можно, не поднимая
задницы, неделю чай пить. Через месяц, может, и
наберешь какую-нибудь существенную дозу. Лишь бы внутрь ничего не попало. А так
- чепуха.
- А мы туда и не пойдем, - решил Сергей. - Не будем пугать слабонервных
девушек и присоединившихся к ним
товарищей. Мы здесь перекусим. Там, конечно, интереснее было бы, острее, но
времени на запоминающиеся экскурсии у нас
нет.
Мы так и сделали - встали у тропы, быстро вскипятили чайник, разогрели
тушенку, поели, не торопясь, и потопали
дальше.
На развилке зиддинской и анзобской троп мы свернули влево, на Зидды, и
вышли на правый борт Тагобикуля. Тропа,
прямая как струнка, шла по пологим краевым частям широких конусов выноса,
спускавшихся с высоко вознесенной
Тагобикульской интрузии. Двадцать лет назад я, на протяжении нескольких месяцев,
почти ежедневно поднимался туда.
Каждый день - полтора-два километра вверх. В любую погоду. Это очень просто -
надо лишь сказать себе, что ты ишак, и не
останавливаться...
Самой реки Тагобикуль с тропы видно не было - водный поток скрывался
высоким обрывистым берегом, и лишь изредка
порывы ветра доносили до нас ее шум. Примерно через три километра тропа свернула
к бревенчатому арочному мосту через
речку, и с крутого берега мы увидели Дагану.
Кишлак был красив: на склоне, спускавшемся к голубой пенящейся реке, среди
нескольких старых тальников с
наполовину высохшими ветвями, прилепились друг к другу приземистые дома-сакли,
крытые сланцевыми пластинами;
вокруг них ярко зеленели клеверные поля. И над всем этим высились не выгоревшие
еще от летнего зноя горы, горы,
подпирающие невероятно голубое небо, небо, наполовину завешенное клубами
грозовых туч!
В верховьях Ягнобской долины до сих пор живут в таких кишлаках... В
полудомах, полуземлянках. Ребятишками набитых
- младшие на старших висят, из дверей по пятеро выглядывают. Босые, чумазые... В
сенях - бараны с коровами... Бронзовый
век в разгаре. По черному топили, пока на Кумархе геологоразведочные работы не
начались и сварщики в каждый дом
буржуек не наварили. И потянулись потом от Кумарха во все стороны ночные
караваны с краденой соляркой...
"Вот люди! - подумал я, разглядев на окраине кишлака неизвестно зачем
привезенную железную вентиляционную трубу. -
Десять лет крали у нас все подряд: солярку, бензин тоннами, рудостойку
кубометрами, если не вагонами, рукава
вентиляционные, взрывчатку, рельсы, профильное железо, кабели, рудничные фонари,
и, что самое обидное - на канавах
крали брезентовые пробные мешки (видите ли, кислое молоко, или катыг поместному,
в них удобно приготавливать)! А мы
взяли у них золота немного и сразу - на каторгу!"
Правда, что говорить, мешки большей частью крали интеллигентно. Идешь с
лошадьми на канаву за отобранными
накануне бороздовыми пробами и надеешься, что и на этот раз интеллигент украл. И
не надо будет заново опробовать
стометровой длины канаву. Потому что геологически грамотный вор высыпает пробы
из мешка в отдельные кучки и сверху
этикетки с номерами и интервалами опробования кладет и камешками их
придавливает, чтобы ветер не унес! Знает, что
проба без этих этикетки - всего-навсего груда камней! И тебе остается простонапросто
их ссыпать в предусмотрительно
захваченные с собой мешки. А невежда высыпает пробы в одну большую кучу и тебе
опять надо брать в руки зубило и
кувалдометр и снова потеть весь день до позднего вечера, отбирая десятки пудовых
проб...
К счастью, кишлак оказался необитаемым. Хотя некоторые дома и казались
жилыми, было ясно, что использовались они
скотоводами лишь в качестве летовок. Высмотрев среди них убежище от дождя, мы
прибавили шагу - позади нас,
угрожающе близко, грозовые облака уже поглотили горные вершины и, спускаясь к
самой реке, соединялись там в единый,
быстро приближающийся фронт.
Ливень дождался вступления нашего каравана на хлипкий, покосившийся мост,
высоко, метров на пять, вознесшийся над
безумствующей рекой и лишь затем разразился вовсю. Он падал сплошной стеной.
Внизу под мостом от брызг не стало
видно реки, по тропе, только что покрытой толстым слоем пыли, потекли коричневые
ручьи.
Вмиг промокнув до нитки, мы бросились к кишлаку. Неожиданно шедший за мной
ишак (это был Сильный)
поскользнулся на одной из выстилающих мост сланцевых пластин, вздыбился и,
толкнув Наташу, упал в воду. Наташа
несколько мгновений балансировала на бордюрном бревне. К ней бросилась шедшая
следом Лейла, схватила за руку, но
удержать не смогла, оступилась, и обе они скрылись под мостом... Сергей,
ковылявший последним, стремительно бросился к
середине моста и солдатиком прыгнул вниз.
"И напрасно, - подумал я, быстро сбегая с моста. - Не найдет он их в воде.
Волны высокие, да и дождь стоит стеной".
Мосты в горах всегда строят в теснинах, в которых, естественно, скорость
течения и глубина больше, чем в других местах.
В частности, под этим мостом глубина реки была не менее трех метров. А двадцатью
метрами ниже по течению начинался
перекат корове по колено. К нему-то я и побежал с тайной надеждой узреть не раз
уже виденную в подобных ситуациях
картину.
И надежды мои оправдались! Ишак, заякоренный сползшими к заду мешками с
золотом, сидел (буквально) на середине
переката, сидел мордой к устью реки. Остальные трое потерпевших стояли вокруг
него, держась за седло и вьючные веревки.
Сергей гоготал и размахивал свободной рукой, девушки, похоже, тоже не грустили.
Вдоволь насладясь этой густо заштрихованной ливнем картиной, я полез в
воду. Следом за мной пошел Бабек, к этому
времени уже припарковавший ослов, благополучно миновавших мост. Вдвоем с ним мы
вывели на берег девушек и тут же
вернулись вытаскивать Сильного.
Как я и предполагал, спасение ишака оказалось весьма сложным делом. Осел
отказывался стать на ноги, брыкался, крутил
мордой. Короче, всем своим видом показывал, что ему хорошо и лучшего положения
он для себя не желает. В конце концов,
уже вчистую выдохшись, мы пошли на крайние меры: я и Бабек, став по бокам
упрямого животного, приподняли намокшие и
потому невероятно тяжелые вьючные укладки с золотом, а Кивелиди, сделав паузу,
бросил увесистый камень, целясь в то
место, где смыкались задние ноги и брюхо осла. Осел невообразимо обидевшись,
мгновенно вскочил на ноги и побрел к
берегу. Сергей же, отброшенный мощным толчком передних ног животного, упал в
воду и скрылся с наших глаз.
Мы пошли за ним сквозь дождь и метров через десять увидели его,
выковыривающего что-то из дна реки. Это был мой
молоток! Старый добрый молоток! С наконечником, снятым с ледоруба, с наваренной
муфтой, с ручкой из крепкого, витого
иргая, пропитанной многократно машинным маслом! Двадцать лет назад,
переправляясь вброд километром выше, я
выпустил его из рук...
Выбравшись на берег, мы бросились к сакле с неповрежденной крышей. Рядом с
ней топтался Житник, не пожелавший
расстаться с золотоносными ишаками и потому мокнувший бок об бок с ними. Мы
оставили ему Сильного, вошли в саклю и
уселись в ней на корточках, изрядно потеснив Федю и менее дружелюбных женщин
Среднего Востока. Освоившись, Наташа
принялась недоуменно разглядывать помещение.
- Неужели здесь люди жили? - спросила она Бабека, подняв глаза к
заплесневевшим потолочинам.
- Не только жил, но рожал тоже, - ответил он, протянув Наташе валявшуюся в
углу разломанную детскую кроватьколыбельку.
Деревянная, когда-то раскрашенная яркими красками, она притягивала
взоры и рождала у девушек умиленные
улыбки.
- А зачем тут отверстие посередине сделано? - рассматривая кроватку,
удивилась Наташа.
- Детский жопа там торчит. Маленький матрас, простыня тоже с дырка делают.
Удобный очень, когда дети очень многа.
Ребенка прямо в дырка писает и какает. Мама не нада билье савсем менять... Еще
ребенок мала кричит - никогда не мокрий...
- А если мальчик? Они ведь верх писают? Фонтанчиком? Неужели их на животе
все время держат?
- Если мальчик, то пиписка турубка одевают. И он в этот турубка все время
писает, пока ходить не будет.
- Да... - протянула озадаченная Наташа, оглядывая неровные каменные стены,
сырой земляной пол и запотевший потолок.
- И тут детки бегали, а самый маленький лежал с голой попкой в этой колыбельке и
писал в трубку. И горько плакал...
В это время ливень ослаб, а через минуту и вовсе прекратился. Дырявую
сланцевую крышу сразу же заткнула небесная
синь.
Мы высыпали наружу и, сломав на дрова оконные и дверные рамы одного из
обвалившихся домов, разожгли на галечном
берегу костер. Однако, как только он разгорелся, его пришлось перенести повыше -
река угрожающе вздул
...Закладка в соц.сетях
