Жанр: Детектив
Смерть за хребтом
...ась, и воды ее все
ближе и ближе подбирались к нам.
Через двадцать минут наша одежда практически полностью высохла, и мы смогли
продолжить путь.
Перед уходом предусмотрительный Бабек срубил с тальника, росшего посередине
кишлака, несколько стоек для палаток и
пару толстых сухих ветвистых сучьев на костер. Стойки он вручил нам в качестве
временных посохов, а сучья прикрепил за
комли к бокам одного из ишаков.
Уходя из кишлака, я оглянулся, чтобы напоследок еще раз проникнутся его
очарованием. Но в глаза бросился тальник с
обрубленными и обломанными ветвями. Вот так вот всегда... "Перед нами все
цветет, за нами все горит"...
Когда мы отошли от кишлака метров на пятьсот и начали взбираться на
надпойменную террасу, Бабек вдруг закричал,
указывая пальцем в сторону Тагобикуля: "Смотри, смотри - мост ломался, в река
падает!".
Мы все враз обернулись и увидели корявые бревна, несущиеся в коричневом
пенящемся потоке...
9. Последний привал. - Появляются гости. - Бабек спасает Фатиму. - Банкет на
пленэре.
Меньше, чем через час наш караван прибыл на место последнего привала.
Свернув с зиддинской тропы вправо, мы
очутились в узком уютном ущелье, в верховьях которого был перевал, вернее
седловина, ведущая к Пиндару. Солнце уже
падало к горизонту, горы, ожившие в косых его лучах, притягивали глаза своей
спокойной красотой.
Люблю горы. Мне подолгу приходилось работать в тайге, тундре, пустыне и в
промежутках между ними.
Тайга давит, в ней ты как пчела в густой и высокой траве; она красива
извне, сбоку. Особенно в Приморье, когда
ободранный колючками аралии и элеутерококка, облепленный энцефалитными клещами
вываливаешься из нее на высокие,
изумительно красивые берега Японского моря.
А тундра... Я знал людей, которые подолгу рассказывали о прелестях ее
просторов. Но любоваться ей лучше с вертолета,
как впрочем, и пустыней - они не любят людей.
Землю оживляют горы... Горы - это музыка природы, главное ее движение...
Эта музыка, зарождается в глубине Земли и
все гладкое, ровное, поверхностное вздыбливается и устремляется к небесам. Да,
на это требуются миллионы лет... И потому
эту музыку не услышать, можно лишь почувствовать отдельные ее ноты, вернее
отголоски этих нот - шум горного потока,
гул землетрясения, шепот лавины!
Горы - это сама жизнь, в них есть верх, и есть низ. Ты стоишь внизу и
знаешь - ты можешь подняться на самый верх, не в
этом месте, так в другом. И наверху ты знаешь, что здесь ты не навсегда. Там это
сразу становится понятным - наверху
нельзя быть всегда. Не нужно быть всегда... Человек должен спускаться.
Как только мы развьючили ишаков, Сергей потребовал сдать ему все автоматные
рожки и ружейные патроны.
- А появится кто из Дехиколона, один воевать будешь? - съехидничал
недовольный его требованием Юрка.
- Буду, Юра буду! - решительно ответил Кивелиди, складывая боезапас в свой
рюкзак. Все это я закопаю. Сначала - под
своим местом у костра, потом - под спальником в палатке. Перепьетесь -
передеретесь, постреляете друг друга, а зачем мне
столько желтизны одному?
- Чему быть - того не миновать, - проговорил Житник себе в нос и, поворчав,
улегся дремать на прогретой за день траве.
- Так, с последствиями предстоящего банкета Серый разобрался, - обратился я
к друзьям, начавшим разбирать рюкзаки. -
Теперь надо подумать о нем самом. Я имею в виду - чем закусывать будем?
"Завтраком Туриста" под белым соусом от
Фатимы?
- Евгений, давай я плов делать будем? Смотри, что у Фатима и у Нур в рюкзак
был, - сказал Бабек, с улыбкой вытаскивая
из вещмешка и рюкзаков увесистые целлофановые пакеты с рисом, морковью и луком.
- А масло, мясо?
- Масло тоже есть! - ответил Бабек, доставая из бокового кармана другого
рюкзака хлопковое масло в бутылке из-под
шампанского. - И мясо - баранина, два задний нога есть! Все есть! Нур мне
говорил: "Люблю плов кушать!" И главный -
хороший такой алюминиевый казанчик есть. На пятнадцать человек хватит!
Понятно, мы возражать не стали и принялись за дело. Пока Бабек с
разбуженным и потому недовольным Юркой ходил
ломать арчу на дрова (привезенных сучьев на приготовление плова не хватило бы),
мы развьючили ишаков, закопали
мешочки с золотом (да, теперь они нам казались не мешками, а мешочками - такие
они были маленькие!) рядом с очагом и
кое-как, на одну ночь, поставили две палатки.
Скоро посреди лагеря в очаге пылал костер, в казане кипело масло, повсюду
распространялся многообещающий запах
жареного мяса и лука. Лейла с матерью и теткой перебирали рис, Бабек ушел за
водой к ближайшему роднику (вода в ручье
после недавнего ливня была мутной), Юрка опять лег спать, а мы с Наташей
развернули медпункт.
Я уже забинтовывал Федину голову бинтом, найденным в аптечке Нура, когда
вдалеке на зиддинской тропе со стороны
перевала появились двое.
Увидев их, Сергей бросился к прерывистой скальной гряде, отделявшей наш
лагерь от становившейся слишком уж
оживленной тропы; я побежал за ним. Мы залегли за камнями и стали ждать
приближения неизвестных. Они только что
скрылись за невысоким, но протяженным холмиком и должны были появиться из-за
него минут через пять. В это время за
нашими спинами послышался тяжелый топот и через пару секунд рядом со мной упал
Юрка. Автомат у него был с рожком.
- За три минуты отрыл! Молодец! Я их полчаса почти закапывал, - усмехнулся
Сергей, искоса разглядывая Юрку. - В
следующий раз патроны из рожков выщелкивать придется ...
- Яма зато осталась! Щас мы кого-то в нее прикопаем...
- Не фига! - привстал я в изумлении. - Похоже, эта парочка поможет нам
услышать, как гремит опустевшая канистра!
Смотрите! Ведь это Лешка Суворов ковыляет! - А второй - Толька Зубков, точно!
Зубков был приятелем моих приятелей и капитаном милиции. Работал по
организованной преступности, вид имел далеко
не атлетический, но был невероятно силен и ловок. Напившись пьяным, часто бил
себя в грудь и кричал: "Я мент! Мент я!"
Чем, по-моему, выражал одновременно и гордость и стыд за свою профессию. Вообщето
фамилия у него была не Зубков, а
Зубко, то есть он был украинцем, и потому Ксения, украинка по отцу, его обожала.
Женат он был, и счастливо женат, на
симпатичной полукореянке, полутатарке, имел двоих детей и боготворил Высоцкого.
"И того купить, и сего купить, а на
копеечку - уж разве только воду пить..." - пел он жене в день получки.
Я выскочил из-за укрытия и, приветственно размахивая рукой, пошел навстречу
гостям. Они настороженно остановились,
но, узнав меня, также замахали руками. Спустя несколько минут мы уже похлопывали
друг друга по плечам.
- Ну, как, братцы? Нашли? Не пустые? Нашли золото? - спросил Суворов,
волнуясь и хватая нас за рукава.
- Нашли, факт... До вашего здесь чудесного появления килограмм по тридцать
на каждого было, - прищурившись, ответил
ему Житник.
- Ты это брось! - обратился я к нему. - Это Толик, мент всамделишный. С его
удостоверением мы мигом проскочим от
Зиддов до города, и остановки на постах будут секунд по десять, не больше. Он
еще и на колесах, наверное. Да? - спросил я у
Толика, с интересом рассматривавшего Юрку.
- Конечно. У меня там классный чехарак с решетками на окнах. Мы, хлопци,
веников не вяжем. Все зробим как надо.
Пошли скорее в лагерь. Смотрите, Лешка едва на ногах стоит, как бы с копыт не
свалился.
- Да ладно тебе! - окрысился Суворов.
- Говорил ему в Зиддах: "Подожди в чайхане, пока я смотаюсь!" - продолжил
Зубков, посмеиваясь. - А он говорит: "Мне
эта чайхана без разлива еще на практике надоела! Целыми днями, - говорит, -
вместо маршрутов в очко здесь резались...
- А почему вы решили сюда идти? - поинтересовался Житник. - Договаривались
же, что Лешка в Зиддах ждать будет?
- Там сейчас солдат больше чем на границе... - посуровев, ответил Анатолий.
- Вы ведь не знаете, что полковник
Оманкельдыев вынырнул из Узбекистана, побил на юге тьму людей и идет сейчас на
Душанбе... Его передовой отряд уже на
Анзобе... Крошат всех подряд...
- А ты как? - спросил его Сергей удивленно. - Ведь всех ваших, наверное,
под ружье поставили?
- Да я до всего этого отпуск взял... Мы только в Зиддах обо всем узнали...
- Ну и дела... - покачал головой расстроенный Сергей. - А у нас тоже
сплошной цирк...
- Какой цирк? - испугался Суворов.
Сергей рассказал о наших злоключениях.
- Жалко меня с вами не было... - посерьезнев, сказал Зубков. - Пошли, что
тут на дороге стоять? Мы коньячку армянского
с собой прихватили. А то что-то вас не понять... Каторга, Федя летает, Бабек
стреляет, а какой-то Абдурахманов в это время
появляется... Рекбус прямо.
Абдурахманов с наемниками в это время стоял на берегу раздувшегося
Тагобикуля. Ветерок, веявший со стороны
зиддинского перевала, доносил до них сладковатый запах арчового дыма.
Абдурахманов знал, что это Кивелиди с
приятелями устроил привал... И сейчас отмечает свой успех пловом и специально
припасенной для этого случая водкой.
"Не буду торопиться... - подумал он, с удовольствием втягивая в себя
приятный запах дыма. - Пусть повеселятся перед
смертью..."
- Как переправляться будем, начальник? - прервал его мысли Сафар, боязливо
рассматривая бурые бурные воды
Тагобикуля. - Стремно здесь...
Не ответив, Абдурахманов снял рюкзак, достал из него бухточку нейлоновой
веревки. Через сорок минут все трое были на
противоположном берегу. Перекусив лепешкой с рафинадом, они, не торопясь,
привели оружие в боевое состояние, и пошли
быстрым шагом. И не понизу, по долине, а поверху, прячась в складках холмистого
водораздела, обрывавшегося над лагерем
Кивелиди...
В лагере к нам подошли Федя с Бабеком. Достархан был уже накрыт, и они
посадили Зубкова с Лешкой на самых удобных
местах. Федя тут же сгонял за канистрой, охлаждавшейся в ручье, и бережно
поставил ее рядом со мной.
- Жлобы, золотишко-то покажите! Ну, покажите! - взмолился Суворов, бегая
глазами по нашим лицам. - Хоть кусочек
маленький покажите, чтобы поверил я!
- На тебе! - степенно сказал Житник, вытащив из нагрудного кармана
самородок, размером с крупную фасоль. - Владей!
Твоя доля!
Суворов взвесил самородок на ладони, прикусил зубами, опять взвесил и,
передав его затем сидевшему рядом
равнодушному Анатолию, неожиданно заплакал.
- Давай, наливай скорее, - выдавил он сквозь слезы. - Наконец-то! Жизнь моя
поганая кончилась, другая начинается! Ох, и
погуляем!
- Ну-ну... Вам бы только просрать все. Нажраться да поблевать, - сквозь
зубы бросил в сторону Житник.
Со стороны ручья показалась Фатима с Фаридой. В руках у них были тяжелились
миски, полные помытого риса.
- Что??? Эти твари здесь? - проворно приподнявшись, воскликнул Леша.
- А куда им деться? - усмехнулся я.
Суворов, сжав сухонькие кулачки, бросился к женщинам.
- Убью гадин! Камнями побью! - кричал он. - Они, сволочи, ноги мои
каблуками топтали! Зарежу! Убью сук!
Леша, невзирая на четырехкратных перевес женщин в весе, так бы, наверное, и
сделал, если бы не выросший перед ним
Бабек.
- Не трогай женщина, человек! Будь мужчина! Женщина всегда дура, ее нельзя
убивать!
- Дура? Да она сука подколодная! Она вас всех продаст! В первой же ментуре!
- Леха, кончай! - крикнул я и, едва сдерживая смех, налил ему полкружки
армянского. - У нас мораторий на
членовредительство и вообще, мы все тут так сроднились...
И я рассказал Алексею об обстоятельствах нашего освобождения.
После окончания рассказа выражение глаз Лешки изменилось: ярость и злоба к
Фатиме сменились глухим к ней
презрением, ну разве только чуть подкрашенным тайным интересом.
- Вот это другое дело! Пей, давай, а потом можешь ее затрахать! - начал
юродствовать я, отметив этот интерес, а также
отсутствие рядом Лейлы. - Ей это понравится! - Клевая баба, ручаюсь. Особенно
темной ночью после бутылочки "Мартини".
- Зачем женщина обижать? Зачем такой обидный слова говорить? Давай за
достархан лучше сядем, водка будем пить,
плов скоро готовый будет! - обращая лицо то к одному, то к другому из нас,
предложил вконец растерявшийся Бабек.
- Ты, дорогой Бабек, плохо ее знаешь! Она все равно кого-нибудь из вас в
горы ночью утащит. Вне всякого сомнения,
утащит. И уже высмотрела, наверное, будущую жертву рыжими своими зенками...
Смеясь, мы разлеглись на спальных мешках, брошенных рядом с костром. Солнце
уже зацепилось за горы, и теперь над
нами всеми оттенками красного цвета полыхали облака. Сергей произнес короткий
тост, закончившийся сожалениями о
предстоящем распаде нашей компании.
Выпив, Лешка вытаращился на Фатиму.
- А она и вправду самка бешеная? - спросил он меня, указав подбородком в
сторону женщины.
- Ага! Точно ночью кого-нибудь утащит! Ко мне в Захедане она так ходила.
Напоит, а потом пользуется. Совсем не
смешно. Смешнее было в Кальтуче, на базе нашей партии.
- А что было-то? Рассказывай, давай! Последний раз, может быть, перед нами
треплешься.
- Хохма была классная, - начал я, отерев рукавом губы. - Из жизни знойных
женщин. Очень знойных...
В общем, однажды подымались мы с Виталиком Сосуновым на Кумарх из города,
но припозднились (бензовоз, на
котором ехали, сломался) и решили в Кальтуче заночевать. А там пьянка на всю
катушку: главная партийная бухгалтерша
сына женила. Нас не пригласили, мы в ту пору еще салагами были, простыми что ни
на есть техниками.
Ну и легли мы с Виталиком ночевать в спальных мешках прямо на полу в
недостроенном общежитии. Он сразу заснул, а я
о чем-то раздумывал, жену молодую, может быть, вспоминал... И вдруг дверь
комнаты нашей медленно открывается и на
пороге, в коридорном свете, вижу я трех пьяненьких, симпатичных, можно сказать,
женщин. Стоят, пальцами в нас тычут,
выбирают, значит. Ну и выбрали они, естественно, не целованного Виталика,
схватились за низ спального мешка и, хохоча,
утащили куда-то по коридору.
Я, конечно, расстроился, лежу, судьбу свою кляну. И вот, когда уже заснул
почти, дверь медленно, со скрипом,
открывается и на пороге опять эти бабы нарисовались... Пьяные в дупель, стоят,
качаются, глаза фокусируют.
"Все! - думаю, - стерли Виталика до лопаток! Мой час настал!"
Когда зенки их, наконец, на мне сошлись, двинулись они в комнату, шажок за
шажком ноги вперед выбрасывая, за мешок
схватились и тащат. Особо старалась белобрысая... Худая, как маркшейдерская
рейка, шилом в нее не попадешь, не то, что
мужским достоинством... Я каким-то чудом панику преодолел, изловчился, выбросил
руки назад и успел-таки зацепиться за
трубу парового отопления. Они пыхтят, тянут как бурлаки, падают поочередно, а я
извиваюсь, ногой пытаюсь им в наглые
морды попасть... Но когда бабень в три обхвата на меня упала, моему
сопротивлению конец пришел: придавили, запихали с
головой в мешок и потащили... Сначала по полу, потом по камням. Когда мешок
расстегнули, увидел себя в кернохранилище
под тусклой сороковаткой (Юрка хранилище это хорошо знает, мы там пробы держали,
с которых наша с ним война
гражданская началась).
Вынули они меня, положили на спальный мешок в проходе между высокими, под
три метра, стопками ящиков с керном.
Рейка Маркшейдерская бутылку откуда-то достала, налила водки стакан и в горло
мне вылила. А бабень задрала юбку, села
на меня без трусов чуть ниже живота и сидит, трется, кайфует. "Милый, - говорит,
- ну что ты так капризничаешь? Давай сам,
а то вон Ленка стройненькая наша ленточкой яички твои перевяжет...". И опять
сидит, трется. Намокла уже, трепещет всем
своим центнером, тощая за ноги меня держит, хохочет и приговаривает: "Давай,
милый, давай".
Делать нечего! Стал я ей подыгрывать тазом... Она расцвела, глаза прикрыла:
"Хорошо, миленький, хорошо", - говорит".
А я ногами в стопку ящиков уперся и, в такт ее движениям, стал ее раскачивать...
И когда этот центнер похоти трусы с меня
начал стаскивать, я толкнул посильнее эту шаткую стопку, она подалась назад и,
вернувшись, с грохотом на нас повалилась.
Ящики с керном - полтора на метр, килограмм пятьдесят-шестьдесят каждый весит,
на всех хватило. Но я ведь в позиции
снизу был, переждал канонаду, как в блиндаже под этой теткой. Контузило слегка,
вылез, смотрю, а третья-то - ничего
девочка! Сидит под соседней стопкой - кругленькая, ладненькая такая с ямочками
на щеках - и улыбается. Пьяно чуть-чуть,
но в самый раз. Узнал ее сразу. Из какого-то текстильного городка в бухгалтерию
нашу приехала... Тут под ящиками Центнер
с Рейкой застонали, но не от боли, это я сразу определил, а от досады. Я
поправил ящики, чтобы не скоро вылезли,
отряхнулся от пыли, взял девушку за руку и пошел с ней на пленэр...
А там, я скажу вам, такая красота! Гости все уже по углам расползлись,
тишина кругом природная, сверчками шитая.
Речка трудится, шелестит на перекате, луна вылупилась огромная, смотрит, тенями
своими любуется. А девица повисла на
мне, прожгла грудь горячими сосками, впилась в губы. Упал я навзничь в густую
люцерну в саду персиковом для баранов
Вашуровских саженную, треснулся затылком о землю, и забыл совсем и о супруге, и
о сыне семимесячном, и о вчерашнем
своем споре с друзьями о верности семейной...
Утром пошел Виталика искать. Нашел в беседке чайной на берегу Кафирнигана.
Сидел он там в углу, пьяненький, глаза
прятал. Бледный весь, в засосах с головы до ног. С тех пор женщин сторонился.
Всех и категорически. А начальник партии
потом посмеялся надо мной, налил стакан водки и приказал выдать новый мешок...
Меховой, не поролоновый... Так что ты,
Леха, готовься. На мясо, главное, мясо налегай! Наверняка Фатима придет к тебе
под утро. Задабривать...
- Пусть приходит, - зло ответил Суворов под общий смех. - Разберемся.
- Врет он все... - усмехнулся Житник. - Про персиковый сад и люцерну. Мне
Сосунок рассказывал по-другому... Это он с
молодкой в клевере валялся. А Черный всю ночь подушку обнимал и так надолго
расстроился, что Виталик, на Кумарх
поднявшись, целую неделю посылал буровиков своих на него поглядеть. "Если хотите
увидеть, что такое черная зависть,
идите к Чернову и спросите, правда ли это, что новенькая бухгалтерша сношается?"
- говорил он им, в десятый раз
рассказывая по просьбам трудящихся о своих кальтучских похождениях.
- Ты прав, Юрий! - великодушно улыбнулся я в ответ. - Я кое-что прибавил,
каюсь. Голая правда сильно отличается от
голой женщины... Особенно в привлекательности...
- Заливаешь ты все! - сказал Лешка, усаживаясь поудобнее. - И не стыдно
тебе перед Лейлой?
- Нет, не стыдно, - ответил я. - Все это сказки другой жизни. Очень и очень
древней жизни...
Абдурахманов, засев в скалах прямо над лагерем обидчиков, пересчитывал
людей.
- Раз, два, три, четыре... - считал он вслух. - Семь мужчин, четыре женщины
и ни одного автомата... Даже не интересно...
- Есть у них автоматы под спальными мешками, есть! - убежденно прошептал
Хирург, лежавший справа от Тимура. - Надо
прямо отсюда мочить... Подходить опасно...
- Но тогда вам придется отжевать друг другу уши... - усмехнулся
Абдурахманов, обернувшись к нему... А я совсем не
этого хочу... Я хочу увидеть, как они умирают, хочу смотреть им в глаза вот как
тебе сейчас...
И посмотрел на Хирурга так, что тот съежился, как пластиковая бутылка в
огне.
- Ну тогда, командир, давай, я обойду их справа, - предложил Сафар, только
что отдышавшийся от бега по горам. -
Подползу по ручью, берега его крутые, и залягу там... А Хирург, пусть заходит
слева. Тебе, наверное, не все нужны живыми,
покажи их нам. Мы их для страха сразу замочим...
- Мне нужен, вон, тот красавец с греческим носом, - кивнул Абдурахманов в
сторону лагеря. - Еще Чернов, он в клетчатой
рубашке. И баба его... Остальных убивайте.
- Давай, ту, стройненькую русачку тоже пока оставим? - сально улыбаясь,
попросил Сафар.
- Хватит вам и одной, - отмахнулся Абдурахманов.
Он еще что-то хотел сказать, но тут из-за гор, со стороны Анзоба вынырнул и
затарахтел вертолет в пятнистой
камуфляжной окраске.
10. Хана! - Бабек становится отцом. - Апофеоз. - Погоня. - Таджикская рулетка.
Услышав, а затем и увидев атакующий вертолет, Житник бросился к ручью и
нырнул под высокий берег. Бабек, поймав за
руки Фатиму с Фаридой, помчался к нему. Сережка импульсивно откинулся на Наташу,
схватил автомат. Зубков снял
милицейскую фуражку и замахал ею над головой. А я бросился на Лейлу и прикрыл ее
телом.
Вертолет, вздыбив палатки, пронесся над лагерем на малой скорости,
развернулся в верховьях Тагобикуля и, опустив нос,
помчался на нас.
- Атакует!!! - закричал Зубков. - Хана нам, ребята!
- Разбегайся!!! - присоединился к его крику надорвавшийся крик Сергея.
Схватив Наташу за руку, он бросился к скале,
торчавшей у ручья.
Я вскочил, поднял Лейлу на руки и стремглав побежал от вертолета. "Если
попадут, то мне в спину...
За десятую долю секунды до того, как заработал пулемет, я увидел впереди
себя промоину бокового притока нашего
ручья, тут же споткнулся о торчавший из земли корень тальника, упал на бок,
совсем не ушибив Лейлы, и скатился вместе с
ней в спасительное укрытие. Вертолет пронесся над нами и растворился в верховьях
долины. Проводив его взглядом, я
обернулся в сторону лагеря, но ничего не увидел - он был скрыт клубами дыма.
Мысленно распростившись с товарищами, я осмотрел Лейлу. Она была в порядке,
если не считать ушибленных колен и
локтя. И небольшой ссадины на ладошке. Вытащив из нее занозу, я принялся
зализывать ранку...
И в это время вертолет появился вновь. Выглядел он вполне мирно.
- Он не атакует!!! - вскричал я, обернувшись к Лейле. - Не атакует!
И действительно, вертолет медленно пролетел над нами на пятиметровой высоте
(при этом сдув с головы Лейлы черный
платок и обнажив ее вьющиеся волосы) и пошел на посадку. Через минуту рев
двигателей и тарахтение винтов вертолета
начали стихать. Я чертыхнулся и прикинул, чем эта посадка нам может грозить. И
пришел к выводу, что чем угодно и ничем.
- Не бойся, это - наш, российский вертолет, - сказал я Лейле, бывшей в
полуобморочном состоянии. - Они ничего с нами
не сделают... А стреляли, потому что приняли нас за мятежников Оманкельдыева...
Прижав к груди подрагивающую девушку, я подумал, что делать дальше. И когда
уже решил идти к вертолету один, со
стороны лагеря появился мрачный Житник с поднятыми верх руками... За ним шел
высокий и тощий десантник-таджик с
автоматом на изготовку...
- Вот они... - хмуро сказал Юрка, указав на нас подбородком.
Десантник, младший лейтенант, пристально на нас посмотрел. Затем криво
улыбнулся и на ломанном русском языке
приказал Житнику спуститься к нам...
Сердце мое ушло в пятки, я крепче обнял Лейлу, но Житник подойдя к краю
промоины, неожиданно расхохотался во весь
голос. Слезы радости брызнули из его глаз, со словами "Как я вас! Как я вас
купил!!!" он опустился на землю и зашелся в
кашле. Десантник, отставив автомат, также засмеялся.
- Что за шутки? - спросил я Житника, ничего не понимая.
- Пошутили мы с Палвоном! Пошутили!!! Он сосед мой по лестничной площадке.
Представляешь, садится вертолет, а из
него Палвончик выходит. Ну, я сразу к нему и бросился!
- Так они же весь лагерь наш разнесли!
- Ничего не разнесли! Даже казан с пловом на месте стоит! Федя его сберег
от вертолета...
- Дык стреляли ведь? Сначала ракетами жахнули, затем из пулемета
прошлись... Весь лагерь в дыму был...
- Это мятежник трое над вашей палатками сидел. С пулеметом и автоматом. Мы
них стреляли, и дым ваш палатка шел. А
Юрка Житник я ваш сразу с вертушка узнавал...
- Так ты же, гад, знал, что со мною Лейла! - с ненавистью сказал я Юрке. У
нее ведь сердце могло остановиться...
- Да ладно тебе! Пошутить уже нельзя... Пойдем в лагерь, Сережка зовет.
И ушел с десантником, оживленно ему что-то рассказывая.
Когда мы с Лейлой подошли к вертолету, Кивелиди уже знал, кого убили над
нашим лагерем. В сопровождении Бабека и
молоденького белобрысого лейтенанта из вертолета он успел побывать на месте
смерти Абдурахманова.
- Жалко мужика, - сказал Сергей, потупив глаза. - Но я успел ему сказать,
что не от него узнал о золоте...
- Похоронили хоть? - спросил я, думая уже о продолжении так некстати
прерванного банкета.
- Да... - улыбнулся Сергей, разгадав мои мысли. - Я попросил Бабека, чтобы
их подальше оттащил и там по-своему
похоронил... И не рассказывай десантуре ничего об Абдурахманове. Мятежники, так
мятежники... А насчет того, кто мы и
что тут забыли, им Зубков что-то проникновенное рассказал. Да это их, судя по
всему, не очень-то и интересует.
Десантники и пилоты от плова отказались, сославшись на срочные дела в
Душанбе. Дела эти в виде трех или четырех
молодых барашков надсадно блеяли в салоне вертолета.
- Иди, спасибо скажи этот барашек! - перед отлетом ткнул меня локтем в бок
Палвон. - Мы отряд Оманкельдыева Анзоб
стреляли, потом Пиндар за этот баран в отара мой дядя прилетали. Случайно вас
видели... Сейчас этот три мятежник ваш
плов бы кушал... Давай, теперь этот плов береги, сейчас лететь будем.
И приказав пилотам взлетать, резко задвинул дверь. Но тут же открыв ее,
подозвал Сергея и что-то у него спросил. Сергей
улыбнулся и прокричал Наташе:
- Наташка! Лейтенантик тебе руку и сердце предлагает! Пойдешь за него?
Наташка улыбнулась и, покраснев, крикнула: - Пусть в городе ищет! На
Нагорной!
Когда вертолет исчез в кровавой заре, Зубков достал из рюкзака две бутылки
коньяка и налил всем по пятьдесят граммов.
Через полчаса, когда общими стараниями лагерь выглядел так же, как до прилета
вертолета, думы наши были заняты только
пловом.
И вот, наконец, он задымился перед нами на двух больших блюдах - красивый,
аппетитный, посыпанный мелко
нарезанным диким луком. Я встал и, наливая спиртное из канистры в протянутые
кружки, пошел вокруг компании. Лейла,
заулыбавшаяся после коньяка, смотрела на меня неодобрительно. Я понял, что
напиваться мне сегодня не следует, но все же
налил себе три миллиметра и попросил внимания:
- Я много говорил в эти дни из головы и всем, думаю, надоел. И поэтому тост
скажу из книги. Очень злободневный для
нас тост. Слушайте:
О
...Закладка в соц.сетях
