Жанр: Детектив
Смерть за хребтом
...тель и принялся рассуждать на тему: "Женщина в моей жизжизни".
Образ прекрасной дамы, далекий и недостижимый, впервые вошел в мое детское
сознание с романами Майна Рида.
Окуджава завершил своими песнями невозможный в реальной жизни образ: "И в день
седьмой, в какое-то мгновенье, она
явилась из ночных огней..." Вокруг же всегда были нормальные женщины с
нормальным стремлением скорее выйти замуж, а
потом рожать детей, выщипывать брови, тратить деньги на ветер и кокетничать с
настырными мужчинами.
Ксения... Кузнечик... Жизнь с ней была похожа на первый в моей жизни
самостоятельный маршрут... Ничего у нас не
вышло. Не прижились, не притерлись. А расходились, разрывались восемь лет.
Переехали даже в Карелию, в надежде
сладить в новой обстановке, но напрасно. Пожили кое-как год, потом она покидала
вещи в контейнер и уехала с сыном в
Душанбе.
Я был смятен, но надо было что-то делать, и я поступил в аспирантуру. Пожив
полгода дома, Ксения вернулась.
Несколько месяцев мы жили в комнате на Арбате. Летом, отправив сына в пионерский
лагерь, поехали на полевые работы.
Там она влюбилась в Женю Губина, разудалого белобрысого шофера с голубыми
глазами и золотым зубом. Они придавались
любви, пока я ходил в одиночные маршруты.
Это было что-то! Однажды Губин сказал: "Не надо Ксюхе сегодня в маршрут - у
нее менструации". Я не поверил своим
ушам и придумал какое-то объяснение. И на автозаправке придумал. Женька попросил
достать из его бумажника талоны и я,
выполняя его просьбу, обнаружил в нем фотографию Ксении. Подписанную моими
пламенными стихами в момент, когда
счастье переполняло меня.
Во второе аспирантское поле я поехал с Татьяной, учительницей французского.
По дороге из Ташкента мы завернули на
Искандер-куль. Там, на берегу этого красивейшего горного озера, рядом с машиной,
в кабине которой ворочался шофер
Витя, я несколько ночей подряд готовился к встрече с Ксенией. Готовился в
спальном мешке Татьяны...
Встреча состоялась, и Ксения с места в карьер потребовала развода.
Оказывается, Губин полгода как переехал к ней.
Я был раздавлен и унижен. Но жизнь шла своим чередом и пришла пора
провожать Таню и встречать Клару, молоденькую
длинноногую и красивую сменную повариху. Молоденькая, длинноногая и красивая
повариха сразу же влюбилась в будущее
светило советской геологической науки. Перед отъездом в горы, мы несколько дней
провели на душанбинской перевалочной
базе и вечерами, когда я, наслаждаясь долгожданной прохладой, дремал на
раскладушке под виноградником, она неслышно
подходила и нежно гладила мои волосы...
В Москве мы встретились с ней пару раз. В последнюю встречу я был намеренно
груб, и мы расстались - через неделю
приезжала Ксения. Чтобы уехать спустя два месяца...
Потом были Приморье, море, тайга и Ольга. Серо-голубые глаза, маленькая
родинка на нижней губе - видна лишь, когда
смеется. Светлые крашенные волосы. Плечи с едва заметными веснушками, горячее
податливое тело, высокая точеная грудь.
Я был ее тенью, впитывал в себя каждое ее движение... Губ, глаз, тела... Она
чувствовала себя единственной в мире
женщиной.
Я все придумал, вернее, приделал этот роман к обычному концу. Я знал, что
все умрет. И потому наслаждался, пил ее, как
последнюю каплю...
Вечер этот пройдет, завтра он будет другим,
В пепле костер умрет, в соснах растает дым...
Пламя шепчет: "Прощай, вечер этот пройдет.
В кружках дымится чай, завтра в них будет лед".
Искры, искры в разлет - что-то костер сердит.
"Вечер этот пройдет", - он, распалясь, твердит.
Ты опустила глаза, но им рвануться в лет -
Лишь упадет роса вечер этот пройдет...
Несколько лет спустя я увидел ее... Простая, обычная. Лишь в глазах чтото...
Видела меня того. Не сводящего глаз... И
вспомнила себя. Единственную.
Почему так много об Ольге? Наверное, потому, что все было выдумано и мы
знали, что выдумано... Никто никого не
обманывал. Все честно. Все на время. Пока ничего не мешает. Пока приятно...
Женщина в благодарность дарит себя, и живое
движение душ перерождается в движения тел...
Вечер этот прошел, он превратился в пыль.
Ветер ее нашел и над тайгою взмыл.
Солнце сникло в пыли, светит вчерашним сном.
Тени в одну слились, сосны стоят крестом.
В сумраке я забыл запах твоих волос.
Память распалась в пыль, ветер ее унес.
Скоро где-то вдали он обнимет тебя
и умчит в ковыли, пылью ночь серебря...
После Ольги были тоска и Таня по субботам. Через год Таня укатила жить во
Францию и осталась одна тоска.
После того, как умерла надежда на счастье, появилась Вера.
И все изменилось... Сколько раз утром я мчался из дому в электричке,
охваченный лишь одной мыслью: "Как же, как же я
счастлив, как же хороша моя возлюбленная, моя жена, моя надежда..."
Экскурс в прошлое постепенно перешел в сон. В нем я увидел Лейлу, сидевшую
у моих ног. В полудреме я отметил, что
настроение у девушки неважное и, что грусть, поселившаяся у нее в глазах, совсем
недавно сменила былое раздражение,
лишь частью сохранившееся в напряжении ее алых губ.
Я прочитал много строк, посвященных алым губкам, ланитам, лепесткам роз, но
как описать эти губы? Да, слегка, чуть
подкрашенные, в бесхитростной попытке очеловечить явно божественное, они
подавляли всякое умственное движение,
притягивали сначала своей бесконечной свежестью, затем, выражая скрытый призыв,
растворяли без остатка прошлое и
будущее...
И вот, я лежу в ожидании надвигающейся бесконечности, и лишь слабое
сомнение в возможности большего счастья
оставляет меня на земле. Лейла кружится вокруг меня, она касается своим платьем,
пальчиками, распущенными волосами. И
тепло ее горячей крови соединяется с моим теплом и вся вселенная в сопричастном
порыве устремляется в нас...
6. Плата за рай. - Шантаж. - Сдаюсь? - Герлотерапия продолжается. - Лейла
против.
Я проснулся до восхода солнца.
Что-то было не так.
Перебрал вечером? Но бутылка вермута под хороший ужин для меня далеко не
перебор. Скорее наоборот.
Так в чем же дело? Что случилось вчера? До мельчайших подробностей я
помнил, как после ужина появилась Лейла, и я
исчез в ней. Так высоко я не взлетал никогда. Или это был сон? Сон,
закончившийся чем-то совершенно не совместимым с ее
образом... Вожделение выше обладания? Нет, скорее всего, это моя кожа после
трехдневного массажа, дубления и испытания
на прочность в моем подземном путешествии стала воспринимать прикосновение
легкой женской ручки как крепкое объятие.
Отчаявшись вспомнить что-нибудь конкретное, я осмотрел свое ложе. Простыня
была основательно измята, в самой
середине на ней появились бледно-желтые, слегка сморщившие ткань, пятна... Мне
казалось, нет, я был уверен, что не
обладал Лейлой. Что же случилось?
Мои мысли снова унеслись к Лейле.
Лейла, Лейла - я восхищен тобою! Юная богиня любви и красоты... И мне
дозволено касаться тебя, наслаждаться твоим
бесконечным естеством! Конечно, - что скрывать? - чувства мои далеки от любви -
этого безумного стремления к полному
единению тел и умов. Она для меня - прекрасная песня на чужом языке... И
безумное влечение.
Безумное... Но, может быть, на этот раз случится необыкновенное? Сердце мое
всегда открыто любви и всегда в него
входили женщины, которых, может быть, и нельзя было назвать совершенными
красавицами, но все они были женственны,
все они несли в себе глубокое осознание своего предназначения. Но не было затем
полного, дополняющего слияния,
ожидание которого и устремляет навстречу одинокие сердца, и непреодолимо
возникала затем отчужденность, и глаза
устремлялись в сторону в поиске нового пути... Может быть, Лейла? Может быть, в
ней я утону, усну навсегда в блаженном
сне?
Я лежал, охваченный этими приятно-сумбурными мыслями, а в подсознании
крутилось одно: "Когда, когда, наконец, эта
дверь откроется и войдет она?" она?"
И она вошла, но поздним вечером, уже после ужина, и опять была грустна.
Чтобы как-то отвлечь ее от неприятных мыслей, я начал обучать ее русскому
языку. Лейла неплохо знала английский, и
мы стали использовать его для изучения русских слов и выражений. Мне всегда было
легче учить, чем учиться и мы быстро
освоили основные глаголы и назвали по-русски окружающие предметы. Потом, когда
предметов не осталось, нам пришлось
перейти на части тела: "губы, шея, ротик..." Я медленно очерчивал кончиком
указательного пальца ее нежный животик и,
сужая круги, повторял: "живот, живот, животик, - и, когда палец опускался в
очаровательное углубление посередине, - пупок,
пупок, пупочек". Но когда я уже предвкушал прелести освоения более интимной
лексики, сон охватил меня.
Проснувшись на следующий день опять ни свет, ни заря, я попытался
восстановить в памяти события предыдущего
вечера. Значит, так, я опять провалился в сон, и мне опять снилась Лейла... Но
руки мои не могли вспомнить нежности ее
кожи. Ее милый образ за гранью бодрствования темнел и превращался в нечто
неопределенное и тревожащее. Можно было
предположить, что ночная Лейла была неадекватна дневной из-за того, что в моем
подсознании гнездилась тревога о
будущем. Может быть, именно эта беспокоящая тревога превращала хрупкую девушку в
нечто довлеющее. Но почему я так
неожиданно, на самом интересном месте, проваливаюсь в сон? Слабость? А может,
мне что-то подмешивают в питье? Надо
бы проверить...
В этот день Фатима принесла мне небольшой телевизор, и я целый день
переключал каналы в надежде найти что-нибудь
стоящее внимания. Показывали в основном программные выступления строгих
бородатых ответственных работников,
митинги, шествия с плакатами, осуждающими американский империализм вкупе с
тлетворным израильским сионизмом и
нравоучительные соцреалистические художественные фильмы. Если бы не бороды, не
завернутые до глаз в черное женщины,
а также регулярные заунывные молитвы, можно было вообразить себя в Союзе на
рубеже перехода к строительству
развитого социализма.
В конце концов, я остановился на телефильме, в котором показывали, как надо
правильно собирать плоды с финиковых
пальм и, разлегшись на подушках, стал загодя готовиться к подвигу: ведь мне надо
было собраться с волей, чтобы вечером
отказаться, о, боже, отказаться от спиртного.
В тот момент, когда собранные финики начали ссыпать в ящики, мне пришла в
голову мысль, что мне не стоит от него
отказываться... Надо просто припрятать. Пригодится, да и отказ может вызвать
подозрения у хозяйки. А для этого
необходимо срочно найти какую-нибудь посудину, в которую можно было бы его
слить, да такую, чтобы, во-первых, запах
вина не распространился бы по всему дому, а во-вторых, можно было бы его потом
использовать по назначению.
Захваченный идеей спасения спиртного, я вскочил с кровати и приступил к
поискам. Такая посудина - высокая с узким
горлышком фарфоровая вазочка - нашлась в небольшом резном буфете.
Хуже обстояло дело с затычкой. Не найдя ничего подходящего, я решил сделать
ее после ужина из хлебного мякиша. По
телевизору показывали технологию домашнего приготовления строительного гипса из
природного сырья. Оказывается, надо
сложить из кусков гипса печь и топить ее несколько дней. Потом ссыпать готовый
продукт в мешки и везти на базар.
После не влезшего в меня целиком ужина (сказался отказ от разжигающего
аппетит спиртного) пришла Лейла. Мы
продолжили наши занятия по русскому языку, начав не с головы, как накануне, а с
пальчиков ног... Но вдохновение оставило
меня: я не мог смириться с мыслью, что на самом интересном месте мне придется
бессовестно заснуть. Но наклонности
экспериментатора совладали с наклонностями сластолюбца и, как только мой палец
коснулся узкой полоски ткани,
разделяющей внутренние поверхности ее бедер, я отвалился на подушку и засопел.
Через некоторое время Лейла легким движением одернула прекрасное своей
прозрачностью платье, нежно провела
ладонью по моей голове и застыла в прострации.
И тут раздался скрип двери.
Я подумал, что это, о боже, ушла она, источник моей жизни, но глаз
открывать не стал, а перевернулся на бок, лицом к
двери. Сквозь ресницы я смог увидеть в проеме двери Фатиму. Она грозно смотрела
на все еще сидевшую, оказывается, на
моем ложе Лейлу. Под тяжестью ее взгляда моя голубка прошла с опущенной головой
к двери и исчезла. Хозяйка же
выключила свет, сначала верхний, затем нижний, и затихла. Я стал дожидаться
скрипа двери, подтверждающего ее уход, но
вместо него услышал шорох спадающего платья - Фатима раздевалась!!!
Объятый ужасом, я не мог пошевелить и пальцем. Ее грузное тело проступало в
сумраке расплывчатым серым пятном.
Через секунду оно надвинулось на меня и легло рядом. Крепкий запах духов не мог
скрыть запаха потной плоти. Я попытался
отодвинуться к стене, но Фатима неожиданно ловко обхватила меня руками за талию
и жадно потащила к себе, к своей
обнаженной груди. Я, как загнанный зверь, стал лягаться конечностями и, брызжа
слюной, повторять: "Уйди, уйди, дрянь..."
Однако она продолжала молча тянуть ко мне руки, придвигалась, пыталась
гладить и целовать. Я кое-как вырвался, встал,
перешагнул через тело, извивающееся в экстазе, и бросился к выключателю. Во
вспыхнувшем свете, на том самом месте
кровати, которое обычно занимала Лейла, я увидел сумасшедшие, дико застывшие
желтые глаза Фатимы, ее белокожий,
бугристый торс с обвислыми грудями... Когда глаза ее привыкли к свету, она
вскочила и, замахав руками, бросилась ко мне и
некоторое время стояла рядом, извергая мне в лицо незнакомые, наверняка обидные
слова, затем плюнула в ноги и, хлопнув
дверью, убежала.
Меня охватила нервная дрожь. Я бегал по комнате, бил, ломал все, что
встречалось на пути, и делал это, пока в моих
руках не затеплилась высокая, с узким горлышком, фарфоровая вазочка...
Я выпил сразу половину. К счастью, виски был хоть и противный, но
забористый. И с весьма необходимым в моем
положении снотворно-наркотическим средством.
Захмелев, я сбросил оскверненную простыню с кровати и улегся. Под кроватью
в пределах досягаемости стояла ваза.
Время от времени я отхлебывал из нее, пока не забылся крепким сном.
Два следующих дня я не получал пищи. Лишь в начале третьего под дверью
появилась жестянка из-под брынзы. В ней,
невымытой, была вода. На четвертый день на минуту появилась Фатима. Она, сверкая
глазами, подошла ко мне вплотную и
выкрикнула по-персидски громко и решительно:
- Есть Фатима - есть Лейла! - и добавила для понятности по-английски,
показав сначала на себя, а потом в сторону двери:
- Ферст ю фак Фатима, зен ю фак Лейла! Андестенд?
Поняв по глазам, что слова дошли до меня, она развернулась и вышла, громко
хлопнув дверью.
Что мне было делать? Судя по всему, сам не ведая того, я уже дважды
переспал с Фатимой и мне всего лишь предлагается
продолжить по отработанной схеме бессознательный с моей стороны секс. В обмен я
получаю совершенно необходимую для
меня возможность общения с Лейлой...
А если я откажусь? То яд? Или выдача полиции как грабителя или
контрабандиста? Удавкин уже, наверное, постарался, и
меня ищут. А так: Лейла - вечером, Фатима - ночью: "Спокойной ночи, дорогая
Лейла, с добрым утром, милая Фатима..." И
еще: "Сладенький мой, мама уехала в Забол за виски и уступила мне свою очередь!"
Или: "Лейла приболела, и целую неделю
ты будешь мой!"
Нет выхода!
Кстати, о выходе... Ведь, я, стервец, за эти дни ни разу не попробовал, что
попробовал - не подумал даже о бегстве из
комнаты через дверь. А ведь можно было. Фатиму - по тыкве, потом в ковер
закатать и на волю! Устроил себе курортную
жизнь - дыни с вишнями, девочки на сладкое. Круглые попки и стройные бедра...
Хотя понятно, почему не дергался. От добра добра не ищут. Иранская тюремная
камера, которую мне Удавкин, без
сомнения, заказал, похуже будет. И будет без дынь и даже женщин с обвислыми
грудями. И, говорят, в ней долго не живут.
Так, может, поселиться здесь навечно? Фатима станет старшей женой, Лейла -
любимой, а там, смотришь, и третью заведу...
Здешние законы разрешают иметь трех жен, а в чужой монастырь со своим уставом не
ходят... Детей я люблю, да и они ко
мне всегда тянулись. Открою лавку, заведу верблюда, назову его Васькой и буду
молоком из блюдечка поить... И ездить по
улицам Захедана на вечернюю молитву в окружении двенадцати детишек... Вот бы
только без обрезания обойтись...
Да, сплошной кайф мне светит! И никуда, видимо, от этого кайфа не денешься.
Только в тюрьму или к стенке...
Как бы сдаться ей достойно? Спустить на тормозах?
Очень просто. Поломаюсь немного, потом есть соглашусь... Если дадут... Лишь
бы не передумала эту гадость в вино
подливать. Хотя ко всему можно привыкнуть... В том числе и к Фатиме. Тело у нее
- мягкое, белое... Похудеет немного -
фигурка будет о-го-го. Бельишко купим кружевное - черное или красное... Чулки на
поясе... Черные. Да, черные. И красные,
изящные лодочки с тоненькими каблучками-гвоздиками в пятнадцать сантиметров...
Очень эротично получится! Выше, до
шеи, вроде все нормально. Живот, правда, немного бугрится... Но это терпимо.
Лифчик нужно подобрать... Бюстгальтер...
Два крохотных треугольничка, кружевной, полупрозрачный - грудь поднять повыше и
чтобы соски маленькие проступали.
Лицо... В лице главное - глаза... Сколько женщин испортило себя глазами!
Затравленными, усталыми, безнадежными... Сидят
в глазницах, как в норах. "Я не красивая!!!" - кричат. А чтобы засияли они,
нужно-то всего ничего. Грудь - вперед, покажи,
что есть, томик Ахматовой, наконец, прочитай...
Но в моем случае, точнее в случае с Фатимой, Ахматова не поможет... Макияж
нужен умелый... Особенно вечерний -
яркие, алые губы, тени подходящие, длинные ресницы, немного румян на скулы.
Родинку выжечь, волосы на лице удалить, а
на голове - покрасить, вернее, обесцветить до яркой блондинки. Потом -
полбутылки вина - и вперед!
Я балдею! Руки прямо чешутся!
Господи! Сплошной разврат. Самец, какой самец! При живой-то Лейле, земной
богине! Нас, мужиков, хлебом не корми -
дай поразвратничать. Хотя по себе знаю - сначала он, разврат, вернее, вожделение
разврата, влечет, возбуждает дико, а потом
все проходит. Нет ничего лучше простого, домашнего, привычного...
Но в мозгах он, разврат, сидит крепко. У всех. Даже у юных курсисток и
бледных монашек. Он есть раскрепощение.
Проверка, мысленная или действием - не намертво ли семейные или другие
бессознательные путы члены прижали,
обескровили?
Помню, в первом аспирантском поле отправил Женьку Губина из Душанбе в
Ташкент, на базу - видите ли, срочный
ремонт машины ему понадобился. И Ксения с ним увязалась: "Нельзя, - сказала, -
одного шофера через два перевала
отпускать". Ну, я пару дней повздыхал, а на третий с дружком закадычным, Борей
Бочкаренко, пошел к Софи, подруге жены.
А куда деваться, если супруга законная перед другим хвостом крутит?
София вышла к нам клевая в доску - стройная, ладненькая, все французское,
все на месте, ну прямо - "сахарная
тростиночка, кто тебя первый сорвет!" Схватили ее под белы ручки и понесли в
Борькину квартиру. И напились там втроем
до посинения. Кокетничала поначалу, но потом танец живота голая на столе
танцевала...
Сплошной отпад, я вам скажу. Совершенное, восхитительное бесстыдство!
Бесподобное, призывное красноречие
играющих бедер и трепещущей попки! Потом упали в постель, она посередине, а у
нас с Борькой сплошной пассаж: тишина,
решительно никаких намеков на эрекцию. Бананового ликера с шампанским, видно,
перебрали. До сих пор у меня бананы
отвращение вызывают. А Софи то так, то эдак, а мы лежим, навзрыд смеемся. Сунул
ей руку меж ног, и, смотрю (не
чувствую, нет - какие там чувства после двух бутылок и трех фужеров, а буквально
- смотрю!) - у меня положительные
изменения в требуемом месте произошли. Ну, я и бросился на Софи, и только ей
ноги раздвинул, как Борька, гад, бросил,
головой качая и ехидно так ухмыляясь:
- Нет, Черный, не выйдет... Не успеешь. Щас сдуется!
Конечно, так и случилось... Сглазил, гад! Но потом все встало... на свои
места. До утра мы с ней веселились, сумела она
нас поднять и не раз и по-разному, но самое веселое было в конце. Сплошной,
отвратительный разврат, но уже духовный.
Когда Софи, наконец, одеваться начала, выяснилось, что пропали трусики ее
французские! Маленькие такие, носа не
вытрешь. Час искали тотально - не могли найти. Лишь на следующий день жена
Борина нашла их в щели между матрасом и
спинкой кроватной. А я ведь искал там. Обычная подлянка свободной женщины - ста
баксов не пожалеет, чтобы расписаться
в книге отзывов и предложений вашей супруги!
"Разврат, так разврат... - подумал я, решив, наконец, сдаться
обстоятельствам. - Поплаваем пока в этой мутной водичке...
Со временем можно будет оценить обстановку в доме и решить, что делать дальше.
Хотя, честно говоря, у меня совсем нет
желания оставаться в этом доме. Интересно, мужиков у них нет, что ли? Что за
пламенная страсть к чужаку? А Лейла-то на
иранку не похожа!
Столько вопросов на голодный желудок! Господи, какая глупость - морить
мужика голодом. Идиотка!"
Разьярившись, я заорал во весь голос:
- Пива хочу! Жрать давай, крыса амбарная! Лей...- хотел я диким ревом
привлечь мою ненаглядную, но, осознав вдруг
политическую несвоевременность этого шага, продолжил:
- Лейка огородная! Хлеба давай! Гусыня подколодная...
На этом эпитете дверь растворилась, и я увидел оценивающие глаза Фатимы.
Через пару секунд внимательно-ехидной
констатации моего полного и безоговорочного поражения она удовлетворенно
закивала, но потом, когда взгляд ее прошелся
по разоренной комнате, кивок перешел в досадное покачивание головой из стороны в
сторону. Еще раз взглянув на меня, уже
с толикой уважения, она вышла.
Через некоторое время Фатима вернулась и предложила следовать за собой. По
застланному коврами коридору мы
прошли в богатую беломраморную ванную комнату. Все было знакомо... Да, похоже,
именно здесь, с омовения, я начал свое
хождение по мукам и радостям этого дома. В стены были вделаны зеркала, по углам
стояли вазы с искусно сделанными
цветами. Фатима царственным жестом указала мне на бесподобно широкую ванну,
скорее - бассейн и вышла.
Я разделся и плюхнулся в воду. Вода оказалась не из водопроводного крана,
солоноватая, а питьевая, из местного
источника. Это был признак высшего благоприятствования! Следующий его признак не
заставил себя ждать: в ванную
гуськом вошли три девушки в прозрачных голубых шароварах и рубашках. Лейлы среди
них не было. Но, да простит меня
радость моих глаз, я скоро забыл о ней - девицы окружили меня и начали совершать
омовение.
Преодолев, конечно же, не сразу, смущение, я принялся легкомысленно
заигрывать с ними: брызгать водой, чтобы
одежды стали прозрачнее, шлепать по попкам и прелестным маленьким грудкам,
касаться ненароком таких разных - розовых
и коричневатых, больших, с пуговку и маленьких, с булавочную головку, сосков -
и, наконец, затащил сначала одну, а затем и
остальных в ванну.
Как только они расположились в ней, в моем организме произошли
количественные перемены. Девочек это привело в
неописуемый восторг, они затараторили, указывая пальчиками на то, что в смущении
я пытался скрыть в воде от их
пытливых взоров. По их виду нетрудно было понять, что они уговаривают друг друга
познакомиться со мной поближе. "Эти
румяные яблочки недалеко от яблони попадали" - подумал я, рассматривая негодниц.
Наконец, одна из них, брызнув мне в
лицо водой, устремилась тотчас прелестной ручкой под воду и неожиданно для меня,
с первого раза, схватила за основание
члена нежнейшей ладошкой и довольно медленно заскользила ею к узлу сплетения
большинства моих нервных окончаний.
"Хорошее не может продолжаться долго", - вдруг пришло мне в голову и тотчас
дверь ванной распахнулась, чтобы
открыть взорам нашей развеселившейся компании зловещую фигуру Фатимы -
единственной владычицы моей эрекции.
"Shewolf"Волчица (англ.)", - вырвалось у меня на смеси английско-русскотаджикского,
- крыса черная,
падарналат"Таджикское матерное слово.", подлая притом. Ты, что, думаешь..."
И тут мне вдруг сделалось так гадко на душе, что я замолк и, шлепнув,
ближайшую девушку по уже застывшей попке, в
чем был, побрел в свою комнату...
Она сверкала чистотой. Я бросился на тщательно застланную постель и отдался
набежавшим мыслям: "Не готов я
бежать... Да и как? Куда? Влип опять, застрял. В скале легче было - ты один,
камень и судьба. Здесь куча народа кругом.
Хорошо было там, в камне... Жаль, рассказать будет некому.
А в этом ведь вся соль... Влипнешь куда-нибудь, выскочишь незнамо как, и
упиваешься потом, увлеченно рассказывая о
приключениях, чуть не сведших тебя в могилу. Может быть, и отсюда выскочу...
Главное - ничего не придумывать и не
отчаиваться. Многие бы согласились лечь на мое место, ха-ха!"
Поток моего сознания был прерван мягко легшей мне на лоб ладонью. Я раскрыл
глаза и увидел светящиеся тревогой очи
Лейлы. Она явно была недовольна, если не рассержена.
"Да не ревнуешь ли ты? - пришло мне в голову. - Ну-ну... В таком случае на
сцену выступает воля со знаком, обратным
воле Фатимы, и есть возможность отдаться событиям и взирать на них нулем с точки
начала координат, или, что лучше, с
высоты кровати. Вперед, девочка! А я устал..."
Лейла, уловив, видимо, мои мысли, несколько раз больно толкнула меня
кулачком в бок, в глазах ее показались слезы.
Я многое повидал на своем веку и потому многое воспринимаю холодно, если не
равнодушно. Я могу хладнокровно
взирать на растерзанную человеческую плоть, часто равнодушен к чужой боли,
чужому горю - если не могу помочь - но
тихие женские слезы берут меня за душу цепко и глубоко.
- Well, what can I do? What can I do, my honey? "Ну что я могу сделать? Что
я могу сделать, дорогая? (англ.)"
- I will do all myself "Я сделаю все сама (англ.)." - воскликнула она и,
вновь ударив в плечо кулачком, выскочила из
комнаты.
Вечером Лейла не пришла. Я лежал, переваривая обильный ужин, запитый
бутылкой апельсинового ликера. Остатки его
еще искрились в покоившемся на жив
...Закладка в соц.сетях
