Жанр: Детектив
Мура Муромцева 1-7.
...ая на Муру, осторожно начал Бричкин, - что наша
клиентка грозилась устроить за нами
слежку... Я вынужден был инсценировать поход в подземелье.
Глаша, хлопая глазами, переводила непонимающий взгляд с одного мужчины
на другого. Но доктор Коровкин не
дал сбить себя с толку.
- Судя по страху, который клиентка нагнала на вас обоих, это госпожа
Брюховец. - Мура и Бричкин подавленно
молчали. - Вы уверены, что она не сумасшедшая? - продолжил доктор и после паузы,
которую расценил как утвердительный
ответ, добавил: - Так это она на вас напала, Софрон Ильич?
- Что вы, - возразил Бричкин, - нападение совершил Васька-Кот,
известный вор. Особая примета - браслет с
топазом. Мария Николаевна вспугнула его в одном из трактиров. Думаю, сообщники
проследили ее до конторы,
испугались, что она ведет сыск, и прибегли к устрашению.
- Час от часу не легче! - воскликнул доктор.
- А поскольку господин Вирхов одним выстрелом разогнал их как крыс, -
завершил, улыбнувшись испуганной
Глаше, Бричкин, - вероятно, бандиты не оставят в покое Марию Николаевну. Тем
более что теперь ей, то есть мне, то есть
нам, известно об их проделках на Рижской железной дороге.
- Черт с ней, с железной дорогой, - повысил голос доктор, - пусть
полиция ворами занимается!
- Значит, мне нельзя появляться в бюро? Меня хотят убить? - Мура
растерялась. - Как же следствие?
- Наконец-то до вас дошло, какую кашу вы заварили! - Доктор Коровкин
гневался. - Откажитесь от дела, верните
денежный залог и срочно отправляйтесь на дачу! Там вы будете в безопасности.
- Пожалейте вашу матушку, вашу сестру, если уж себя не жалеете, -
запричитала Глаша, - послушайтесь доктора,
поедемте на дачу. Я знала, добра не будет... Это вам не Нью-Йорк, где девушка
может стать сыщиком и прославиться...
- Нет, бросить дело я не могу. Папа будет надо мной смеяться.
- Но зато вы останетесь живы! - воскликнул доктор.
Мура упрямо молчала.
- Обещайте мне, что в ближайшие дни не появитесь в своей конторе! -
Доктор воздел руки к потолку. - Обещайте!
Ясно, как Божий день, вы перешли дорогу преступникам! Они постараются вас
убрать!
- Пожалуй, вы правы, - смягчилась Мура. - Лезть в пасть хищника я не
намерена. А Софрон Ильич вне опасности -
он никуда не ходит...
Она лукаво улыбнулась, и Софрон Ильич зарделся, поняв намек хозяйки на
свою слабость - склонность к
фальсификации отчетов.
- Я должен откланяться. - Бричкин смущенно покосился на темноглазую
Глашу. - Все так неожиданно.
- Я поеду с вами, - решительно заявил доктор. - Неровен час, опять
нападут.
- Клим Кириллович, - Мура подалась вперед, - возьмите с собой мой
пистолет. На случай опасности. Потом
отдадите или оставите в конторе.
Девушка достала из ридикюля оружие, передала его доктору и обратилась к
Бричкину, уже напялившему на голову
парик с длинной косой:
- Софрон Ильич, в ближайшие дни я не буду приходить в контору. Звоните
или пересылайте записки с
посыльными.
- Буду звонить каждый вечер, - кивнул Бричкин, - докладывать о
результатах. Могу я узнать о ваших планах на
завтрашний день?
- Завтра, то есть уже сегодня, я отправлюсь в Спас на Сенной. На
отпевание Степана Студенцова.
Глава 18
Уже неумолчно гомонили ранние птички, когда Карл Иванович добрался до
здания Окружного суда на Литейном.
После двух бессонных ночей подряд он чувствовал, будто плывет в колеблющемся
тумане. В его воспаленном сознании
проносились беспорядочные мысли. Бесполезно было затевать облаву на Варшавском
вокзале - и шайка бандитская
наверняка уже обтяпала свое дело на Псковско-Рижской железной дороге, и рвение
служебное могло привести к
непредсказуемым последствиям. Он мечтал об одном: прикорнуть на служебном диване
хотя бы пару часиков - домой ехать
было уже поздно.
Но служебный диван Карла Ивановича оказался занятым - под шинелью,
свернувшись калачиком, спал непутевый
кандидат Тернов.
Разъяренный Вирхов бесцеремонно растолкал молодого нахала. Заставил его
сесть, протереть глаза и немедленно
отчитаться перед начальником.
Павел Миронович виноватым не выглядел. Профессиональный нюх Вирхова не
уловил и следа винных паров.
- Где вы изволили обретаться весь присутственный день?
Вирхов насупил плоские белесые брови и, тяжело дыша, опустился в свое
кресло.
- Съездил в Бологое, - горделиво доложил Тернов. - Предупредить не
успел, едва на поезд вскочил. Служащие
Эрмитажа сообщили, что господин Глинский отбыл в имение князя Путятина.
- Это мне известно, - оборвал его Вирхов. - И что же вам удалось
выяснить в Бологом?
- Ничего особенного, - замялся Тернов. - Только странно, что князь в
нынешнем сезоне к раскопкам еще и не
приступал.
- Что же здесь странного?
- Обычно господин Глинский вызывается к князю для экспертиз. А если
ничего не выкопано, что же подвергать
экспертизе?
- Ваше глубокомыслие весьма поверхностно, - снова оборвал своего
помощника Вирхов. - Они могли
договариваться на будущее. Кроме того, князь мог что-то купить у таких же
коллекционеров и призвать специалиста для
оценки.
- А может, он хотел оценить вещь, которую, наоборот, собирается
продать? - подхватил Тернов. - Какой я дурак!
Князь нуждается в деньгах. Имение в упадке.
- Вот видите, - смягчился Вирхов, - вариантов много. Если начнем
перебирать все, жизни не хватит. А время не
терпит. Надо включать интуицию.
- Я и пытаюсь. - Тернов провел рукой по взъерошенным волосам. Я походил
вокруг да около усадьбы, поспрошал
народец. Успел сесть на хвост господину Глинскому.
- Что за жаргон, милостивый государь? - посуровел следователь. -
Выбирайте выражения. Как ваши слова
понимать?
- В том же поезде, в котором ехал и я, следовал груз для князя - сундук
с индийскими коврами. Мужичок в
местном трактире проболтался, что хозяин ждет сундук - как прибудет, так и
выдворят петербургского гостя.
- И он уже выехал из Бологого?
- Здесь, голубчик, в столице. Вместе со мной возвращался, в одном
вагоне. Ночью прибыли. Я за ним проследил -
на квартиру отправился. А я к вам.
Вирхов обхватил голову ладонями.
- И еще один моментец, - продолжал Тернов, - когда я сюда примчался,
дежурный передал важный документ на
ваше имя по делу в Воздухоплавательном парке. На словах сказал - принес какой-то
молодой человек, назваться не
пожелал. Оставил заявление. Обещал еще зайти.
Вирхов с неохотой перевел взгляд на синюю папку. Тяжело вздохнув,
достал бумагу, исписанную мелким
аккуратным почерком.
- По палеографическим признакам - свидетель из чиновников, - изрек
Вирхов. - Больно все чистенько, ровненько,
по линеечке...
Он погрузился в чтение. "Довожу до вашего сведения, что происшествие в
Воздухоплавательном парке могло
иметь под собой не ту причину, которую выдвигает официальное следствие. В деле
могут быть замешаны международные
организации, связанные с подготовкой зарубежного съезда террористических групп.
Следует проверить сохранность
банковских вложений купца второй гильдии Студенцова, что держит в Гостином дворе
лавку ковровых изделий за № 49.
Обратите внимание на полемику Ленина и Аксельрода".
- Что это такое? - отпрянул Вирхов. - Какой Ленин? Какой Аксельрод? Вы
что-нибудь об этом знаете в силу своей
прогрессивности?
- Э, да, слышал, - замялся Тернов, стараясь тщательно подобрать слова.
- Полемика между социалистами в левой
прессе... по земельному вопросу...
- Но при чем здесь отец Онуфрий? - Вирхов в ярости вскочил. - И
воздушный шар?
- Не могу знать. - Тернов на всякий случай шагнул назад.
- Что за тип писал эту бумагу? Опять сумасшедший?
- По описанию курьера, - прошелестел Тернов, - интеллигентный юноша,
приятной наружности, стеснительный...
- Не буйный, а тихий сумасшедший, - Вирхов рухнул в кресло. - Я
навидался их на своем веку. Во всем виновата
комета Боррелли. От нее на Землю мчатся микробы безумства.
- Мне кажется, в записке есть что-то здравое, - осторожно заметил
Тернов. - Интересно, кому достанутся капиталы
купца Студенцова после гибели его беспутного сынка? Может быть, купец завещает
свои банковские вклады Ленину с
Аксельродом?
- Что здесь здравого? - Вирхов негодующе уставился на кандидата. - Вас
самого следует отправить на экспертизу к
Николаю Чудотворцу...
- А где хранит свои капиталы Студенцов? - не уступал Тернов. - Не в
кубышке же!
- Вот и выясните, батенька, выясните. - Вирхов махнул рукой. - Ковры
его индийские обследуйте, может быть, он
их сплавляет за границу, а в них контрабандой социалистов перевозит?
Тернов обиделся. Да, конечно, он виноват, предавшись разгулу с Дашкой,
но это было позавчера. Он постарался
искупить свою вину! И Эрмитаж облазил, и в Бологое съездил, и кое-что интересное
узнал, и версии выдвигает, посреди
ночи служебными проблемами занимается - и все мало старому брюзге!
- Могу ли я идти? - Кандидат надул губы.
- Ступайте с Богом, - усмехнулся Вирхов и оглядел с ног до головы
молодого юриста: "Небось думает, представят к
ордену за обычную, следственную работу. Ничего, годик-другой, и испарятся
прогрессивные иллюзии, что работа
практического юриста - это шерлокхолмсовское поигрывание на скрипочке да
интеллектуальные раздумья в кресле у
камина..." - Наведайтесь, голубчик, домой. Поспите немного. Берегите здоровье
смолоду.
Кандидат Тернов выслушал напутствие с оскорбленным видом - в речах
начальника ему слышалась издевка.
Понуро юрист направился к двери, но до двери дойти не успел: она сама
распахнулась перед ним, и в проеме появилась
внушительная фигура в сером сюртуке - тучноватый господин, за спиной которого
маячила фигура дежурного по коридору
курьера, снял шляпу и поклонился, обнажив тонзурообразную плешь.
- Вы позволите? - Он искоса взглянул на смутившегося Тернова и шагнул к
столу. - Позвольте представиться.
Глинский, Платон Симеонович. Служащий музейного хранилища Эрмитажа.
Вирхов медленно поднялся из-за стола.
- Чем обязан? - растерянно спросил он.
- Счел своим долгом явиться для проведения следственных мероприятий, -
проникновенно сказал Глинский. - По
пути из Бологого заметил за собой наблюдение, думал, от напряжения нервов
мерещится. А в собственной квартире
выяснил, что моей персоной интересовалась полиция. Счел за лучшее явиться без
промедления.
- Очень хорошо, что сочли.
Вирхов сделал приглашающий жест. Гость прошел к столу и сел. Поймав
взгляд выкатившихся от злости глаз
следователя, кандидат Тернов юркнул за дверь.
- Итак, господин Глинский, поясните следствию, отчего это у вас
происходит напряжение нервов?
- В наше время приличному человеку перемещаться по государству
российскому опасно, - ответил Глинский, -
всюду террористы орудуют... Того и гляди на воздух взлетишь.
- Кстати, о воздухе. - Вирхов потер лоб ладонью. - Что вы можете
сказать о происшествии в Воздухоплавательном
парке?
- Ничего не могу. - Глинский пожал мощными плечами. - По-видимому,
несчастный случай.
- Вы не заметили ничего подозрительного?
- Абсолютно ничего. Если говорить начистоту, я не особенно
интересовался зрелищем. Боялся опоздать на поезд,
ибо имел договоренность с князем Путятиным: ему поступило предложение пополнить
коллекцию уникальным
приобретением.
Чувствуя, что Глинский сейчас заговорит на далекую от дела тему, Вирхов
прервал:
- А что за шкатулка была в руках у Степана Студенцова? Не ваш ли
подарок?
- Что вы, господин следователь! Я такими дешевыми предметами не
интересуюсь. Брезгую. Научная совесть не
позволяет.
- Вы проводите экспертизу восточных ковров?
Глинский смутился.
- Вы это спрашиваете потому, что отец Степана торгует коврами?
Подозреваете меня в чем-то?
- Пока еще вы вне подозрений, - ответил Вирхов. - А как вы относитесь к
земельному вопросу?
- К чему? - Глинский изумился. - К какому вопросу?
- Я говорю о полемике Ленина и Аксельрода, - впился взглядом в эксперта
Вирхов.
- Прошу прощения, но эти люди мне неизвестны, - ответил смущенно
Глинский. - Это имеет отношение к земле, на
которой разместился Воздухоплавательный парк?
- Пока не знаю, - сказал задумчиво Вирхов. - Каковы ваши планы,
господин Глинский, на ближайшее будущее?
Нам бы хотелось в случае необходимости знать, где вас можно найти?
- Петербург покидать не собираюсь. В любой момент явлюсь на ваш зов.
- Благодарю вас за готовность помочь следствию. Не смею вас больше
задерживать, господин Глинский.
Вирхов с каждой минутой все более ощущал бесполезность разговора и с
трудом боролся с желанием заснуть. Он
встал и протянул руку гостю. Рукопожатие Глинского было сильным и уверенным.
Когда гость вышел, Вирхов
незамедлительно отправился к вожделенному дивану и рухнул в его кожаные объятия.
Он подумал, что надо бы установить
наблюдение за эрмитажным экспертом, но тут же погрузился в глубокий и крепкий
сон.
Проснулся он оттого, что Поликарп Христофорович осторожно тряс его за
плечо.
- Господин следователь! Ваше благородие! Очнитесь!
Вирхов с трудом разлепил каменные веки и принял вертикальное положение.
- Пора вставать, Карл Иваныч. - Письмоводитель с виноватым видом уселся
на свое обычное место.
Вирхов кряхтя отправился в смежную комнату, где с минуту держал голову
под струей холодной воды, мысленно
проклиная Воздухоплавательный парк и господина Глинского.
Когда он добрался до своего письменного стола, письмоводитель робко
привстал.
- Господин следователь! Вас в приемной дожидается человек. Из гостиницы
"Гигиена".
- Что он хочет?
- Говорит, имеет важное сообщение.
- Впусти, - велел Вирхов и напрягся.
- Ну, что у вас там стряслось? - нелюбезно начал Вирхов разговор с
курносым портье.
- Еще ничего, - ответил тот, - но боюсь, что случится. Очень
подозрительный постоялец.
- Господин Ханопулос? Эрос Орестович?
- Совершенно верно, - шепнул портье. - Я все написал. Словами могу
подтвердить для протокола. Явившись, грек
попросил затопить печь.
- Я знал, моя богиня, что встречу вас здесь! - вскричал господин
Ханопулос, завидев Марию Николаевну
Муромцеву в толпе у Спаса на Сенной.
Грек, не смущаясь явного осуждения окружающих, оглядывал девушку
восхищенным раздевающим взглядом.
Пригнувшись, он шепнул в девичье ушко:
- Вы никогда не замечали, что смерть разжигает любовную страсть?
Муре не нравилось, что они привлекают к себе внимание. От самого дома
за ней в некотором отдалении неотступно
следовал неприметный господин - его неприметность и настораживала. Значит,
неизвестные преследователи установили не
только местонахождение ее детективной конторы, но и место проживания. Или
сумасшедшая госпожа Брюховец наняла
соглядатая? Чувствуя на спине чужой взгляд, Мария Николаевна с запоздалым
сожалением думала, что напрасно отдала
доктору Коровкину оружие. Теперь она озиралась, ожидая каждую минуту нападения,
и радость от встречи с Эросом
Ханопулосом была безвозвратно испорчена.
Гибкий, стройный брюнет ее волновал - сладкая тревога отзывалось
неизвестным прежде томлением каждой
клеточки тела. Ей хотелось видеть грека, слушать его страстные речи, ловить на
себе сияющий взор оливковых глаз,
смотреть на контрастную линию, отделяющую белоснежный воротник рубашки от
смуглой шеи, сильной, мускулистой,
точеной...
- Я был вчера на велодроме, - взволнованно говорил грек. - Вас там не
было. Вы всех обманули, не пришли. Я не
знал, где вас искать, иначе давно бы был у ваших ног.
- Зато у вас появилась возможность заняться неотложными коммерческими
делами, - приглушив голос, кокетливо
заметила Мура, намекая на неожиданный отъезд спутника после посещения Демьянова
трактира.
- Ничуть не бывало! - излишне громко возразил грек. - Дела надо делать,
только когда они могут принести
быстрейшую и значительную прибыль. Я предпочитаю те, что позволяют обогатиться
максимум за три дня. Вчерашний
день для меня полностью пропал.
- Вы скучали? - с затаенной надеждой, не поднимая глаз, спросила Мура.
- Разумеется! - Эрос Ханопулос все больше воодушевлялся. - Как скучал о
своей возлюбленной кормчий Менелая
Каноп во время самого дальнего морского путешествия. Папа мне рассказывал...
Мура испугалась, что последуют очередные, слишком громогласные,
комплименты грека.
- Вы весь вечер просидели взаперти в гостинице?
- Нет, дорогая Мария Николаевна, нет! - Эрос снова приблизил
чувственные губы к девичьему ушку. - Гораздо
хуже. Управился с неотложными делами и весь вечер в "Аквариуме" слушал писк
тощей шансонетки... Разве это голос?
Разве это женщина? Мечтал о встрече с вами, не отходил от вашего знакомого
Родосского. Надеялся, что встречу вас здесь.
Мура отстранилась и принялась изучать толпу. Она действительно
усмотрела Петю Родосского: юноша делал вид,
что не замечает ее, не подходил, не здоровался. Мелькнула в толпе
тонзурообразная лысина, венчающая апоплексически
разжиревшую голову на тучном торсе Платона Симеоновича Глинского, - и исчезла.
Только галантный инженер
Фрахтенберг в скорбном наряде, с черной повязкой на рукаве мундира, явился пред
очи Марии Николаевны Муромцевой.
Он поцеловал барышне руку и обратился к заскучавшему греку:
- А разве вы знали Степана Студенцова?
- Не имел чести, - холодно ответил Ха-нопулос. - Но о несчастье слышал.
Кроме того, как православный, скорблю
по поводу смерти отца Онуфрия.
- А он что, тоже в мумиях разбирался?
- Прекратите, - осадила задиравшихся молодых людей Мура, в душе
испытывая признательность к Эросу за
неожиданную для него сдержанность, - здесь не место для дискуссий.
- Да? - недоверчиво спросил инженер. - Несчастного Степку лишил
христианского сострадания наш красавчикГуставчик.
Думает, что Степкины мощи провоняли...
- Господин Фрахтенберг, - строго прервала Мура, - вы кощунствуете:
говорите о покойном, как о святом...
- А он и есть святой в некотором смысле, - Фрахтенберг снова
осклабился. - Невинная жертва, погиб ни за что, ни
про что...
- Вы не очень благоволите к покойнику, - укорила девушка.
- Мне до него нет никакого дела, - возразил инженер. - Это человек не
моего круга. Пустой, лицемерный. А почему,
Мария Николаевна, вы не представили меня вашему спутнику?
Неожиданный вопрос поверг Муру в растерянность.
- Я думала... мне показалось...
- Мы знакомы, что притворяться, - пробурчал недовольный присутствием
Фрахтенберга грек. - Вчера на велодроме
познакомились да в "Аквариуме" продолжили...
Фрахтенберг смотрел на Муру остановившимся, бесцветным взглядом.
- Отчего ж, господин Ханопулос, вы нас вчера так рано покинули? -
спросил он с намеком. - Куда вы так
торопились?
- Срочное коммерческое дело, - огрызнулся грек. - Для того и прибыл в
столицу российскую.
- Вы в Петербурге третий день? - Мура попыталась разрядить напряжение.
- И как, удается ныне в три дня
разбогатеть?
- Я близок к этому! - Грек выкатил оливковые глаза. - Еще немного - и
смогу думать о своем будущем. Хотелось
бы не зависеть от отца...
- Похвальное стремление, - одобрил Фрахтенберг, переместившийся за
спины Муры и Эроса.
Толпа у храма расступились, освобождая проход для несчастных родителей
Степана Студенцова: крепкий мужчина
с густой пшеничной, тронутой серебром, растительностью на красноватом лице,
поддерживал заплаканную, закутанную в
черную шаль низенькую полную женщину. Следом шествовал сутулый господин с высоко
поднятой головой, с остренькой
рыжей бородкой и рыжими усами, с черной креповой повязкой на рукаве.
- Я знал, что он непременно явится, - прошептал за спиной Муры
Фрахтенберг.
- О ком вы?
- О рыжем Магнусе. Один из совладельцев банка Вавельберга. Там купец
Студенцов держит свою казну. Вот с кем
надо делать деньги, господин Ханопулос.
Прекрасный грек улыбнулся Муре и ответил, не оборачиваясь:
- Биржевые игры не для меня. У меня есть более безопасные способы
разбогатеть.
За родителями покойного под сень благоуханных сводов потянулись и
прочие желающие отдать последний долг
безвинно убиенному. Инженер Фрахтенберг пробрался к паперти: поджидать Петю и
Платошу.
Как ни странно, взрыв мало изуродовал лицо Степана: ожоги и ссадины
замазали гримом, брови и ресницы были
опалены, но даже без них явно проступало сходство кряжистого осиротевшего купца
и юного мальчика в гробу. Бледное
чело опоясывал бумажный венчик, руки, вернее, их отсутствие, скрывало
белоснежное покрывало, на груди лежала иконка
Владимирской Божией Матери старинного письма, в серебряном окладе.
- Всякому прегрешению вольному и невольному... - выводил звучный,
сильный голос священника.
- Господи помилуй, Господи помилуй, - подхватывал слаженный хор певчих.
При каждом взмахе кадила прихожан окутывали волны ладана, от зажженных
восковых свечей исходил душный
ароматный чад. Бесшумные старушки в черном хлопотали вокруг несчастной,
обеспамятовавшей матери.
Мура искоса посматривала на прекрасного грека: тот истово крестился,
кланялся, смуглое лицо его выражало
глубокую печаль, казалось, он молил всех богов, чтобы душа покойного нашла свой
тихий небесный приют. Господин
Ханопулос заметил взгляд девушки.
- Я поклялся головой Зевса, - шепнул он Муре на ушко, - что теперь-то
вас не потеряю. Вы - моя судьба. Я слышу:
Божия Матерь и Афродита шепчут мне слова одобрения.
Мура перекрестилась, поправила черное кружево на голове.
- А жених у вас есть?
Девушка недовольно повела бровями.
- За мной следят, - торопливо пояснил грек, - не убьют ли меня из
ревности?
Мура подумала о докторе Коровкине.
- Слева, у образа Николая Угодника, человек. Я его давно заметил.
Мура отыскала взором преследователя Эроса: костлявый мещанин с
окладистой неряшливой бородой,
погруженный в христианскую скорбь, не имел особых примет и не походил на
человека, который плелся сегодня за ней с
самого утра.
- Вам показалось, - шепнула она, - впрочем, давайте проверим: выйдем из
храма.
На улице Мария Николаевна всей грудью вдохнула. Грек, раздувая ноздри,
покосился на вздымающуюся грудь,
обтянутую тонкой тканью, - косые многозначительные взгляды будоражили девушку.
Мещанин из церкви за ними не
последовал, не было видно и неприметного господина, увязавшегося за Мурой от ее
дома.
- Я еще не посетил достопримечательности столицы, - сказал коммерсант,
- мне хотелось бы, чтобы их мне
показали вы. Допустим, собрание древностей в Эрмитаже. Не откажите гостю,
восхищенному вами...
- Логичней, чтобы Эрмитаж вам показал Платон Симеонович Глинский, он
там служит. Хотите, познакомлю?
- Нет, увольте. Предпочту осмотреть мумии в более приятном обществе, в
вашем, например.
Продолжить беседу им помешал пожилой посыльный в темно-малиновой
фуражке: он нерешительно приблизился
и, выяснив, что перед ним именно Мария Николаевна Муромцева, передал порученный
ему пакет.
Мура присела в тени огромной липы на скамью и вскрыла конверт. Послание
было от Софрона Ильича Бричкина.
Оно содержало всего две фразы: прочитав их, девушка закрыла лицо руками и
беззвучно заплакала. Господин Ханопулос
опустился на колени, отвел Мурины ручки от ее лица и стал их целовать.
- Дорогая Мария Николаевна! Кто посмел огорчить вас? Успокойтесь,
утешьтесь. Могу ли я вам помочь?
- Я не поеду с вами, Эрос Орестович, в Эрмитаж... не могу... -
всхлипнула Мура. - Сегодня ночью погиб мой кот!
Господин Ханопулос отпрянул.
- В моей конторе, - утирая последние слезы, подтвердила Мура.
- Квартире? - переспросил девушку грек.
- Да, да, - спохватилась она. Эрос Ханопулос помог Муре подняться и
заглянул в заплаканные глаза.
- Беда невелика, - ласково сказал он. - Котов в мире превеликое
множество. Поручите прислуге принести мне
кошачий труп. Я все улажу. Вы будете мной довольны. Я хорошо отношусь к котам.
Мне не нравится, когда их топят или
вешают. Они достойны более высокой участи. Мой предок Каноп, кормчий Менелая,
похоронен в Египте. А в Египте коты
считаются священными существами...
- Мы это проходили. - Мура желала, чтобы еще сто лет прекрасный грек
был так близко, чтобы еще сто лет длились
утешительные ласковые речи. - Я назвала его Рамзесом.
- Чудесное имя, - согласился коммерсант. - Гораздо лучше, чем Василий.
Не сделать ли из него чучело?
- Чучело? Нет! Ни за что! Пусть будут похороны.
- Отлично, отлично. Это еще проще. Успокоились? Вот и хорошо, вот и
хорошо. Теперь мы сможем обсудить наши
планы относительно Эрмитажа.
- А за вами не следят?
Соглядатаи не появлялись. Мура встретилась взором с оливковым сиянием
благородного красавца. Ей казалось,
что между ними идет бессловесный, волнующий диалог о чем-то важном...
- Раскаиваюсь, что напрасно вас встревожил. Но нет ничего
удивительного: такая красавица может иметь жениха и
опасного для меня соперника.
Невыразимо польщенная Мура опустила плечи.
- Вернемся в храм, - попросила она смущенно, - сейчас будет вынос тела.
На кладбище я не поеду.
- Чудесно, чудесно, - ворковал грек, следуя за Мурой и как бы нечаянно
касаясь ее плеча. - Мы с вами чудесно
проведем время.
Отпевание давно окончилось. Уже вынесли дубовый, обшитый бархатом гроб
и установили на колесницу с
зажженными лампадами. Белый парчовый балдахин катафалка свидетельствовал, что
купец Студенцов не поскупился:
похороны проходили по высшему разряду, отец простил непутевого сына. Одетые во
все белое "горюны" с нарядными
фонарями-факелами деловито сновали, занимая свои места. Понурый купец одиноко
стоял на ступенях храма в сюртуке,
казавшимся слишком просторным на сгорбившихся плечах. Двое дюжих молодцов
выволокли под руки из храма его
обезножевшую, без кровинки в лице супругу.
Глядя на убитых горем родителей, Мария Николаевна с раскаянием осознала
несопоставимость смертей
единственного сына и кота-бродяги: ей стало совестно за свои слезы. Сияние
летнего дня усугубляло трагичность события.
Провожающие в последний путь Степана рассаживались по экипажам:
ближайшая и дальняя родня, представители
купеческого и банкирского Петербурга, разномастная публика, которая при жизни
покойного участвовала с ним в разгуле и
греховных похожде
...Закладка в соц.сетях
