Жанр: Детектив
Мура Муромцева 1-7.
... "Ундервуд" - громкое клацканье пишущей машинки мешало Вирхову вести
допросы, ею пользовались редко.
А Вирхов нажал кнопку электрического звонка и велел заглянувшему курьеру
доставить Спиридона Куприянова. Затем
перебрал фотографии и смахнул их в ящик письменного стола. Оправил мундир,
пригладил светлые волосы, которые из-за
тесноватой фуражки слегка топорщились на висках и затылке.
Вошедшему Спиридону указал на стул. Внимательно рассмотрел парня: тот
сидел, опустив глаза, и тяжело
вздыхал. Парень ладный, аккуратный.
- Тебе хорошо, Спиридон, - наконец изрек Вирхов, - про тебя в газетах
пакости не пишут.
- Дык ведь я не знал, ваше превосходительство, что такая несуразная
путаница вышла. Приискал новому жильцу по
просьбе господина Рымши кухарку, дык ведь... Манефу давненько знаю, она уж не у
одних господ здесь прислуживала.
Работящая девушка, симпатичная.
- Что-то я этого не заметил, - Вирхов недоуменно покачал головой, -
истинная фурия. - И увидев легкий румянец
на щеках парня, спросил:
- Или впутала она тебя в дела сердечные?
Парень молчал.
- Вижу, впутала, - утвердительно заявил Вирхов. - Прости, братец, если
что не так сказал. Но больно уж она
неласкова.
- Напрасно вы думаете, что это она сгубила барина. Она не такая. Не могла
она, я-то знаю.
- Говори яснее.
- Покойный-то умер после полуночи.
- Откуда ты знаешь? - перебил его следователь.
- Труп-то сильно окоченел, когда полиция приехала.
Вирхов промолчал, проклиная в душе эскулапов, которые до сих пор не
произвели вскрытия, чтобы уточнить время
и причину смерти. Хотя первоначально полицейский врач тоже утверждал, что смерть
наступила между двенадцатью и
двумя часами ночи.
- Ты это слышал во время дознания, - предположил Вирхов. - А после
двенадцати, надо полагать, Манефа почивала
сладким безгрешным сном в своей каморке у черного входа.
- Нет, - Спиридон покраснел еще гуще, - она с десяти часов в моей
комнатенке была. Намерены вскорости
обвенчаться.
- Та-а-к, - протянул Вирхов, - а пока незаконно сожительствуете.
- Для законного брака надо сперва на ноги встать, - с достоинством
ответил Спиридон, - а сердцу не прикажешь.
Отмолим грех.
- Ладно. - Вирхов махнул рукой. - А не могло ли быть так, что Манефа твоя
сначала довела барина своим
злоязычием до разрыва сердца, а потом к тебе отправилась?
- Что вы, ваше превосходительство, она с барином и не разговаривала
вовсе. Готовила ужин, собирала в столовой
закуску, если гости ожидались...
- То есть у Манефы не было причин ненавидеть покойного? Кстати, не
балуется ли она книжонками бульварными?
Спиридон вздохнул.
- Почитывает. Недавно рассказывала мне презанятную историю "Бойкие
тюлени".
- Та-а-к... - Вирхов многозначительно глянул на Тернова, который на миг
оторвался от протокола. - И господина
Конан Дойла читает?
- Это вы у нее спросите. Вроде говорила, взяла у маменьки про автомобиль
Иоанна Крестителя.
Вирхов закусил нижнюю губу и с минуту рассматривал дворника. Он
представлял себе, как зловредная кухарка,
обиженная издателем Сайкиным - может, и домогавшимся ядреной бабенки, - напоила
сладострастника ядовитой кислотой,
принесенной ею во флаконе под видом водки, а когда барин рухнул на ковер, облила
его лицо чернилами и, давая выход
своей неуемной злости, вынула из кармашка фартука книжку Конан Дойла и со злости
разорвала ее прямо над трупом.
Стаканы - улику, изобличающую ее, отнесла и вымыла, флакон протерла фартуком.
Затем, довольная отмщением,
отправилась на свидание к Спиридону в дворницкую. Может, и рассказала дружку о
содеянном. Да разве он признается?
Покрывать будет, несомненно, не выдаст.
Да, но зачем на столе стоял каменный котелок с солью? Соль перемешана с
мелко нарубленной зеленью. Вирхов по
запаху предполагал сельдерей. Он поерзал на стуле, отгоняя от себя мысль о
книжонке, валявшейся у него дома. В
популярной брошюрке некоего Е. Марахиди, изданной тем же Сайкиным, расписывались
способы сохранения мужского
здоровья и достижения гармонии в супружеской жизни. Брошюрка немаловажное
значение отводила сельдерею. Якобы
если съедать два фунта сельдерея ежедневно, мужская сила возрастает неимоверно.
И все-таки? Он, Карл Иваныч, старый холостяк, по понятным причинам может
увлекаться сельдереем. Для
достижения гармонии в общении с Шарлоттой Чимбалиони сельдерей мог поглощать и
покойный Сайкин. Значит, Манефа
могла под предлогом доставки этого сельдерея войти к нему в кабинет, а потом....
Все сходилось. Версия - для первоначальной - очень даже стройная.
Вирхов поблагодарил Спиридона и отпустил его с наказом гнать взашей
газетчиков от дома Рымши - ни на какие
вопросы не отвечать, любопытных отсылать в Окружной суд.
Затем велел Павлу Мироновичу отправляться в цирк, чтобы свести знакомство
с синьориной Чимбалиони.
Даже не допив чай, окрыленный заданием Тернов поспешил уйти. И место свое
вновь занял Поликарп
Христофорович. Предстоял допрос Манефы. Уж она-то за словом в карман не полезет.
Надо, пока нет результатов вскрытия
и экспертизы, притупить ее бдительность, уверить ее в отсутствии подозрений.
Манефа явилась в камеру с видом крайне недовольным.
- Сударыня, Манефа Гурьевна. - Вирхов, преодолев себя, приподнялся и
жестом пригласил посетительницу
присесть. - Простите великодушно, ежели был неучтив с вами во время дознания. Я
придерживаюсь, как истинный
христианин, того мнения, что если виноват, лучше сразу покаяться. Вот и каюсь.
Манефа уселась на стул и, скептически скривившись, недоверчиво смотрела
на путающегося в словах следователя.
- А между тем, уважаемая Манефа Гурьевна Телушина, - это для протокола -
и господин Рымша, и дворник
Спиридон Куприянов аттестовали вас наилучшим образом. Работящая, серьезная,
грамотная. Похвально, весьма похвально.
Чтение оно, знаете ли, облагораживает доброго человека, а портит только... -
Вирхов осекся, увидев, как сужаются от злости
глаза допрашиваемой. - О здоровье барина печься следует всегда, особенно если
страдает он немощью, - неуверенно
продолжил Вирхов. - Лечебную смесь в аптеке заказываете или сами готовите?
- Какую смесь? - Кухарка облизнула губы и стрельнула глазами на
письмоводителя.
- А ту, что в каменном котелке.
- Не заказывала и не готовила, - отрезала Манефа. - Потому и говорила: не
знаю, приходил ли кто-то к барину.
Сегодня утром и увидела впервые этот самый котелок. Раньше не было.
В душе следователя крепло убеждение, что нелюбезная Манефа пытается
отвести от себя подозрения, хочет
направить следствие по ложному пути.
- И флакона с кислотой не было?
- И флаконов никаких не было, - ответила Манефа. - Вы меня подозреваете в
смерти барина?
- Нет-нет, уважаемая Манефа Гурьевна, - поспешил улестить фурию Вирхов, -
я пытаюсь выяснить истину.
- Да-а, - нехотя признала Манефа, - только вы всё не тем интересуетесь.
Вирхов, неприятно задетый дерзостью кухарки, побледнел.
- Но ведь вы вовсе не расстроились из-за смерти барина?
- Вот еще! Чего из-за него расстраиваться!
- Видимо, покойный обижал вас...
- Меня никто обидеть не может, - в голосе девушки послышались железные
нотки - действительно, Манефин
обидчик еще на свет не родился!
- Но вы испытывали к нему неприязненные чувства?
- Ну и что? - Манефа не стала отпираться. - Покойник-то был не паинька.
Ночами пропащих девок водил, дочь
свою последними словами обругал да и вытолкал из квартиры. На меня ругался
ругательски - чтоб не смела двери никому
отпирать. Боялся он, хоронился от кого-то.
- К этому мы вернемся... А пока скажите мне, голубушка, вот что. Вы имели
полное право - и ничего в этом
преступного нет, клянусь правосудием! - ненавидеть покойного. Вы даже имели
право обрадоваться смерти его, хоть
радость эта не христианская. Но скажите мне как на духу - зачем вы, обнаружив
труп, осыпали его клочками книжки?
Манефа с полминуты смотрела на следователя, будто укоряя его в тайном
желании подсунуть ей опасный крючок,
на который бы она попалась.
- Ничего я не рвала, - выдавила она наконец, - и книжка при мне.
Она сунула руку в карман старого жакета, достала книжку и протянула ее
через стол.
Вирхов воззрился на модное произведение Конан Дойла, изданное покойным
Сайкиным. В левом верхнем углу
зеленой картонной обложки - взятый в овал тяжелый розовый профиль мужчины с
волевым, выдвинутым вперед
подбородком над высоким крахмальным воротником, красным галстуком и могучими
плечами.
Пристальный взгляд мужчины устремлен на белые буквы: "Шерлок Холмс,
король сыщиков". Чуть ниже,
жирными черными литерами, название - "Автомобиль Иоанна Крестителя", под ним
картинка: мужчина во фраке и
цилиндре, со зверским выражением лица, тащит упирающуюся, возбуждающе красивую
даму в шатер. За откинутым
пологом шатра разостланная постель, рядом с шатром автомобиль, на капоте иконка
в рамке, предположительно
изображающая Иоанна Крестителя. На автомобиле надпись, набранная мелким шрифтом:
"Сочинение г. А. Конан Дойла".
По периметру обложка тоненькой книжечки украшена графическим рисунком:
причудливыми завитками, напоминавшими
ветви терновника с колючими листиками и крупными ягодами.
Пока Вирхов бегал взглядом по обложке и перелистывал страницы, в голове
его шла лихорадочная работа - книга
рушила стройную систему подозрений. Если Манефа не рвала над бездыханным трупом
издателя книжку, то могла и не
входить к хозяину в гостиную. Тем более что настаивает на своей непричастности к
каменному котелку и флакону.
- Так что же получается? - в растерянности Вирхов взглянул на
письмоводителя, ибо боялся встретиться взором с
деморализующей его кухаркой. - Получается, что книга была разорвана и
одновременно она цела?
- То-то и есть, - Манефа вернула следователя к реальности, - всё вы не
тем интересуетесь. О самом главном и не
спросили.
- А что самое главное?
- Кто убил барина... - подсказала смягчившаяся девушка.
Вирхов видел, что она испытывает к нему что-то похожее на жалость.
- А вы уверены, что барина кто-то убил?
- Дверь-то парадная была незаперта.
- Как незаперта? - от изумления Карл Иванович выкатил бледно-голубые
глазки. - Что ж вы молчали до сих пор?
- А вы меня не спрашивали, - в голосе девушки послышались язвительные
нотки, - да и народу столько сбежалось,
все затоптали...
- О Боже! - Вирхов схватился за голову. - Какой сегодня ужасный день!
Апофеоз бестолковости!
- А все потому, что мы вошли в Скорпиона, - сказала Манефа, - целый месяц
держим во рту собственный хвост.
- Хвост? - прошелестел Вирхов. - Какой хвост? Какой Скорпион?
- Наверное, зодиакальное созвездие, гороскоп, ерунда, - письмоводитель
робко пришел на помощь начальнику.
Вирхов выскочил из-за стола и, пытаясь унять охватившее его бешенство,
заходил из угла в угол, пялясь себе под
ноги.
- Начнем с начала. Вы обнаружили труп в полдень. Так?
- Так. Побежала в дворницкую. Обычно я через черный ход бегаю, а тут с
парадного - быстрее, да и ближе. Гляжу,
дверь хоть и заперта на ключ, но засов отодвинут.
- Может, барин с вечера забыл закрыть?
- Нет уж. Он завсегда дверь держал на всех запорах. Мне подходить к ней
не велено. Сам отпирал. С кем заранее
договаривался.
- И с чем вы связываете такую секретность?
- Кого-то боялся. Может, жены. А может, убийцы.
- Убийцы? Вы кого-то подозреваете?
- Да я, почитай, никого из его гостей и не видела. Приходил его компаньон
- фамилию не знаю. Приходила его
дочь, Варвара. Потом эта Шарлотка итальянская. Монашка древняя, потом старьевщик
- Спиридон говорил, в морском
мундире, рваном да грязном.
- Монашка? Старьевщик? Между полуночью и двумя часами ночи? Ничего не
понимаю.
- И я не понимаю. Сначала думала, барин сам отпер, циркачку ждал. Да
почем знать, не хотела лишнего вам
говорить. Потом, думаю, а ну как вскрытие покажет отравление. Меня и обвинят.
Мне на каторге губить свою молодость не
хочется. Вы мне не верите, а я этот проклятый котелок и флакон барину не
приносила.
Уязвленный Вирхов остановился.
- Вы думаете, что синьорина Чимбалиони могла умертвить господина Сайкина?
- Кто угодно мог, - ответила Манефа, - его все ненавидели.
- Это вы преувеличиваете, - возразил Вирхов.
Он посмотрел еще раз на Манефу - нет, нет, если бы она была причастна к
смерти издателя Сайкина, она бы и
флакон не только протерла, но и убрала с глаз долой и котелок проклятый. Бабешка
начитанная, времени у нее было
предостаточно, чтобы все подозрительное убрать, и бумажные обрывки в том числе.
Кто-то приходил к Сайкину ночью.
Отпечатков на ручке двери, конечно, не вернуть. Да и следы на лестнице
затоптаны безвозвратно. Но все-таки, всетаки,
если в утверждениях Манефы есть истина, кто-то должен был видеть ночного
визитера? Ну не Спиридон, он в это
время нежился в постели с Манефой, но кто-то еще! Есть и извозчики, и городовые,
и бессонные старики, которым не дают
спать буйные ноябрьские ветры, грохочущие жестью на крыше и воющие в печных
трубах...
Размышления следователя прервал телефонный звонок. Взяв трубку, Вирхов
услышал голос полицейского анатома.
- Уважаемый Карл Иваныч! Понимаю ваше нетерпение. Спешу уведомить до
прибытия официальной бумаги:
вскрытие показало, покойник умер от внезапной остановки сердца. Судорожное
сокращение сердечной мышцы. Нет,
разрыва тканей и сосудов не имеется. Сами ткани не изменены, отравление
маловероятно. Можно сказать, исключено на
девяносто девять процентов. Химический анализ тканей требует времени, так что
ждите скорого подтверждения.
- А котелок? А флакон? - Вирхов в растерянности смотрел на Манефу и
думал, слышит ли она то, что звучит в
телефонной трубке?
- С этим все в порядке, во флаконе смесь серной и азотной кислот, она
сожгла бы внутренности трупа, а
внутренности здоровехоньки. А в котелке какая-то ерунда - смесь поваренной соли
с мелко порубленным сельдереем и не
установленными растительными тканями, не содержащими вредных для человека
примесей.
- Есть ли внешние повреждения? Следы удара?
- Небольшой отек на затылке, вероятно, от удара при падении, ковер
смягчил. Да характерное пятно на спине, под
лопаткой.
- Пятно? Родимое?
- Нет, не родимое. Круглой формы, диаметр шесть миллиметров, сероватобелого
цвета, плотной консистенции.
Будто о кожу загасили папиросочку. Но слабее. Видимо, жгучая итальяночка
баловалась - на всех цирковых афишках с
пахитоской дымящейся в пальчиках изображена!
Глава 4
Особняк госпожи Малаховской показался Муре волшебным дворцом, неожиданно
возникшим в царстве злого
колдуна Ноября: окна и входная дверь сияли ослепительным светом, на фоне
голубоватых прямоугольников плясали,
толкаясь, частые мелкие снежинки и, утомившись, старались убежать подальше от
ярких пятен, во мрак, в спасительную
темноту, но и там крохотные танцовщицы продолжали свой неистовый круговорот.
Муре чудилось, что монолитный кубик
двухэтажного дома с круглой башенкой на левом углу и эркером посредине дрожит и
колеблется, грозя вот-вот
раствориться во влажном холоде петербургской ночи.
На просторной площадке перед гостеприимным подъездом сгрудились экипажи -
собственные, наемные, и даже
один автомобиль.
Клим Кириллович помог своим спутницам как можно быстрее преодолеть
расстояние до навеса-козырька над
мраморными ступеньками - всего несколько шагов - с раскрытым над барышнями
огромным зонтом.
- Господин Скрябин может опоздать, - заметила Мура, с напускным
равнодушием оглядывая экипажи, - у него
ведь нет личного транспорта. И найти извозчика в такую непогоду трудно.
Проследив за ее взглядом, Клим Кириллович мельком подумал: не пора ли
завести собственный выезд?
В теплом вестибюле они освободились от пальто, передав их на руки
представительному лакею в ливрее с
золотыми позументами. И направились к мраморной, покрытой мягким ковром
лестнице, ведущей на второй этаж, мимо
дорогих гобеленов и зеркал, мимо вазонов с роскошными пальмами, мимо фонтанчика
- прикрепленных в шахматном
порядке к стене створкам мелких раковин, по которым вода медленными каплями
струилась в одну большую раковину, -
туда, где на широкой площадке стояла хозяйка дома. Миниатюрная изящная женщина в
серо-жемчужном платье с
брюссельскими кружевами, с аккуратно убранной седой головой и живыми темными
глазами держалась для своих
семидесяти двух лет удивительно прямо. Вместе с ней гостей встречал высокий
молодой человек приятной наружности в
мундире артиллерийского офицера. Красноватые белки его серых глаз трогательно
сочетались с веснушчатым носом
несколько хищной формы.
Голос госпожи Малаховской, приветствующей вновь прибывших, ласкал ухо
кротостью и приветливостью.
- Брунгильда Николаевна, волнуетесь?
Милая хозяйка не отпускала из своих теплых, что чувствовалось даже сквозь
лайку, ладошек обтянутую перчаткой
руку многообещающей пианистки.
- Стараюсь не давать воли нервам, - помимо воли улыбнулась Брунгильда, -
и очень признательна вам, Елена
Константиновна, за приглашение.
- Имею честь представить вам моего племянника, - госпожа Малаховская едва
заметно кивнула в сторону
артиллерийского офицера, - полковник Вильгельм Саввич Вернер, служит в Главном
артиллерийском управлении.
Офицер щелкнул каблуками, наклонил голову, приложился усами к девичьим
ручкам.
- Дорогие друзья, - хозяйка перешла на шепот, - пророчица Дарья Осипова
уже в зале. Сидит смирно. Но если у нее
начнется припадок, советую вам, милые барышни, покинуть помещение. Говорят, она
предрекает будущее с помощью
ужасных ругательств.
- Не сомневайтесь, сударыня, - Клим Кириллович галантно поклонился, -
обязуюсь оберегать своих спутниц. Да и
сам я не любитель брани.
Мура смотрела на полковника Вернера с симпатией - он, наверное, тоже
страдал, как и она, из-за несносных
веснушек. К тому же у него рыжие волосы и брови. Ее интерес к чистовыбритому, с
умело закрученными рыжими усами
офицеру Клим Кириллович истолковал по-своему и, дивясь неистребимой любви
русских барышень к мундирам, шепнул в
розовое ушко младшей Муромцевой расхожую поговорку:
- Щеголь - в пехоте, пустой - в кавалерии, пьяница - во флоте, умный - в
артиллерии.
В ее синих глазах мелькнуло недоумение. Впрочем, новизна обстановки
заставила их забыть о пикировании. Стены
зала, куда они прошли, были обтянуты изящным голубоватым штофом, заключенным в
лепные рамы, свет от бра с
электрическими лампами отражался в зеркальных медальонах. В противоположном от
входных дверей конце располагалась
импровизированная сцена с блестящим роялем в центре и вазонами с живыми цветами
- сиренью и дельфиниумами - по
краям. Плотная портьера из голубого бархата заменяла заднюю стену.
В левой части сцены в громоздком кресле сидела понурая баба
неопределенного возраста, повязанная темным
платком, ноги ее покоились на скамеечке, обитой бархатом. Вокруг кресла
шушукались три надменные дамы, из которых
наиболее решительно выглядела самая высокая - с золотым лорнетом на
внушительной, обтянутой лиловым шелком груди.
Мура догадалась, что одутловатая уродина, сцепившая на животе узловатые, крупные
руки, - и есть знаменитая Дарья
Осипова.
Середину зала заполняли кресла и банкетки с бархатным верхом. Вдоль стен
также стояли диванчики, на которых
живописными группками расположились дамы и барышни: в шелковых, газовых,
бархатных платьях всех оттенков,
отделанных искусственными цветами, блестками, мехами, их пышные прически венчали
драгоценные камни и перья.
Мужчины во фраках и смокингах служили приятным контрастом своим прелестным
спутницам. Казалось, нарядная
публика бросала вызов разгулявшейся за окном стихии.
Доктор Коровкин усадил профессорских дочерей поближе к сцене, с краю во
втором ряду.
- Я волнуюсь, - призналась Брунгильда, не поднимая глаз, - а вдруг
господин Скрябин сейчас рассматривает меня
из-за занавеса, в щелочку?
- Скорее всего, он еще не приехал, - возразил доктор, - да вам
волноваться не следует. Убежден, вы произведете на
господина Скрябина хорошее впечатление.
- И я боюсь, - шепнула Мура. - Неужели правда, что Дарья своим криком
может вызвать беременность?
- Вам это не грозит, - усмехнулся Клим Кириллович, - во всяком случае, в
моем присутствии.
- Я всегда говорил, что Петербург город тесный! - услышали профессорские
дочери и, обернувшись, узрели перед
собой самого красивого мужчину, которого когда-либо видели в жизни.
Перед ними стоял и цвел многообещающей улыбкой богатый и неотразимый
вдовец Илья Михайлович Холомков,
румянец играл на его тщательно выбритых щеках, пышные русые волосы обегали
продолговатое лицо, туманно-голубые
глаза сияли.
- Подошел засвидетельствовать свое почтение старинным знакомцам, - пропел
он, склоняясь в грациозном
поклоне. - Рад буду стать свидетелем вашего очередного триумфа, Брунгильда
Николаевна. Сам-то я не большой почитатель
господина Скрябина и вагнерианцев, для меня это слишком сложно, но критики
уверяют, что Скрябин ныне "звезда первой
величины", а возможно, и гений. А благословение гения всегда полезно.
- Высказывания отдельных критиков не определяют путей развития русской
музыки, - осадил доктор красавца. -
Уверяют, что и крики юродивых вызывают непорочное зачатие.
- Ценю, ценю ваше чувство юмора, Клим Кириллович, - Илья Михайлович хитро
улыбнулся, - и понимаю
профессиональный интерес. Да, шансов мало, что завопит блаженная: сидит как
вареная курица. Впрочем, простите за
моветон. Кроме этой старухи здесь весьма много знаменитостей. И хозяйка,
несмотря на возраст, очаровательна. Язык не
поворачивается назвать ее не то что старухой, но даже пожилой дамой. Вот что
делает с людьми любовь!
- О какой любви вы говорите? - спросила, не дыша, Мура: Илья Михайлович
одним своим присутствием приводил
ее в дрожь.
- Так вы ничего не знаете? - воскликнул Холомков, легко присаживаясь на
кресло перед знакомцами. - Sic transit
gloria mundi "Так проходит мирская слава (лат.).". Вы думаете, госпожа
Малаховская всегда занималась
благотворительностью и читала лекции на религиозно-нравственные темы? Как бы не
так! И она была молодой и
прекрасной! Такой же красавицей, как вы, Брунгильда Николаевна!
- Придется вам отложить свой рассказ, - попробовал остановить
словоизлияния красавца доктор, - хозяйка
появилась, видно, все гости собрались, скоро начнут.
Холомков оставил реплику доктора без внимания и обратился к Муре, потому
что ее красавица-сестра скользила
глазами по залу в безуспешных поисках композитора Скрябина.
- Муж Елену Константиновну обожал, выполнял все прихоти своей красавицы.
А еще говорят, что счастливых
браков не бывает. Нет, не прав граф Толстой! Господин Малаховский даже тайно
собрал какие-то сочинения своей супруги -
кажется, любовные стихи - и издал в виде книги. Преподнес ей подарок! Лет эдак
пятьдесят назад, когда нас с вами еще на
свете не было. Впрочем, это преданье старины глубокой я знаю понаслышке, может,
чего и путаю. Дом-то и участок уже
позднее появились... А после смерти супруга она обратилась к философии, к
глубокой, умной, доброй религиозности.
Редчайший случай. У нас ведь философами обычно от несчастий становятся...
Он перевел взгляд на Брунгильду, - не обнаружив своего кумира в толпе
гостей, та замерла в ожидании.
- Вот и у господина Скрябина в музыке много страсти, иной раз открытого
ликования. Наверное, счастлив в
семейной жизни, - у него, говорят, милая жена и четверо детишек. А вы,
Брунгильда Николаевна, стихами не
интересуетесь?
Брунгильда улыбнулась - ей нравился Холомков, хотя что-то в нем было
такое, что заставляло держаться в
отдалении.
- Уважаемые дамы и господа! - со сцены раздался приятный, чуть
взволнованный голос хозяйки дома. - Мы
начинаем наш вечер, хотя московский гость запаздывает.
Мура огляделась. Пока они беседовали, гости заполнили зал, расселись по
местам.
- Бог послал нам свою благую весть в лице Дарьи Матвеевны Осиповой, -
продолжила госпожа Малаховская, - эта
богомольная женщина прожила непростую жизнь, но Господь всемилостивейший
наградил ее даром необыкновенным, ибо
безгрешна душа ее. И дар пророчества поселился в ней. Кто слышит весть, которая
с мукой мученической пробивается
сквозь косноязычие несчастной нашей чудотворицы, тот понимает, о чем я говорю.
Бог сам знает, когда являться к нам из
уст своего орудия. Ибо в послании святого апостола Павла коринфянам сказано,
"кто говорит на незнакомом языке, тот
говорит не людям, а Богу, потому что никто не понимает его, он тайны говорит
духом. А кто пророчествует, тот говорит
людям в назидание, увещание и утешение". Мы должны приложить все усилия для
того, чтобы сберечь Дарью Матвеевну,
посему призываю вас быть великодушными и милосердными. В буфетной зале стоит
ваза для пожертвований... Это
необходимое краткое предисловие перед тем, как начать. Благословляете ли,
матушка? - Елена Константиновна
полуобернулась к неподвижной, понурой Дарье. Та, подобно брошенному мешку, попрежнему
покоилась в кресле - ответа
не последовало. Впрочем, хозяйка и так была довольна, немногим удавалось
залучить в дом блаженную, оберегаемую
императорской семьей. - Прошу тишины, сейчас вы услышите романсы Шуберта в
исполнении княжны Сумбатовой. За
роялем князь Сумбатов.
Под одобрительный гул и аплодисменты на сцену вышла молодая некрасивая
девушка в розовом. Она встала у
рояля и взглянула на отца-аккомпаниатора.
Пела княжна ужасно - Мура поняла это сразу, дрожащий подбородок сестры
подтвердил ее мнение. Брунгильде
было обидно слышать столь непрофессиональное пение и весьма посредственную игру
на рояле. Но сама Мура радовалась -
на таком фоне Брунгильда затмит всех.
Перетерпев Шуберта, Мура вежливо похлопала и улыбнулась, увидев, что на
сцену взбежал, прихрамывая,
невзрачный человечек с худым бледно-серым лицом и рыжевато-красными кудрями
торчком - он вручил певице
роскошные азалии, поцеловал ей руку и встал в сторонку, аплодируя и ожидая,
когда та закончит раскланиваться.
Затем, шагнув на середину сцены, без всякого объявления, вытянув шею и
энергично мотая красной бородкой,
закричал высоким голоском:
Будем как солнце! Забудем о том,
Кто нас в
...Закладка в соц.сетях
