Жанр: Детектив
Мура Муромцева 1-7.
...И он, Пановский, почти обезвредил эту адскую машину.
Миновав татарские деревушки, наполовину вросшие в обнаженные скаты гор,
и ярко-белые мечети, которые
своим блеском выделявшись на фоне старых кипарисов, обрамляющих Кладбища,
вереница экипажей въехала на
территорию Ливадийского дворца. Прекрасный дворец из белого мрамора в стиле
итальянского ренессанса, белая
дворцовая церковь и окружающие их постройки под стать дворцу, - жемчужина, какую
можно было встретить скорее в
Италии, чем в России, - располагались в окружении величественных гор, оголенных
скалистых утесов. Зима в Крыму, без
морозов, бесснежная, оставалась зимой. Редкие низкие облака нависли над морем,
сильные порывы ветра раскачивали
вечнозеленые кроны кипарисов и сосен, слышался неумолчный шум воды, причудливо
перекатывающейся между
скалами. И все-таки порывы ветра гасли в чудесном парке с аккуратно расчищенными
дорожками, с беломраморными
лестницами, балюстрадами, скульптурами и экзотическими вечнозелеными растениями.
Но все это Пановский заметил лишь в первую минуту, когда вышел из
экипажа, остановившегося у парадного
крыльца. Он ступил на твердую почву и направился к широким ступеням, на которых
его уже ждал флигель-адъютант,
настороженно смотревший на приближающегося шефа сверхсекретного бюро, но более -
на сопровождавших его агентов,
не вынимающих рук из карманов. По железному указанию Пановского они держали там
взведенные револьверы.
Пановский не доверял никому даже здесь. Флигель-адъютант решил не обострять
ситуацию и, поклонившись
Пановскому, сделал приглашающий жест. Визитеры из столицы проследовали во
дворец.
Они прошли в полном молчании по широким лестницам, устланным коврами,
через анфиладу безлюдных залов.
Восхитительный аромат цветов и фруктов, выращенных в дворцовых оранжереях, -
вазы, наполненные ими, стояли на
столах в комнатах - насыщал царскую дачу. Пановский явственно различил
щекочущий, возбуждающий аппетит запах
персиков. Наконец они подошли к высоким дубовым дверям, у которых стояли
часовые. Флигель-адъютант сделал знак
Пановскому и его людям подождать, открыл дверь и произнес, вытянувшись во фрунт:
- Ваше Императорское Величество, посланец из Петербурга прибыл.
- Пусть войдет, - послышался мягкий баритон Николая.
Адъютант дал дорогу Пановскому и, закрыв дверь кабинета, встал между
часовыми. Сопровождавшие
Пановского лица остались в аванзале.
Пановский увидел Государя тотчас. Николай стоял у окна, из которого
открывался вид на уютный, спрятанный от
ветра уголок сада, и еще дальше - на великолепную панораму Ялты, и не сразу
обернулся к вошедшему.
Пановский молча стоял у дверей, не двигаясь и крепко прижимая к груди
маленькую шкатулку.
- Проходите, друг мой. - Император отошел от окна, шаги его скрадывали
невысокие шагреневые сапоги с
голенищами гармошкой, в которых были заправлены широкие шаровары. - Садитесь.
Верно, вы устали с дороги. Я
получил ваше донесение. Я рад, что наше дело благополучно завершилось.
Пановский сделал несколько шагов и поставил на письменный стол
шкатулку. Государь, оправив по военной
привычке простую косоворотку, подпоясанную шнурком, оглянулся на киот, где
теплилась лампадка, перекрестился,
тяжело вздохнул и сел в кресло.
Он смотрел на шкатулку, поглаживая аккуратную желто-табачного цвета
бородку большим и указательным
пальцами правой руки.
- Садитесь же, - уже нетерпеливо сказал он, устремив свои ясные,
голубые глаза на все еще стоявшего
Пановского, и тот присел на краешек стула, не сводя глаз с Императора. - Значит,
все оказалось правдой? Я, признаюсь
вам, не до конца верил во все это. Если б не Алике, может быть, и не предпринял
бы таких мер предосторожности. Но
Алике - необыкновенная, умная женщина с прекрасной интуицией. Значит, она
оказалась права, умолив меня уехать на
несколько недель из Петербурга, и не зря просила держать нашу яхту в полной
готовности, чтобы в любой момент можно
было бы отплыть с детьми и спастись.
- Государь, - сказал устало Пановский, - опасность была реальной.
Теперь она миновала.
- Ну что ж, - ответил Николай, - взглянем еще раз на писульку, которая
лишила нас покоя.
Он протянул руку к серебряной вазе, стоявшей на столике с флорентийской
мозаикой, откинул куполообразную
крышку вазы и вынул листок пожелтевшей бумаги, свернутой в трубочку. Развернув,
он прочел вслух то, что Пановский
слышал тогда, давно, во время первого тайного разговора с Государем:
- "Я, монах Авель, вижу время, когда воссияет над святой Русью солнце
победы над войском антихриста. Много
воды утечет и пошлет Господь благословенного пастыря овцам земли русской. Но не
узнают его нечестивые и погибнет он
от коня и бросившегося ему под ноги Пламени. И тогда сойдутся три звезды под
Престолом от Рождества до Крещенья
Господня - и зашатается престол. Имя одной звезды Йудет - образ, другой -
откровение, а третьей звезды будет имя Сын
Человеческий. Если сойдутся они в одно солнце, говорю я, монах Авель грешный,
трус великий начнется, и потекут реки
крови из павшего трона земного".
Николай отбросил желтый свиток.
- Трону действительно угрожала опасность?
- Да, Ваше Величество. Теперь мне этот текст кажется совершено
прозрачным. Пророчество монаха Авеля не
сбудется. Одно звено мы из этой цепочки убрали - и предсказанное событие не
произойдет.
- И все-таки странно. Откуда какой-то монах, который бродил по столице
и время от времени оказывался в
тюрьме, мог обладать даром предвидения. Пророчество написано более ста лет
назад. Теперь я ясно вижу, что в нем идет
речь о войне с Наполеоном. Да и смерть деда? От бомбы на Екатерининском канале.
Разве это не смерть от бросившегося
в ноги пламени?
- В обществе давно ходили всякие слухи об этом пророчестве, - сказал
Пановский, - но никто, кроме Вашего
Величества, не видел этой бумаги. Да и вы увидели ее совсем недавно, год назад,
когда вскрыли вазу.
- Мы это сделали вместе с Алике, - Николай с нежностью посмотрел на
портрет императрицы, висевший на стене
кабинета. - В вазе хранится откровение святого - такое предание существовало в
нашей семье. Ваза сто лет стояла под
колпаком в специальной комнате, и мы с детства знали, что там скрыта важная
тайна, и знали, что именно нам в
указанный срок предстоит ее узнать. Хорошо, что я вскрыл вазу вместе с Алике.
Алике посоветовала мне найти надежного
человека, который сможет проникнуть в смысл пророчества. Как вы разгадали все
эти символы?
- С превеликим трудом, Ваше Величество, - признался Пановский, - и с
помощью данных мне вами
неограниченных, чрезвычайных полномочий. Они мне очень помогли.
- Да, мои министры, очевидно, считали меня безрассудным, - засмеялся
Николай, крутя на пальце левой руки
перстень с сердоликом, - когда я потребовал от них безоговорочного выполнения
любого вашего указания. Как же вам
удалось найти решение такой сложной задачи?
- Здесь мне помогли мои астрономические знания, - шеф сверхсекретного
бюро скромно опустил глаза, - а также
природная сообразительность. Чтение пророческих текстов - полузабытое ныне
искусство. Самое трудно было - найти того
человека, вокруг которого и собирается то, что называется тремя звездами. Имя
одной из них было, как вы помните, -
откровение. С большой вероятностью я предполагал, что это некий документ. Когда
я разыскал человека, у которого мог
находиться этот документ, я нашел и две другие звезды. - Предъявить их вам не
смогу, потому что исчезли. Времени для
их успешного поиска не хватило. Зато третья звезда здесь. Теперь они все три не
сойдутся под престолом, а значит, ничего
и не произойдет.
- Я верю вам, друг мой, - сказал ласково Государь, - вы будете щедро
вознаграждены за ваши опасные груды. Но
вы начали говорить так же туманно, как и монах Авель, пусть земля ему будет
пухом.
- Извольте взглянуть, Ваше Величество...
Пановский приподнялся со стула, взял со стола шкатулку, открыл крышку и
поднес Государю. Николай взглянул
в шкатулку и осторожно, двумя пальцами вынул из нее перевязанный шнурком свиток.
Дернув за кончик шнурка, он
развернул свиток и подошел к окну.
Пановский не отрывал взгляда от лица Государя - вся кровь отхлынула,
казалось, от его румяных щек, он
беззвучно шевелил губами. Потом невидящими глазами посмотрел на Пановского.
- Я, я должен пойти к Алике, - голос у Императора дрогнул, - она должна
непременно увидеть этот документ, она
так волновалась, она так поддерживала меня все бесконечные недели ожидания...
Он двинулся было к дверям, не выпуская из рук свитка, но затем
спохватился, повернул назад, дернул за
бархатный шнур колокольчика. Дверь открылась, и в ее проеме возник флигельадъютант.
- Владимир Сергеевич, попросите Александру Федоровну пожаловать сюда...
Флигель-адъютант вышел, а Николай со свитком в руке ходил взад-вперед
по кабинету.
Потом остановился и посмотрел на Пановского неожиданно отчужденным
ледяным взглядом.
- Уверены ли вы, что это тот самый документ?
- У вас, Ваше Величество, есть какие-то сомнения?
- Надеюсь, что сомнений нет у вас. И содержание документа не вызывает у
вас сомнений.
- Я не знаю арабского, - Пановский чувствовал подвох.
- Да? - Николай подошел к нему ближе и пристально посмотрел в глаза
шефу сверхсекретного бюро. - Я тоже его
не знаю. Но рисунок, похоже, подлинный.
В этот момент двери кабинета распахнулись, и в комнату быстрым шагом
вошла высокая, стройная белокурая
красавица в светлосером платье из плотного шелка. Несмотря на ее чудные волосы,
тяжелой короной лежащие на голове,
и темно-синие глаза под длинными ресницами, в ее наружности было что-то
отталкивающее.
- Ники, милый, ты чем-то встревожен? - спросила она, не обращая
никакого внимания на поклон Пановского. - Я
здесь, девочки здоровы, они в детской играют. Что это?
Она взяла из рук мужа свиток и развернула его. Нескольких фраз,
произнесенных Николаем на французском
языке, оказалось достаточно, чтобы она поняла, какая связь существует между
пожелтевшим пергаментом и пророчеством
Авеля.
Она перевела изучающий взгляд на вскочившего при ее появлении в
кабинете Пановского. Ее лицо и кисти рук
медленно покрывались некрасивыми красными пятнами.
- Я не знаю, как поступить, - Николай перешел на русский язык, - и
почему, почему великие тайны прошлого
достались именно мне? Чем я провинился перед Господом Богом?
- Успокойся, дорогой Ники, - Александра Федоровна взяла его за руку и
усадила на диван. - Подайте же воды
Государю, - обернулась она к Пановскому.
Пановский подошел к инкрустированному столику, на котором стояли
бутылка красного бордоского вина,
бутылка красной мадеры, бутылка сельтерской воды, кувшин с питьем, хрустальные
фужеры. Он налил сельтерской воды
в фужер и протянул Императрице. Она взяла его из рук Пановского и поднесла к
губам мужа. Пановский почтительно
застыл около дивана.
- Не волнуйся, Ники, ничего больше не случится, - уговаривала она мужа,
- вот и наш спаситель тоже так думает.
Александра Федоровна поставила фужер с водой на письменный стол и еще
раз развернула свиток. Николай сидел
на диване, опустив сведенные ладони между сомкнутыми коленями и с обожанием и
надеждой смотрел на жену.
- Да, я узнаю эту тугру, - неприязненно подтвердила Александра
Федоровна, - в детстве нам показывали ее много
раз и требовали запомнить. Знание пригодилось. Все, все, на чем стоит подобная
тугра, следует немедленно уничтожить,
разбить, сжечь. Так нам внушали. - Губы ее судорожно подергивались. - В России я
ни разу не видела этого страшного
знака...
- Почему требовалось сто лет ждать, пока можно будет прочитать это
ужасное пророчество? Почему не нарушили
запрет императора Павла? - с детской обидой произнес Николай.
- Ники, милый, - успокаивала его Александра Федоровна, - все позади.
Иди сюда. Николай встал с дивана и
подошел к жене, стоящей у камина.
- Я хочу вместе с тобой видеть, как сгорит ужасный свиток, - произнесла
императрица. - Я хочу, чтобы от него
осталась только кучка пепла. Ты сам бросишь его в огонь? - Мне неприятно, милая.
- Николай заглянул в глаза жене. - Он
должен сгореть. Смотри же... Александра Федоровна бросила желтый свиток в камин.
Пановский, наблюдавший всю эту сцену, ощущал себя бесплотным, как
привидение.
Они не замечали его присутствия. Они были заняты друг другом и своим
императорским несчастьем.
Минуту-другую все трое смотрели на огонь - он облизывал круглые бока
пергамента, который лежал неподвижно
среди догорающих поленьев. Потом они заметили, что края начали медленно чернеть,
и свиток стал уменьшаться. Легкое
потрескиванье и странный запах сопровождали уничтожение документа, с такими
опасностями доставленного в
Ливадийский дворец. Когда черные края сомкнулись, где-то посередине того, что
называлось еще недавно свитком и
сохраняло свою форму даже в обугленном виде, на мгновение вспыхнул маленький
фиолетовый язычок пламени, и
наступила полная тишина.
- Вот и все, Ники, - голос Александры Федоровны стал безмятежноспокойным,
- отправим в огонь и то, что
писал безумный монах Авель.
Николай протянул жене листок, недавно изъятый из серебряной вазы, и она
бросила его в камин.
- Тобой еще будут гордиться твои потомки, - Александра Федоровна
надменно выпрямилась. - Ты поблагодарил
господина Пановского?
Шеф сверхсекретного бюро вздрогнул и нерешительно улыбнулся.
- Конечно, дорогая, - ответил ей Николай, - господин Пановский сегодня
отобедает с нами. Пусть он подумает,
что бы ему хотелось получить в качестве награды. Как он решит - так и будет.
Земли, капитал, должность, орден? А на
память о нашей встрече пусть останется у него та серебряная ваза.
Николай поднял со стола вазу и протянул ее обескураженному Пановскому.
Шеф сверхсекретного бюро принял царский подарок, хотел было разомкнуть
пересохшие губы и поблагодарить
венценосную пару, но Николай и Александра уже удалялись в распахнувшихся дубовых
дверях кабинета.
Глава 23
Пароход "Александр", два дня назад отчаливший от пристани на
Калашниковской набережной Петербурга,
приближался к Благозерскому архипелагу. На его палубе в толпе паломниковбогомольцев
стояли Мария Николаевна
Муромцева и Клим Кириллович Коровкин. Мария Николаевна, в которой за последние
полгода произошли разительные
перемены, выглядела уже не розовой гимназисткой, строгой серьезной барышней.
Она, кажется, стала выше ростом,
детская припухлость и мягкость черт сменились четкостью линий и пугающей
бескровностью. Доктор Коровкин связывал
столь явные, беспокоящие его перемены, с необычным течением январской инфлюэнцы
и физиологическими процессами
взросления. Какая-то невидимая внешнему взгляду работа совершалась и в Муриной
душе.
Поездка всколыхнула в докторе Коровкине полузабытые воспоминания.
После святочных дней опасения как-то незаметно рассеялись, будто
никогда их и не было. Тайна березового
полена, найденного вместо младенца в раскопанной могиле, - о чем Клим Кириллович
рассказал близким ему людям, -
расстроила Полину Тихоновну, обсуждалась в семье Муромцевых, но никаких разумных
объяснений никто предложить
не мог. Только Мура упорно молчала, как будто знала что-то, чем не хотела
делиться с другими.
Последним штрихом нелепейшей истории стала поездка с барышнями
Муромцевыми на встречу Государя
Императора, возвращавшегося из Крыма. Обе хотели непременно увидеть царя
Николая. Зачем? Что хотела узнать Мура?
Сам он, не отличавшийся ненужным обывательским любопытством, лелеял надежду
увидеть в окружении Государя
человека с чрезвычайными полномочиями, чтобы хоть как-то объяснить события,
которые казались ему абсурдными. Но
Пановского он не заметил.
Зато в толпе столкнулся со следователем Вирховым и его элегантным
приятелем, королем петербургских
сыщиков Карлом Фрейбергом.
На шутливый вопрос доктора, помог ли аналитический метод российского
Шерлока Холмса в разгадке тайны
князя Ордынского, Карл Альбертович досадливо поморщился и сказал, что тот больше
не имеет прав на королевский трон.
- Помнится, вы утверждали, что господин Пановский будет непременно
обманут, поскольку его противник
чрезвычайно хитроумен и опытен, - напомнил доктор Фрейбергу.
- Догадка, догадка... Ее нельзя подтвердить, но нельзя и опровергнуть,
- вздохнул развенчанный король.
Мура внимательно прислушивалась к разговору, ее брови нервно
подрагивали, но и тут она не произнесла ни
слова.
Потом они смотрели издалека на процессию и с каким-то странным чувством
отмечали улыбчивость Государя,
его нежное обхождение с супругой и девочками, его теплые рукопожатия с
приближенными... Вся картина дышала миром
и спокойствием.
С той встречи минуло почти полгода, и ни Клим Кириллович, ни Муромцевы
больше не возвращались к тем
событиям.
Мура, казалось, совсем потеряла к ним интерес. А доктору даже
показалось, что она стала относиться к нему
холоднее, чем прежде. Во всяком случае, она ни разу не выразила желания поехать
в его обществе на концерт, куда он
сопровождал Брунгильду. Поэтому он несказанно удивился, когда однажды вечером
Елизавета Викентьевна обратилась к
нему с просьбой - не согласится ли он сопровождать Муру в Благозерск?
Доктор Коровкин испытывал странное чувство оттого, что он зачем-то
второй день плывет на пароходике к
монастырю и разговаривает с Мурой о каких-то пустяках. Майское солнышко
припекало, но волны ощутимо трепали
суденышко, а от встречавшихся льдин веяло пронизывающим холодом.
Говорить на воздухе, на открытой палубе, практически не удавалось и
потому, что богомольцы - весьма
разношерстные, по преимуществу из мещан, - безостановочно распевали молитвы; и
потому, что разговаривать о суетном
и бренном в окружении самозабвенных паломников казалось неуместным. Изредка
доктору даже хотелось
присоединиться к согласному умиленно-светлому пению...
Утром третьего дня перед глазами зачарованных паломников открылся
высокий темно-зеленый остров. У его
основания клубилась белогривая водяная кипень, волны разбивались о неколебимые
граниты. Казалось, пароходик несет
на неприступную грозную стену. Однако остров как бы распался, раздробился - и
стало видно, что впереди целая града
островов, проливы, камни.
Пароходик двинулся вдоль берега к замшелому высокому мысу, поросшему
гнетущей хвойной темнотой, а за
ним явился спокойный пролив, отделяющий Благозерск от островка, на вершине
которого расцвела белая церковка.
Пароход дал резкий гудок, - отраженный от скал, он прозвучал почти оглушающе.
Пролив перетек в тихую спокойную
бухту - и глазам паломников открылась суровая красота православной цитадели.
Слева на высокой отвесной скале был виден главный благозерский собор -
голубые купола с ослепительными
золотыми крестами. В какой-то момент, когда богомольцы вдруг запели ликующе
"Свете тихий, святые славы
бессмертного Отца Небесного...", доктор друг осознал, что и его губы шевелятся,
беззвучно повторяя знакомые с детства
слова, каралось, напрочь забытые. Он взглянул искоса на Муру, она вцепилась
обеими руками в поручень и смотрела
вперед светло и ясно, будто видела что-то, не видимое обычным взглядом. Доктор
содрогнулся, ему показалось, что Мура
надеется разглядеть кого-то знакомо - либо на вершине скалы, где черными печками
маячили монахи, либо ниже на дне,
поросшем свежей весенней зеленью, либо еще ниже, где цветут яблоневые и вишневые
сады. Потом она перевела
ищущий взгляд на пристань - к ней, следуя обычному ритуалу встречи паломников,
спускались певчие. Они запели
молитву - и пароход откликнулся им слаженным хором.
Клим Кириллович и Мура сошли на пристань и вместе со всеми приняли
участие в благодарственном молебне,
отслуженном тут же у гранитной часовни с иконой Божьей Матери. Потом они сели в
двуколку, управляемую
молчаливым молодым монахом, и та повезла их в монастырскую гостиницу. Кнута в
руках возницы не было и он, как с
разумным существом, разговаривал с низкорослой, ладной лошадкой.
Здание величественной белокаменной гостиницы поразило их. На ее вышке
светилась икона основателей
монастыря - святые стояли в золотых венчиках, и в руках они держали свитки с
Писанием.
На гостиничном крыльце их встретили служки в белобумажных подрясниках и
хозяин гостиницы отец Антипа,
низенький старичок в потертой камилавке. Он поинтересовался, откуда прибыли Мура
и доктор, попросил их сделать
запись в гостиничной книге - таков порядок, прибывшие по доброй воле сообщают
свои данные, без предъявления
паспортов. Потом отец Антипа передал их заботам послушника Алексея, и тот повел
их в отведенные для них кельи,
расположенные рядом, в первом этаже гостиницы.
В белой келейке доктору понравилось - пахло елеем от лампадки,
свежевымытым полом и еще чем-то душистым
и знакомым. Послушник сообщил Климу Кирилловичу, что когда он услышит за дверью
"Молитвами Святых отец
Господи Иисусе Христе. Боже наш...", то ему надо "проаминить", тогда он,
Алексей, поймет, что в келью можно войти.
Доктор неохотно согласился и сказал, что пока он хочет отдохнуть с дороги, да и
Марии Николаевне тоже надо собраться с
силами - путь был нелегкий. Послушник согласился и только добавил, что он
испросит благословения у отца Антипы
подать сегодня обед в кельи обоим, а завтра уж они потрапезничают со всеми
богомольцами.
Благословение хозяина гостиницы было получено, и вскоре в келье
появились мисочки - в них дымились щи с
грибами, лаврушкой и перцем, каша с конопляным маслом, переливался свекольными
гранями винегрет, посыпанный
семенами тмина, отдельно подали душистый черный хлеб ломтями и пузатый графин
темно-малинового квасу.
Доктор Коровкин отведал монастырской пищи, она показалась ему вполне
съедобной и даже вкусной, спросил
Алексея о том, сколько он должен заплатить, и услышал в ответ, что по
монастырскому уставу ночлег ничего не стоит,
трапеза общая и бесплатная - деньги принимать за нее грешно, и если есть желание
сделать пожертвование, то у входа
стоит ящик.
Доктор поблагодарил послушника расспросил его, пообедала ли Мария
Николаевна, и просил сообщить ей, что
через час-другой отдыха они смогут выйти на прогулку.
Он прилег на жесткое ложе и мгновенно погрузился в сон, с наслаждением
вдохнув льющийся в раскрытое окно
воздух, наполненный ароматами цветущей сирени и жасмина. В Петербурге еще
только-только распустилась черемуха, а
здесь - и сирень, и жасмин благоухают вовсю, как будто не север здесь, а юг, как
будто на календаре не весна, а настоящее
лето. Доктор Коровкин услышал и птичье пение - разноголосое, радостное, звонкое,
но уже не знал, во сне или наяву.
Проснулся он так же внезапно, как и заснул, - за дверью раздавалось
пение стихиры, и доктор не сразу сообразил,
что он должен "проаминить". Он вскочил с монастырского ложа, провел руками по
волосам, отряхнул костюм и сказал
"аминь". Дверь открылась, и на пороге возник послушник Алексей, за его спиной
стояла Мура.
- Отец Антипа вас просит пожаловать, - сказал послушник и улыбнулся.
В холле гостиницы их с Мурой ждал отец Антипа.
- А теперь, милые, проведу вас благословиться к отцу игумену Гавриилу.
Добрый он, не бойтесь. А так полагается
- благословения на жительство испросить.
- Что ж, - шутливо заметил доктор, - может, по благословению и спать
ночью будет не так жестко.
- Вижу, что не сладко вы поотдохнули, - покачал головой отец Антипа, -
но это с непривычки.
- Бока болят, - посетовал доктор.
- Ничего, - строго ответил отец Антипа, - тело нежится, душа спит.
Сказано ведь: не ублажай тела, потому что оно
прах, а о душе пекись.
- Да, дух немощен, - согласился доктор, - и не знаешь, как его
укрепить. - Перины пуховые - пагуба, - скорбно
вздохнул отец Антипа.
Мура молчала, пока отец Антипа вел их через монастырские ворота, над
которыми возвышалась надвратная
церковь, потом через другие ворота. Они попали в монастырский двор, в его правой
части располагался собор
Преображения Господня, а в левой блестело в лучах солнца широкое застекленное
крыльцо - дверь в келью игумена. Их
встретил поклоном послушник в белом подряснике и провел по чистым крашеным
полам, застеленным ковровыми
дорожками, в просторное помещение с высокими сводами. Всюду стояли кадки с
фикусами и армами. По белым стенам
были развешены картины - виды благозерские, дары приезжавших сюда художников.
Кроме пейзажей, на стене
внушительный портрет главного строителя Обители, игумена Дионисия. Мура успела
разглядеть и мебель - старинную,
тяжелую, красного дерева. Над овальным столом картина Шишкина, как решила Мура,
- острова с дремучими лесами на
скалах, скит Всех Святых, над водами одинокая чайка. В углу гостиной - высокие
часы с курантами.
Вскоре из соседней комнаты вышел игумен Гавриил - высокий, крепкий,
глаза светлые и умные. Он
приветствовал гостей и благословил их. Потом отпустил отца Антипу к его
гостиничным заботам и пригласил гостей
сесть.
- Чем изволите заниматься? - спросил он доктора.
- По медицинской части практикую, - ответил тот.
- Доброе дело, - согласился игумен и мельком взглянул на Муру, не
сводящую с него глаз, - у нас есть, что вам
показать. Конечно, вы можете посмотреть все - и на лошадке, куда подальше, и на
лодке и на нашем пароходике по
скитам. Но наш аптекарский огород и лабораторию вам нужно осмотреть
всенепременно.
Он обернулся к стоявшему безмолвно у дверей юному послушнику и сказал:
- Позови, братец, отца Лукиана.
Послушник немедленно скрылся, а игумен Гавриил продолжил:
- Есть у нас и фельдшер, монашеству себя посвятивший, и книжки
медицинские мы тоже выписываем. У нас
библиотека хорошая - почти десять тысяч томов. Но и свои методы, древние,
природные, от Бога данные, используем.
Отец Лукиан вам все расскажет и покажет. Всякую травку и растение, что по
Божьему слову может дать исцеление. Знаю,
милый, знаю, не верите вы во все это, да путь к вере и через знания лежит тоже.
Много путей к истине. - Заслышав шаги
за спиной, он обернулся к остановившемуся у дверей монаху,
...Закладка в соц.сетях
