Жанр: Детектив
Мура Муромцева 1-7.
...ха - нет, кажется, святой отец
говорил вполне серьезно, без скрытого
смысла.
- Отец Амвросий, - продолжил шеф сверхсекретного бюро, заходя с другой
стороны, - а кто-то из ваших монахов
из милосердия призревает безымянные захоронения?
- Эти поручения я сам даю братии, если есть такая необходимость. Брат
Иаков и брат Анемподист лучше всего
справляются с этими поручениями.
- Нельзя ли, святой отец, позвать сюда этих монахов?
- Можно, - ответил Амвросий и погладил свою окладисгую бороду - улыбку
скрывал, что ли? Он сделал несколько
широких шагов к двери, приоткрыл ее и пробасил:
- Пришли, братец, сюда срочно Анемподиста и Иакова.
Амвросий закрыл дверь, повернулся лицом к гостям и вновь подошел к
большому столу. Он закрыл
регистрационную книгу, перекрестил ее и отнес на маленький столик у окна. Затем
вернулся к гостям, которые
переминались с ноги на ногу, и поставил на стол ящик с прорезью - ящик украшала
надпись: "Пожертвования" и
нарисованный крест.
Отец Амвросий молча встал рядом, смиренно опустив глаза в пол и
соединив обе руки на уровне живота.
Пановский с агентом переглянулись и полезли в карманы.
- Примите на нужды вашей братии, отец Амвросий, - скрывая досаду,
сказал Пановский и шагнул к ящику,
следом за ним в прорезь ящика просунул сложенную ассигнацию и агент.
- Благодарствуйте, люди добрые, - ответил иеромонах с лицемерным
смирением, - буду молиться за ваше здравие.
В этот момент в комнату вошли два монаха.
- Отец Амвросий, вы нас звали? - спросил один.
- Да, братья мои, спасибо, что пришли. - Иеромонах повернулся к
Пановскому:
- Мы можем продолжить наш разговор. Спрашивайте.
Пановский с сомнением осмотрел монаха Иакова и монаха Анемподиста. Не
совсем чтоб уж дряхлые, но все-таки
довольно слабые на вид старички, сухонькие, бледные, седые поредевшие бородки,
один - совсем лысый, другой - с
жидкими седыми патлами, торчащими над оттопыренными ушами.
- Присматриваете ли вы, друзья мои, за безымянными захоронениями?
- Да, если такова бывает воля отца Амвросия.
- На каких кладбищах?
- И на Смоленском, и на Волковом...
- Куда отправлял вас отец Амвросий в последний раз?
- На Волкове кладбище, там есть несколько захоронений, которые никем не
призреваются. Вот мы и обихаживаем
их. Особенно весной и осенью. После Покрова там делать нечего. Бог их
обихаживает светлым своим снежком, чтоб земля
была пухом несчастным. - Монах перекрестился и замолчал.
- Хорошо, хорошо, больше у меня вопросов к вам нет, - поспешно сказал
Пановский, убедившийся в том, что оба
никак не подходят под описание, данное кладбищенским смотрителем.
- Идите, братья, с миром, - отпустил их Амвросий, они поклонились и
вышли из кельи иеромонаха.
- Отец Амвросий, - вновь обратился к несимпатичному иеромонаху
Пановский после паузы, - как часто ваши
подопечные покидают территорию подворья?
- Без крайней необходимости не покидают.
- Бывают ли случаи самовольных отлучек с подворья?
- Нет, Бог миловал, братия у нас подобралась добронравная, усердная в
служении, без всякого баловства и
дерзости. Да и жизнь у нас весьма трудная, каждый кусок хлеба потом достается,
баловаться некогда.
Пановский, обводя взглядом стены и почти уже не слушая отца Амвросия,
вдруг подумал, что пропавшая икона
из особняка князя Ордынского могла бы оказаться и в каком-нибудь храме или хоть
вот на подворье. В келье иеромонаха
икон вон какое множество. Пановский приблизился к одной из них - постоял с
минуту, качаясь на каблуках сапог, потом
подошел ко второй - она была темная, ее Пановский не стал рассматривать.
- Скажите, отец Амвросий, - поинтересовался Пановский как бы вскользь,
возвращаясь к большому столу, - а
принимаете ли вы в дар иконы?
- Принимаем, если кто-то приносит в дар. Вот, как, например, образ
святого Николая в дорогой ризе, - он указал
перстом в правый угол, - его пожертвовал еще к освящению нашей часовни купец
Полежаев.
- Имеются ли и другие?
- Да, в часовне есть несколько, правда, все они очень скромные, от
небогатых людей в дар получены.
Пановский с сомнением искоса глянул на иеромонаха, опершегося ладонью о
столешницу, - неужели устал? А с
виду очень, очень крепкий. Может, недуг какой точит, ведь и святые отцы земным
испытаниям подвержены и болезням.
Или не случайно побледнел Амвросий?
- Отец Амвросий, - голос Пановского стал вкрадчивым, - а каким образом
вы проверяете, не краденая ли
подаренная икона?
Иеромонах закашлялся, согнувшись и почти отвернувшись от гостей. Потом
справился с приступом, выпрямился
и ответил, глядя "Эрямо в глаза Пановскому:
- Каждая икона сама о себе все говорит До последнего слова, скрыть
ничего не может.
Перед краденой иконой и свечи гаснут. Ее долго отмаливать надо.
- Простите, отец, если я вас невольно обидел, - Пановский пытался
говорить как можно дружелюбнее. - Мы
отняли у вас много времени. Благословите нас, грешных.
Иеромонах перекрестил Пановского и его агента:
- Ступайте с миром, да хранит вас Бог.
Пановский и агент поклонились иеромонаху и вышли за дверь. Там их уже
поджидал монах, который и привел их
сюда. Он проводил гостей во двор, где подручный шефа сверхсекретного бюро давно
все выяснил у послушника и теперь
стоял у ворот, поглядывая с нетерпением на улицу.
Выйдя из подворья, Пановский остановился и с удовольствием втянул в
себя свежий морозный воздух. Только
здесь, на улице, Пановский понял, как тревожил его во время беседы устоявшийся
густой запах ладана, елея, воска в келье
иеромонаха. Оба его агента закурили.
- Заходил ли кто-нибудь на подворье? - взглянул острыми серыми глазками
Пановский на промерзнувшего
агента.
- Никак нет, - ответил тот и просительно добавил:
- Не заглянуть ли нам в трактирчик - страсть как согреться изнутри
хочется, околел от холода.
- А что этот детина с колуном тебе интересного рассказал? - не обращая
внимания на просьбу своего
подчиненного, продолжал допрашивать Пановский.
- Ничего не знает, говорит, никого не помнит. Дурачком прикидывается. А
может, и впрямь не до подворья ему
еще. Все норовил мне про свою зазнобу рассказывать, за другого пошла, а он с
горя сюда подался.
- Ладно, хватит брехать, - оборвал его шеф. - Идите загляните в
трактир. Но не надолго. Потом один останется
здесь - приглядывать за посетителями подворья, другой отправится на извозный
двор Макарова, на Васильевском. Надо
побеседовать с извозчиком номер 2126. Выяснить, где живет барышня, которую он
вчера от особняка князя Ордынского
отвозил домой. Все.
Он кликнул проезжавшего извозчика, вскочил в коляску и вскоре уже ехал
по Невскому проспекту, шумному,
многолюдному, живущему своей обычной жизнью, не знающему, какая катастрофа ждет
его и все государство
российское, если он, Пановский, не найдет того, что ищет. А ведь сегодня он
должен послать шифрованный доклад
Государю в Крым. Как ему доложить, что дело, сначала так удачно двигавшееся,
давшее блестящие результаты за
несколько месяцев работы, вдруг застопорилось, завертелось на месте - не
сдвинуть, не прихлопнуть?
Все, буквально все ниточки ускользают из рук, как только пытаешься за
них ухватиться. Вот и этот иеромонах
Амвросий с подворья Благозерского монастыря. Не то странно, что он явно что-то
недоговаривал, был явно настороже. А
странно, что он даже не поинтересовался полномочиями гостя, не спросил его,
Пановского, имени. Что это - монашеское
смирение или слишком хорошая осведомленность?
Глава 14
- Итак, мои милые барышни, - профессор Муромцев закончил завтрак, -
надеюсь, ваша поездка в Академию
художеств будет приятной. Брунгильда, доченька, мне нравится твоя настойчивость
в овладении музыкальной техникой,
но, пожалуй, сегодня тебе стоит уделить внимание выезду. Художники - люди
зоркие, чувствительные. Вдруг кто-нибудь
захочет написать твой портрет?
Брунгильда покраснела, уловив иронию в голосе отца.
- Николай Николаевич, не смущай девочку, - защитила дочь Елизавета
Викентьевна, она и сама бы не возражала
иметь хорошие живописные портреты дочерей.
- Барышни, - добродушно поддразнивал их профессор, - там будет самая
разношерстная публика. Аккуратнее с
любезниками, не вздумайте принимать в подарок новых говорящих попугаев, а если
не сможете устоять, проверьте,
пожалуйста, его лингвистические способности заранее. - И уже серьезно продолжил:
- Вечером, друзья мои, поедем в гости. Дмитрий Иванович Менделеев
пригласил. Давно я не был у него дома - с
тех пор, как он ушел из университета и поселился на Кадетской линии. Но теперь
он уже там не квартирует.
- Дмитрий Иванович возглавляет сейчас Палату мер и весов, - пояснила
дочерям Елизавета Викентьевна, - и при
ней же и живет, на Забалканском. Там мы еще и не были. Надеюсь, Менделеевы уютно
устроились.
- Я помню Дмитрия Ивановича с детства, когда мне было лет пять-шесть, -
Мура с удовольствием поддержала
новую тему разговора. - Лохматый, седой, древний, даже странно думать, что он
потом поднимался на аэростате во время
солнечного затмения, собирался плыть к Северному полюсу. Теперь он, наверное,
совсем старый, - задумчиво прибавила
Мура.
- О полете на аэростате, да и о планах, связанных с Северным полюсом,
много писали в газетах! А о многом и не
писали. - Николай Николаевич отложил салфетку, слегка отодвинулся от стола,
откинулся на спинку стула. - Например, о
том, как наши чиновники из военного ведомства не смогли сохранить секрет
изобретенного им бездымного пороха.
Надеюсь, что не смогли благодаря своей глупости, а не продали умышленно
иностранцам. Теперь мы, Россия, вынуждены
покупать этот самый порох у них, на западе. Сколько гениальных русских
изобретений бездарно пропадает! Дмитрий
Иванович рассказывал, что калужский изобретатель Циолковский, конструктор
дирижабля, работает над идеей полета в
мировое космическое пространство. Сказка!
Профессор пересел в кресло и развернул "Санкт-Петербургские ведомости".
Девочки Муромцевы продолжали допивать чай, а Елизавета Викентьевна
рассказывала о том, как Менделеев,
защищая студентов, в знак протеста подал в отставку. На своей прощальной лекции
он читал заключительную главу курса
неорганической химии, но говорил и о роли науки в жизни общества, и о ее связи с
промышленностью, и о значении
техники для индустриализации страны...
- Ученики Дмитрия Ивановича, бывавшие потом в нашем доме, -
воодушевленно продолжала Елизавета
Викентьевна, - запомнили эту лекцию. Он говорил, что истина не спрятана от
людей, она среди нас, во всем мире
рассеяна. Ее везде искать можно: и в химии, и в математике, и в языкознании.
Наука, говорил Менделеев, бесконечна...
- Ах ты, черт! - вдруг вскрикнул Николай Николаевич, тряхнув газетой. -
Да что же это, в конце концов?
- Что, папочка? - Мура подбежала к отцу и присела на пол рядом с
креслом. - Что там пишут?
- Ничего хорошего. - Профессор резко встал, сложил газету. Следом
поднялась и Мура. - В полицейской хронике
напечатано сообщение - из особняка князя Ордынского похищена икона.
- Богоматерь с младенцем? - испуганно выдохнула Мура.
- А ты откуда знаешь? - прищурился Николай Николаевич.
- Я просто наугад сказала, - смутилась Мура, - случайно...
Профессор пристально посмотрел на дочь, прятавшую глаза, но решил, что
она все еще чувствует себя виноватой
из-за противного попугая.
- Да, по поводу попугая, - вспомнил профессор. - Чем вы его кормите?
Лучше всего попросить Глашу сходить на
птичий рынок - пусть купит, что там требуется, да хорошенько разузнает, чем эту
экзотику потчуют. Надеюсь, в моем
присутствии он каркать не будет...
Николай Николаевич приобнял Муру за плечи, поцеловал ее в волосы, потом
нежно поцеловал в щеку
Брунгильду и Елизавету Викентьевну и вышел из гостиной.
Мура в задумчивости опустилась в кресло, в котором только что сидел
отец. Она вспомнила таинственную икону,
странный звук сползающего вниз изображения и открывшуюся за ним странную
картину. Она не говорила об этом ни
сестре, ни отцу - никому. Не сказала и о том, что, кажется, именно там, в
кабинете князя, она обронила свою перчатку.
Боже! Неужели полиция ее нашла?
Мура схватила газету и стала судорожно перебирать страницы, ища глазами
сообщение.
Мать и сестра с удивлением смотрели на нее - наконец Мура прочитала
заметку и, облегченно вздохнув, сложила
газету.
- Мурочка, тебя что-то тревожит? - осторожно спросила Елизавета
Викентьевна.
- Все в порядке, мама, все в порядке. Как ты думаешь, будут ли на ужине
у Дмитрия Ивановича его дети?
Сможем ли мы с ними познакомиться ?
Елизавета Викентьевна рассказывала о Любе, Иване и Володе, которые,
конечно, выросли и должны быть при
отце. Мура улыбалась, кивала головой, но думала о том, какие же перчатки ей
сегодня надеть. Взять недостающую
перчатку у сестры? Хорошо, что они с Брунгильдой покупали одинаковые вещи.
- Мамочка, я, пожалуй, пойду, полчасика полежу - у меня голова
закружилась, - грустным голосом пожаловалась
Елизавете Викентьевне Мура.
- Конечно, дорогая, полежи, - согласилась Елизавета Викентьевна,
помнившая, что у нее в таком же юном
возрасте были неожиданные приступы головокружения и мигрени.
Мура вышла из столовой, Брунгильда последовала за ней, но повернула в
гостиную, к роялю.
К приезду Клима Кирилловича барышни были полностью готовы и в изящных
неярких шерстяных платьях серосиних
тонов выглядели скромно и мило.
Просторные, светлые залы Академии художеств стали неузнаваемы.
Перегородки разделили громадные
помещения на маленькие комнатки и галерейки, все стены, переборки и даже потолки
устроители выставки задрапировали
коленкором и сукном: ярко-синим, темно-зеленым, красным и совершенно черным.
Помимо картин, здесь же
размещались и скульптуры, и экзотические растения, артистическая мебель и даже
посуда. Желающих осмотреть широко
афишированную выставку превеликое оказалось множество.
Брунгильда среди эффектных дам - в платьях, туго обтягивающих их
прекрасные формы, в огромных шляпах с
полями и гигантскими страусовыми перьями - отнюдь не чувствовала себя
затерянной. Боковым зрением она видела, как
останавливаются на ней заинтересованные взгляды не только молодых людей, но и
степенных мужчин в черных и серых
сюртуках, беспокойных газетчиков в клетчатых пиджаках и, уж конечно, офицеров, к
сожалению, немногочисленных в
собрании.
Среди картин Брунгильда особо выделила работы Константина Сомова -
"Остров любви", "На даче", "Летний
вечер".
Мура восхищалась старшей сестрой, Муре казалось невозможным,
невероятным, что и она сама Когда-нибудь
может стать такой же необыкновенной женщиной, как Брунгильда или дамы в этом
зале. На время она забыла
неприятности с перчатками и попугаем. Из картин ей нравились все: и Константин
Сомов, и серия петергофских видов
Александра Бенуа, и живописные панно Константина Коровина, и, особенно,
выполненные Михаилом Нестеровым
эскизы росписи церкви в Абастумане.
А Клим Кириллович наслаждался обществом хорошеньких барышень Муромцевых
и радовался их
разрумянившимся личикам и праздничному настроению. Ему очень понравился ясный и
простосердечный портрет детей,
имя художника - Валентин Серов - он запомнил.
Счастливая троица пребывала в приподнятом настроении. Брунгильда
почувствовала себя утомленной и
попросила Клима Кирилловича проводить их к мягким банкеткам посереди одной из
зал.
Но до вожделенной банкетки они не дошли, их внимание привлекли еще две
необычные картины. На одной из
них море цветов и листьев затопило всю поверхность холста, сине-лиловые и
зеленые мазки на темно-синем фоне
вечернего неба образовывали куст сирени. Клим Кириллович попытался подойти
поближе, чтобы прочесть фамилию
художника. И тут какой-то посетитель, в темно-сером пиджаке, высокий, с темными
волосами почти до плеч и с бородкой,
шагнул назад и слегка задел локтем доктора Коровкина.
- Ах, Бога ради, простите. - Посетитель скользнул взглядом по барышням,
обратившись к доктору:
- Простите мне мою неловкость.
- Да-да, ничего страшного, - любезно успокоил огорченного господина
доктор. - Созерцание хорошей картины
заставляет забывать обо всем на свете.
- Вы очень добры, - высокий господин поклонился, - позвольте
представиться. Зовут меня Андрей Григорьевич.
Я архитектор. Строил в провинции. Сейчас приехал на Рождество в столицу, чтобы
повидаться со своими друзьями. Они
меня и пригласили на выставку.
- Доктор Коровкин, Клим Кириллович. - Мужчины обменялись рукопожатием.
- Мои спутницы, дочери
профессора Муромцева, Брунгильда Николаевна и Мария Николаевна.
Барышни приветливо улыбнулись, Брунгильда слегка наклонилась вперед,
при этом ее плечи оставались
прямыми, а голову она продолжала держать высоко. Мура повторила поклон сестры,
постаравшись сделать это как можно
изящнее.
- Здесь много чудесных картин, - Брунгильда грациозно повернула головку
в сторону архитектора. - Кто автор
этих замечательных пейзажей?
- Михаил Врубель, "Сирень" и "К ночи". У художников "Мира искусства"
удивительно тонкое художественное
чутье. А сколько выдумки в убранстве залов, как усиливается эффект восприятия
картин, - сказал новый знакомец. -
Жаль, что уже лет двадцать не выставляются картины Куинджи. Среди них есть
поразительные, запечатлевшие нашу
суровую северную природу. Например, "Ладожское озеро" - тончайшие сочетания
прозрачно-переливчатых тонов, они
передают и движение воздуха, и таяние снега. Сквозь воду просвечивают - хоть
рукой пощупай! - камни.
- Не возражаете, Андрей Григорьевич? - Доктор, поддерживая барышень под
руки", повел их к кадке с пальмой,
возле которой располагались мягкие банкетки. Однако садиться никто не стал, даже
утомленная Брунгильда.
Мура заметила, что высокий блондин с удивительно красивыми глазами,
бесцеремонно улыбаясь, рассматривает
их в упор.
- Брунгильда, ты видишь? - шепотом спросила она сестру, не
поворачиваясь к ней.
- Да, вижу, - ответила Брунгильда. - Он давно не сводит с меня глаз.
Мура вновь взглянула на незнакомца. Тот оставил своих собеседников и
направлялся к ним! Вернее, к
мужчинам. Выражение его лица становилось все более радушным, он раскинул руки:
- Андрей Григорьевич! Какими судьбами! Извините, что я вторгаюсь в вашу
компанию. Рад, искренне рад вас
видеть.
- Здравствуйте, Илья Михайлович, - сдержанно приветствовал его
архитектор. - Давно мы не видались. Как
поживает ваша супруга?
- О, вы же не знаете, - Илья Михайлович согнал с лица улыбку и
скользнул быстрым взглядом по барышням, -
супруга моя погибла, более двух лет назад, несчастный случай.
- Прошу прощения, - архитектор поклонился, - я этого не знал. Примите
мои соболезнования.
- Дорогой Андрей Григорьевич, не представите ли вы меня вашим
спутникам? - попросил красивый молодой
человек, выдержав положенную скорби паузу.
Архитектор неохотно повернулся к доктору.
- Извините, Бога ради, знакомьтесь - мой давний знакомый по парижской
жизни Илья Михайлович Холомков.
- Доктор Коровкин, Клим Кириллович, - назвал себя Клим Кириллович. - А
рядом со мной дочь профессора
Муромцева, Брунгильда Николаевна.
- Позвольте вашу ручку, - склонился Холомков, - рад был бы припасть и к
вашим ногам.
Брунгильда надменно взглянула на Илью Михайловича и протянула ему
тонкую руку в перчатке. Она заметила
некоторую холодность архитектора в обращении с Холомковым, а свое необъяснимое
волнение пыталась скрыть за
непробиваемой броней достоинства.
- Волшебное имя! - сказал Холомков мечтательно, скользнув губами по
изящной ручке Брунгильды, и вновь
прямо взглянул в ее глаза.
Она торопливо сказала:
- Моя сестра Мария.
Холомков перевел взгляд, улыбнулся - юная девушка, почти подросток,
смотрела на него, как зачарованная. Он
протянул руку ладонью вверх, и она смущенно подала ему свою.
Холомков склонился над муриной рукой, быстро поцеловал ее и вскинул
голову.
- Какие у вас необычные духи, - он интригующе взглянул на покрасневшую
Муру, - есть в них нечто
экзотическое. - И неожиданно перехватил другую ее руку. - Какие приятные духи,
но почему такие разные?
Взгляд красавца стал напряженным. Зачем он принюхивается? Ни Мура, ни
Брунгильда не злоупотребляют
духами, легкая цветочная вода и все, правда, у нее жасмин, а у Брунгильды
розовая вода. Мура испугалась.
Тем временем Брунгильда томно подняла ресницы и спокойно промурлыкала:
- Флакончики для туалетной воды так похожи, нет ничего странного, если
Мария перепутала их.
- Тонкое замечание. Рад знакомству, искренне рад. - Илья Михайлович
легко поклонился. - Друг мой, Андрей
Григорьевич, чем вы сейчас занимаетесь, что строите?
- Прибыл из провинции в столицу, чтобы решить этот вопрос. Провинция
наша бедна, надеюсь найти заказчиков
в Петербурге. А чем занимаетесь вы?
- В данный момент, - Холомков провел красивой холеной рукой по своим
пышным золотым волосам и взглянул
на Брунгильду, которая одновременно ласково улыбалась и напряженно молчавшему
доктору Коровкину, и насмешливо
наблюдавшему за затянувшейся сценой знакомства Андрею Григорьевичу, - нахожусь в
отпуске. После непрерывной
нелегкой службы. Покойная княгиня Свияжская рекомендовала меня в секретари князю
Ордынскому.
- Ах, вот оно что, я что-то слышал, теперь припоминаю, - без всякого
интереса отреагировал архитектор.
- А вы, господин Коровкин, не имели удовольствия быть знакомым с
князем? - обратился к слегка
насупившемуся доктору Холомков.
- Он затворником жил, как говорят, - Клим Кириллович пытался быть
любезным. - А скажите, почему он
скрывался от общества? Вы должны знать.
- Чудак, истинный чудак, хотя и порядочное чудовище. Видели б вы его!
Суров, немногословен, глаза прожигают
насквозь. Лишнее слово боязно при нем сказать. Расспросов не любил.
Мура сиплым голосом спросила, облизнув губы:
- А жена, жена была у него? Вы видели ее?
- Не поверите, сударыня, - галантно склонился перед ней Илья
Михайлович, - княгиня была, жила в том же
особняке, но увидел я ее всего один раз после смерти князя.
- И какая, какая она? Правда ли, что она гречанка?
- Гречанка? - переспросил Холомков. - Не знаю. Может быть. Да, вполне
возможно, - сказал он после краткого
раздумья. - А какая она? Необыкновенная! Описать ее красоту невозможно, слов,
равных этой прелести, не существует.
Впрочем, в вас есть что-то от нее. Брови такие же соболиные...
Клим Кириллович сделал шаг вперед, собираясь остановить зарвавшегося
красавчика, но не успел произнести ни
слова.
- Илья Михайлович, - архитектор, увидев, что Мура побледнела и закусила
губу, резко оборвал развязного
молодчика, - не смущайте наших академических барышень, знаем, вы великий
мастер...
- Простите, - встряхнулся Холомков и, рассмеялся, - увлекся, все было
так необычно - и моя служба у князя, и его
дом, и скрываемая княгиня... Правда, слегка повредившаяся умом.
- С чего вы взяли, что она повредилась умом? - сердито спросил доктор,
явно раздраженный бесцеремонным
поведением Холомкова.
- Не сердитесь, доктор, - обезоруживающе улыбнулся Илья Михайлович, - я
выразился неделикатно, но не могу
квалифицировать по-другому ее поступки. Бродит по пустому дому, ищет своего
украденного ребенка. А ребенка-то
никакого нет и не было.
Мура схватила за руку Брунгильду.
- А... а... а... простите... вдруг его, действительно, украли? Вы не
заявляли в полицию?
- Конечно, нет, не заявлял, - ответил с досадой Холомков. - А почему,
милая барышня, вас так это интересует?
- О князе много писали в газетах, его имя на слуху, - холодно ответил
вместо растерявшейся Муры Клим
Кириллович. - А чем он занимался в последние годы? Он же был потомственным
военным, кавалером нескольких
орденов, отличился на двух войнах, награжден золотой саблей за храбрость.
- Все военные подвиги в прошлом. А последнее время князь все
переписывался с Обществом любителей
древностей, "Слово о полку Игореве" изучал вдоль и поперек. Раритеты
заплесневелые собирал. Историков всех ругал
шарлатанами. Много несуразного рассказывал. Например, о том, что Валаамский
монастырь наш основан самим
апостолом Андреем. Может ли такое быть?
Илья Михайлович смотрел на доктора и не заметил, как побледневшая Мура
незаметно тронула руку сестры и
прошептала ей: "Надо ехать домой, и как можно скорее".
- Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, - пропела Брунгильда,
стараясь отвести взгляд от магнетической
синевы глаз нового знакомца, - здесь душно, у меня разболелась голова. Мы должны
вас оставить.
- Был рад знакомству, - сухо ответил, пытаясь преодолеть чувство острой
неприязни, доктор Коровкин и вместе с
барышнями пошел к выходу.
- Я еще не ухожу, - архитектор тронул за рукав глядящего вслед барышням
Холомкова, - я вернусь, только
помогу им сесть в экипаж.
Быстрым шагом Андрей Григорьевич нагнал доктора и барышень и вместе с
ними вышел на улицу.
Пока доктор у края тротуара останавливал извозчика, Андрей Григорьевич
с легкой улыбкой говорил барышням:
- Никак не ожидал встретить здесь этого неприятного типа. Надеюсь, он
не очень испортил вам впечатление от
выставки. Молва о нем дурная...
Тут подкатил извозчик. И пока Клим Кириллович поддерживал под локоть
Брунгиль-ду, взбирающуюся по
ступенькам в коляску, архитектор наклонился к уху Муры и прошептал: "Вы обронили
перчатку, возьмите ее". Мура
почувствовала, как в ее руке оказалась незаметно вложенная мягкая ткань,
свернутая в комочек. - Она схватила ее
судорожно, еще не понимая происходящего, и поспешила сесть в экипаж.
- Надеюсь, наше знакомство продолжится, Андрей Григорьевич, всегда к
вашим услугам. - Доктор Коровкин
светло улыбнулся понравившемуся ему новому знакомому и велел кучеру ехать.
Мура обернулась, архитектор глядел вслед удаляющемуся экипажу.
Она судорожно сжимала руками, в мягких лайковых перчатках, еще одну
перчатку, такого же неопределеннотемного
цвета, из той же материи, с легким, едва уловимым запахом жасмина. Как
эта потерянная перчатка оказалась у
архитектора?
...Закладка в соц.сетях
