Жанр: Детектив
КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ
...идела эту таратайку возле подъезда
Смольникова. Нет, голову на отсечение, конечно, не дам, но все-таки...
- Думаешь, Смольников?..
- Что? Смольников? Сбросил гнет высокоморального Семеныча и ринулся
заставлять нас играть на саксофоне? Или, что
более вероятно, учуял в нашем визите некую для себя опасность и решил разведать,
какие же это пташки произвели налет на
его гнездышко? Бр-р! - Она брезгливо передернулась, вспомнив вид, а главное,
запашок этого самого "гнездышка", и резко
увеличила скорость. - Лучший способ избежать неприятностей - это оказаться от
них подальше.
Они уже въехали на мост. Позади, слева, осталась церковь Нечаянная Радость,
впереди лежало Останкино.
- Да ты что?! - воскликнула вдруг Валерия, взглянув в зеркальце, и в
следующий миг удар потряс автомобиль.
Что-то страшно толкнуло их справа, рядом с задним колесом. "Нива" резко
пошла к обочине, где внизу за бордюром
темнел обрыв. Валерия крутанула руль, пытаясь выровнять автомобиль, однако
"Мицубиси" нанес новый удар.
Альбину бросило на дверцу. Она взмахнула руками, пытаясь хоть за что-то
ухватиться, повернулась - и увидела
квадратную морду большого автомобиля, бледные пятна лиц за ветровым стеклом. И в
то же мгновение "Нива", протаранив
бордюр, повисла на склоне... Альбина еще увидела, как Валерия распахнула свою
дверцу, рванулась... но тут "Нива" резко
канула вниз и покатилась по склону.
Что-то остро ударило Альбину в бок, она ощутила, что вываливается из
автомобиля через раскрывшуюся дверь и летит,
"какое-то время летит вслед за ним в черную бездну.
Еще один кувырок - тяжелый удар - и взрыв, и столб пламени... А потом
Альбина с силой врезалась во что-то зыбкое,
ледяное, сырое, и тьма накрыла ее с головой.
Часть вторая
ГЕРМАН
Герман стоял в темном коридоре и смотрел в приоткрытую дверь. Эти двое не
видели его. Похоже, они одурели настолько,
что даже забыли, где находятся.
Словно вернулись прежние, золотые, вольные денечки и они опять сами были
себе хозяева. Могли напиться, накуриться,
накуролесить - и остаться безнаказанными, более того - "словить" особый кайф от
своей изощренной жестокости, от
страданий, которые они причиняют!
Но сейчас оба еще накачивались "горючим", еще готовились к подвигам: пили.
Герман пригляделся: пузатая бутылочка с расплывшейся чернильной этикеткой,
которую он вчера "забыл" на тумбочке,
когда навещал больных перед отбоем, пуста. Разумеется, они не выпустили добычу!
Ну а вкус клофелина тем и замечателен,
что полностью поглощается вкусом спиритуса вини. Рядом с бутылкой лежала
раскрытая библиотечная книжка. Герман вчера
украдкой взглянул на обложку и тихо ужаснулся: стихи Вознесенского! Теперь прямо
на страницах развалились две рыбные
котлеты, утаенные, надо полагать, от ужина, и небрежно накромсанный шмат
колбасы: остатки передачи. По страницам
плыли жирные пятна. Ну что же, туда ему и дорога, Вознесенскому, на что еще он
годен?
Веселье достигало апогея. Антон поднес ко рту котлету, но вдруг выронил ее
и запел тонким бабьим голосом: быть
маньяком - хорошо, А киллером - лучше. Я бы в киллеры пошел - Пусть меня научат!
Макс покатился со смеху в буквальном смысле: завалился на спину, забил по
воздуху ногами - и вдруг обмяк, словно
надувная игрушка, из которой выпустили воздух, захрапел... уснул.
Антон какое-то время смотрел на приятеля с чувством тупого превосходства:
вот, мол, слабак, то ли дело я!.. - и вдруг глаза
его стали стеклянными, он клюнул носом и, скатившись на пол, замер между
кроватями, присоединив к храпу Макса свое
сонное сопенье.
Герман оглянулся. Разумеется, пусто. Разумеется, никого! На сегодняшнюю
ночь он обеспечил полное безлюдье в
больничке. Толстуха Регина Теофиловна спит себе спокойно дома, уверенная, что
если на дежурстве главврач, все будет
великолепно, караульный... Герман попытался вспомнить, каким образом он
обеспечил отсутствие охраны, однако не смог:
волна восторга затуманила память.
Ладно. Он вспомнит об этом потом. Сейчас прежде всего - сделать дело!
Потянул на себя дверь и вступил в палату все еще на цыпочках, все еще не
веря себе. Но клофелин не подвел: эти двое
храпели без задних ног, наполняя спертую атмосферу тяжелым винным духом. И всетаки
Герман чувствовал еще и другой
запах - вернее, вонь. Впервые она шибанула ему в нос год назад - да, год прошел,
подумать только! - когда тело Хингана,
окаменевшее после укола, навалилось на него возле бассейна, под треск и блеск
достопамятного фейерверка.
Теперь Герман опять подумал: жаль, что цивилизация лишила нас некоторых
свойств, изначально запрограммированных в
организмах. Остроты обоняния, к примеру. Тогда люди заранее чувствовали бы
опасность: ведь преступники-психопаты
воняют особенным образом, испуская звериный, козлиный запах пота, поскольку в
крови нарушен баланс гормонов и
катехоламинов"Гормоны надпочечников, адреналин и др. участвуют в обмене веществ
и приспособительных реакциях
организма. При физическом и психическом напряжении (стрессе), некоторых болезнях***
Из Нижнего выехали раным-рано, до колонии планировали добраться к обеду.
Дорога не обещала неожиданностей, однако
уже через час, к тому времени, как далеко позади остался мост через Волгу,
Альбина пожалела, что не отправилась на
электричке. "Газель" - все-таки тесная машинка для троих!
Особенно если слева от тебя почти непрерывно курит шофер, а с другой
бормочет что-то, уткнувшись в молитвенник, отец
Афанасий. Ее с первых же минут начало клонить в сон. После вчерашнего разговора
с матерью ночь прошла как в бреду,
Альбина то забывалась, то принималась тихонько плакать, но спохватывалась -
хороша она будет наутро с опухшими веками -
и на цыпочках, чтобы не потревожить мать, бежала в ванную промывать глаза. От
холодной воды сон опять отступал, а злые
мысли, наоборот, подступали, с ними слезы, и все начиналось сначала. Не ночь, а
какой-то круговорот воды в природе.
Вдобавок мучительно пахло краской: в доме царствовал ремонт. Кое-как Альбина
заснула под утро, а тут будильник...
Слыша, как демонстративно ворочается на своем диване мать, Альбина оделась
быстрее солдата по тревоге и выскочила в
апрельскую, еще студеную ночь.
Конечно, шофер перепутал место встречи, и она минут пятнадцать выплясывала
у подъезда, прежде чем сообразила зайти
за угол - и нашла его там, голубчика, в лютом гневе подсчитывающего страшные
шансы на срыв поездки, а значит, на возврат
предоплаты. Взаимные упреки не прибавили хорошего настроения, а когда Альбина
сообщила, что теперь придется заехать в
Благовещенский монастырь за отцом Афанасием, шофер просто-таки выпал в осадок.
Смешнее всего, что это было совершенно по дороге, пусть и не по той, где
хотел ехать водитель, но все-таки!
По счастью, благообразный постник в рясе и каком-то девчачьем пальтишке с
пояском самим своим обликом заставил
шофера приугомониться. Ненадолго, правда. Когда Альбина и отец Афанасий дружно
начали клевать носами, шофер
принялся ворчать страшные истории о том, что, когда пассажиры спят, это усыпляет
и водителя, и тогда недолго до беды!
Альбина раскрыла глаза как могла широко, уставилась вперед, ловя себя на
том, что ее рука машинально опускается к
замку ремня безопасности и пытается отщелкнуть его.
Дорога взбиралась на холм, по обе стороны которого спускались довольно
крутые склоны, и скользнула вниз.
Альбина затаила дыхание, покрепче упершись ногами и молясь, чтобы спуск
кончился быстрее и никто не успел увидеть ее
страха.
Зачем она поехала? Но больше просто некому. Во всем Нижегородском отделении
Всероссийского общества попечителей о
тюрьмах работает народу всего ничего: сама Альбина да пенсионерка-бухгалтерша.
Шеф еще за десять дней позвонил из
Москвы и сказал, что отделение "застоялось": нужна акция. Вот и пришлось... В
конце концов, зря она выбивала эти деньги,
что ли, сначала сидя на телефоне, а потом, убедившись, что от телефонных услуг у
людей уже уши вянут, бродя по офисам с
протянутой рукой и бесконечным повторением присказки:
"От сумы да от тюрьмы не зарекайся!" Как ни странно, это действовало. В
памяти нижегородцев еще жив был пример
одного всенародно избранного мэра, который чего-то там не поделил с развязным
кучерявым любимчиком Первой Дочери и
по этому поводу сменил клуб "Рокко" на ИТУ общего режима. Да и высказывание
"генерала" Димы на тему: кто не был, тот
будет, а кто был - не забудет, - заставило многих "новых русских" покрыться
мурашками... Так что Нижегородское отделение
Общества попечителей о тюрьмах не могло пожаловаться на скупость
пожертвователей, покупающих себе индульгенции у
судьбы. Альбина все чаще думала, что Всеволод Васильевич не хотел ее обидеть, а
даже делал своеобразный комплимент,
когда говорил:
- Есть в тебе что-то такое, что заставляет человека наизнанку
выворачиваться, лишь бы тебе помочь. Только ты очень
своеобразно за это благодаришь...
Он не упрекал Альбину за гибель Валерии. Глупо было упрекать! Он желал
Альбине добра, советуя ей после похорон:
- Лучше тебе уехать из Москвы и больше не возвращаться. Этот город тебя
отторгает - ну что, такое случается. Ты
приносишь несчастье близким. Посчитай, сколько их уже вокруг тебя полегло... У
меня такое ощущение, будто судьба все это
время метила в тебя, но ты увертывалась, и она попадала в кого-то Другого.
Уезжай отсюда, пока и тебя наконец не стукнуло и кого-нибудь еще не
зацепило...
Альбина последовала его совету - посчитала. Тетя Галя, Денис-Наиль,
Катюшка, Валерия, Смольников. Главное, конечно,
Валерия...
Всеволод Васильевич, несмотря ни на что, был очень добр: он-то и нашел
через каких-то знакомых Альбине работу в
Обществе попечителей, открывающем в Нижнем Новгороде свое отделение. Видно,
очень хотел избавить от нее Москву! Но,
может быть, ей только казалось, будто в голосе его не было ненависти, а одна
лишь усталость? Может быть, он все-таки не
мог простить, что если судьба так поделила - на живую и мертвую, - почему именно
Альбину она выбрала - живую?..
Как будто, если бы спросили ее, она не сказала бы, что Валерия больше
достойна жизни! Она умела пользоваться жизнью и
получать от этого удовольствие, в то время как я... И едва подумаешь, что какойто
замок ремня безопасности является
признаком благосклонности судьбы, так становится тошно от этой мелочности!
Она без конца выспрашивала Всеволода Васильевича: выяснили, что произошло
вдруг со Смольниковым, или нет? Не
могло ведь быть так, что человек, перенесший страшную трагедию и уже начавший
выползать из душевного кризиса, ни с
того ни с сего обрушивается на первых же обидевших его женщин, и не просто
нападает, но и убивает одну из них, покончив
потом и с собой. Или он застрелился от страха, увидев, что натворил? Но зачем,
откуда у него эта переделка из газовой
"беретты" - оружие скорее разбойничье, чем предназначенное для защиты?
Как поняла Альбина, на эти вопросы следствие ответа не нашло.
Всеволод Васильевич был единственным, кому она рассказала о причинах,
приведших их с Валерией к Смольникову, и,
главное, об антураже, которым этот визит был обставлен. Лицо его в эти минуты...
Не скоро, знала Альбина, забудет она
выражение мучительного бессилия, исказившего его черты.
- Опять - я сама? - пробормотал едва слышно. - Люди для нее были игрушки!
Вот и доигралась!
Похоже, он считал, что Валерия во всем виновата сама. Однако Альбина знала:
если возможно защитить хотя бы имя
бывшей возлюбленной, если не ее жизнь, от грязных пересудов на тему побочных
заработков частного детектива в ночное
время, Всеволод Васильевич сделает это.
Он сам вел дело. Сам допрашивал Альбину. Ему она, конечно, упомянула о
странном мужичке, который вдруг возник в
квартире Кирилла Петровича. Оказалось, это какой-то приживал на даче его зятя,
не то истопник, не то садовник, не то
сторож, время от времени по просьбе этого самого зятя наезжавший к Смольникову,
чтобы навести порядок в его
запущенном жилище. Ничего толкового о поведении убийцы он сказать не мог. По его
словам выходило, что Смольников
внезапно выбежал из дому - и не вернулся. Человек этот закончил уборку,
подождал, а потом уехал, и весть о случившемся
его как громом поразила. Откуда ему было знать, что надо следить за Кириллом
Петровичем? Его дело маленькое!
Вот и все расследование.
Конечно, Альбина избавила Москву от своего присутствия как можно скорее.
Хлопоты все того же Всеволода Васильевича
помогли ликвидировать знаменитую подписку о невыезде и получить разрешение на
похороны тети Гали. Как не похожа
была эта уныло-торопливая церемония на душераздирающие проводы Валерии! Или у
Альбины просто не осталось сил даже
на сострадание - не говоря уже о страдании?..
Алина Яковлевна на похороны сестры не приехала - сказалась больной.
Однако когда Альбина через три дня объявилась в родном доме (надо же ей
было хоть где-то жить!), она обнаружила, что
причина болезни - грандиозный ремонт.
Оказывается, собираясь вскорости переезжать в Москву (до вступления в
законные права наследства оставалось всего пять
месяцев!), Алина Яковлевна готовила нижегородскую квартиру к продаже.
К великому изумлению Альбины, мать ей вроде бы даже обрадовалась.
Правда, ненадолго: пока не поняла, что дочка абсолютно не готова с утра до
ночи циклевать бритвочкой, а потом "лачить"
паркет, штукатурить и белить осыпающиеся потолки, клеить обои, красить окна...
ну, словом, даром заниматься всем тем, за
что иначе пришлось бы выложить немалые деньги. Единственное, что несколько
утихомирило взрыв ярости Алины
Яковлевны, было известие, что Альбина уже завтра должна выходить на работу,
однако при этом отнюдь не отказывается
разбирать вечерами старье.
Выглядело это следующим образом: Альбина рылась в вещах, которых скопилось
за долгие годы невыносимое множество,
сортируя какие-то конверты, открытки, красивые оберточные бумажки, флаконы,
коробочки и прочее - что на выброс, что в
новую жизнь (Альбина Яковлевна сама была величайшая Коробочка, вернее,
Плюшкин!), а матушка надзирала за ее
деятельностью, то и дело принимаясь причитать, мол, Альбина ничего не ценит, ей
ничего не жалко, и вообще - нельзя же
ничего не хранить на память!
Вот это самое свойство Алины Яковлевны - страсть хрaнить на память - и
нанесло вчера Альбине одну из самых страшных
ран в ее жизни. И сейчас она смотрела в грязноватое стекло "Газели", перед
которым расстилались еще совсем по-зимнему
покрытые снегом поля с едва наметившимися проталинами, на серое, неприветливое,
очень не весеннее небо, а видела две
пожелтевшие, ломкие от времени газетные вырезки. Ни названия газет, ни даты не
сохранилось. Однако, судя по стилистике,
статьи относились к концу сороковых - началу пятидесятых годов.
Статей оказалось две, причем с фотографией. Там были изображены два
человека в белых халатах, низко надвинутых
шапочках и марлевых масках. Эти двое склонялись над чем-то, лежащим на столе и
тоже накрытым белым. Лиц персонажей
разглядеть было невозможно, однако заметка под снимком уверяла, что операцию
проводят молодые, талантливые хирурги
N-ской больницы города Горького Г.П.
Налетов и С.Е. Кавалеров, которым по плечу любые дела, от удаления
аппендицита до, скажем, трепанации черепа, и если
бы все молодые врачи в нашей Советской Стране были таковы, проклятые
империалисты давно передохли бы от зависти.
Альбина с изумлением прислушалась к собственному сердцу, которое, как
всегда, почему-то чрезвычайно глупо забилось
при упоминании фамилии Нале-това.
И главное, Г.П. Хотя, конечно, это был другой Налетов - тот самый,
знаменитый, светило отечественной хирургии,
начинавший свою блестящую карьеру в Горьком, ныне - Нижнем Новгороде. Про С.Е.
Кавалерова Альбина слышала впервые
в жизни и решила, что он попал на снимок случайно, просто как коллега великого
человека.
Однако вторая статья, пусть и без фото, заставила ее переменить мнение,
поскольку целиком посвящалась этому самому
Кавале-рову. Называлась статья "Врач-убийца". Кавалеров и был врачом-убийцей!
Несколько раз во время его операций
умирали люди, и никто, конечно, ни в чем не обвинял врача: бывают случаи, когда
медицина бессильна, однако вдруг стало
известно, что несчастные умерли от болевого шока. Сначала подозревали
анестезиолога, но вскоре выяснилось, что виноват
Кавалеров, который похищал морфий и разбавлял эфир. Или делал что-то подобное с
обезболивающими препаратами - в
статье об этом было написано весьма туманно. Почему и как разоблачили Кавалерова
- умалчивалось вообще. Просто -
"выяснилось, что...". Заканчивалась статейка многообещающе:
"Врач-убийца понес заслуженное наказание!"
Когда Альбина дочитывала статью, вощла Алина Яковлевна.
- Да что ж тебя ничего не заставишь делать! - воскликнула она плачущим
голосом. - Опять расселась! Опять читаешь!
- Кстати, ты могла бы заметить, что я не сижу, - обреченно вздохнула
Альбина, вволю наслушавшаяся в своей жизни
рассуждений на тему: "Лень раньше тебя родилась!" - Но тут столько всякого
старья, которое я не решаюсь без тебя
выбрасывать... Эти бумажки, надеюсь, мы больше не будем хранить?
Альбина потрясла в воздухе пожелтевшими страничками и нахмурилась при виде
судороги, исказившей лицо матери.
Да что такое? Что она опять не так сделала?
Алина Яковлевна нагнулась, двумя пальцами подняла с полу целлофановую
обертку, в которой хранились вырезки, и с
брезгливым выражением сунула ее в коробку, предназначенную на выброс. - Выкинь к
чертовой матери, - сказала
оскорбленным тоном. - Тем более что это все, что осталось от твоего папаши...
кем бы он ни был!
- Эй, проснитесь, хватит вам храпеть!
Сердитый оклик вырвал Альбину из оцепенения.
Проснитесь? Она разве спала?
С трудом распрямив затекшую шею, подняла голову, которая, оказывается,
лежала на плече отца Афанасия. Тот протер
глаза - очевидно, тоже вздремнул, - однако вид у него был насупленный, и Альбина
поняла, что ее поведение сурово
осуждается. Ведь на дворе последний день Великого поста, а она - голову на
плечо! И кому?! Но, с другой стороны, - аще в
доро-зе, аще в болести...
Покончив с моральными терзаниями, Альбина глянула в окно и чуть не
вскрикнула, увидав дикую картину. "Газель"
стояла посреди реки... ну, предположим, речки шириной метров пятьдесят, но все
равно - посреди. Серая вода морщинилась
под ветром, течение густо гнало шугу, а сверху сыпался мелкий колючий снежок.
- Что случилось? - испуганно спросила Альбина. - Почему мы не едем?
- Все! Приехали! - буркнул водитель. - Мотор заглох!
Священник перекрестился.
- А мы вообще-то где? - тупо поинтересовалась Альбина. - Что-то я ничего не
пойму. От города далеко? Может, вернуться
и позвонить?
Шофер глянул так, что она поперхнулась.
- Спать надо меньше! Мы уже четвертый час в пути. Приехали, можно сказать!
Десять кэмэ до поселка осталось, а оттуда
до Синички рукой подать. И вот - надо же! Тут, бывало, с маху перелетывали, а
уровень воды из-за шуги поднялся, ну, я и
сел. Он потерзал стартер:
- Вот видите?
Пассажиры ничего не увидели, зато услышали некое жалобное чиханье и
чавканье с подвыванием.
- А... теперь как? - осторожно полюбопытствовал отец Афанасий, поглядев на
часы. - К обедне-то успеем? Чтобы там
обернуться и всенепременно быть ко всенощной в обители!
Шофер покосился на него со злой обреченностью:
- Не шути! Лучше молись, чтобы хоть кто-то по берегу проехал да увидел нас
да чтоб догадались трактор прислать.
- Но ведь это неизвестно сколько протянется, - с сомнением сказала Альбина.
- Может, попробуем как-нибудь вброд? А
там, наверное, найдется какая-нибудь попутка...
- А машина? А благотворительный груз? - в один голос и одинаково сурово
вопросили водитель со священником.
- Да ты что, думаешь, пройдешь здесь, аки Христос посуху? - добавил ехидно
шофер. - Неведомо, какие ям ищи половодье
намыло. Мы вот по капот сели, а ты вообще с ручками и ножками уйдешь.
Альбина поежилась. С ручками и ножками? А на дворе, судя по снежку, скорее
минус, чем плюс. Да, несмотря на раннюю
Пасху, весна, пожалуй, будет затяжная, поздняя...
Шофер задрал ноги, упершись ими чуть ли не в ветровое стекло. Альбина
покосилась на него с возмущением и вдруг
заметила, что отец Афанасий стыдливо проделывает какие-то телодвижения, словно
пытаясь сделать нечто подобное.
Глянула вниз и. ахнула, увидев, что ее ботиночки начинают погружаться в
воду.
- Нас заливает! - крикнула панически. - Мы что, тонем?
- Ну, шуга тает, - философски отозвался шофер. - Уровень прибавляется.
Все нормально.
Если шуга тает, то на улице скорее плюс, чем минус. Но почему тогда такая
холодина?
Сейчас это было слишком сложно для Альбины. Стиснув зубы, она подобрала под
себя ноги, но через минуту поняла, что
долго скрючившись не выдержит, и последовала примеру мужчин.
Те с двух сторон тотчас воззрились на ее ноги: священник, надо полагать, с
осуждением - все-таки подпорки сосуда греха и
все такое! - ну а шофер не без интереса. Альбина мысленно похвалила себя, что
неделю назад разорилась на отличные
итальянские ботиночки (все-таки хождения к "новым русским" обязывали!), а
главное - что надела сегодня брюки. Хороша
бы она была сейчас - в черных-то колготках, которые имеют обыкновение рваться в
самую неподходящую минуту! А тут как
ни тужится водила, ну нипочем ему не удается пронзить взором плотный шерстяной
покров брючной ткани! И отец
Афанасий вроде поутих, перестал мысленно тревожить память блудниц вавилонских...
В тупом, тяжелом молчании просидели не меньше часа, изредка поерзывая,
ненадолго опуская ноги и вновь задирая их.
Какое-то время в кабине еще хранилось тепло, но постепенно все выветрилось. От
воды шел лютый холод. Вскоре
температура снаружи и внутри вполне уравновесилась. Шуга шла все более плотно...
Водитель сначала шепотом, потом все громче начал материться.
- Не надо! - пискнула Альбина, чувствуя себя все более невыносимо, однако
шофер словно не слышал.
- Скажите, у вас дети есть? - вдруг спросил священник.
- У меня, что ли? - повернулся к нему водитель.
- У вас, у вас.
- Да пока не нажил, - передернул плечами тот. - Женился только полгода
назад, но как-то еще не...
- Тогда вам следует быть особенно осторожным в выражениях, - перебил
священник. - Я читал о недавних исследованиях
биологов. Они пришли к ошеломляющему выводу, что с помощью словесных мыслеобразов
человек способен создать или
разрушить свой генетический аппарат.
Шофер вдруг оживился:
- О! Я знаю классный анекдот про генетику! У одной русской бабы родился
негритенок. Она, естес-сно, завыла: муж меня
убьет, что делать?! Доктор ее пожалел, пошел объясняться с мужем, а там сидит
амбал метр девяносто что вдоль, что поперек.
Ну, доктор испугался, посылает вместо себя медсестру: скажи, мол, что произошла
мутация на генетическом уровне, оттого и
родился черный ребенок.
Сестра увидела ам-бала, сама испугалась и посылает сторожа: так, мол, и
так, скажи, что произошла мутация на
генетическом уровне, потому и родился абсолютно черный негритенок у белой
женщины. Сторож вышел к амбалу. "Ну что, -
говорит, - мужик? Мутатор надо почаще мыть, а то он у тебя черный был, как... В
результате негр у тебя родился, Геной
назвали!"
Водитель радостно захохотал. Альбина не сдержалась - тоже прыснула.
Нет, ну правда - смешно. Послышалось ей, или отец Афанасий издал что-то
вроде хихиканья?.. И вдруг он встрепенулся,
уронил ноги в воду, прошипел что-то невнятное и замахал руками:
- Слышите? Трактор!
И правда: вслед за шумом двигателя на берегу показался трактор. Был он стар
и неказист, однако шевелился бойко.
- "С-100", - печально сказал водитель. - Да он же мне в дедушки годится!
Интересненько, далеко мы на нем угребем?
Означенный "С-100" развернулся на берегу и, двигаясь задним ходом, зашлепал
гусеницами по воде. Достигнув "Газели",
остановился.
На подножку вылез замасленный, под стать трактору, мужичок. Последовало
обсуждение текущих событий, от которого у
свежего человека уши вяли. Альбина и отец Афанасий молча страдали.
"Газель" зацепили тросом. Трактор дернулся... и тут же заглох. Попытки
запустить мотор успехом не увенчались.
Шофер на пару с трактористом ругались как угорелые. Холод прижимал.
- Перебирайтесь в кабину трактора, там теплее, - позвал шофер.
Отец Афанасий проворно выскочил на подножку, однако застрял на гусенице,
повернувшись спиной к Альбине. Альбина
поняла, что он там делает, и почувствовала себя еще хуже оттого, что у нее не
было никаких шансов. А хотелось уже давно...
Шофер помог ей перешагнуть гусеницу и буркнул, отводя глаза:
- Давай-ка, сходи. Мы не будем смотреть, не переживай. Я же понимаю! Моя
вроде тебя, такая же стеснительная!
Альбина воззрилась на него, потом глянула на тракториста и священника,
которые уже сидели в кабине, старательно
уставившись на недосягаемый берег, и покорно кивнула. Подождала, пока шофер тоже
забрался в кабину, и с великой
радостью последовала его совету.
Жить сразу стало легче - настолько легче, что вроде бы даже на улице
потеплело. Альбина подумала: с какой радости она
будет тесниться с мужиками в грязной кабине трактора? Тепла там хватит, пока
двигатель не остынет, а потом будет
пробирать со всех сторон из треснувших стекол. Правда, тракторист достал
металлическую банку литра на два, бросил на дно
промасленную тряпку, налил солярки и поджег, однако из этого отопительного
прибора посыпались хлопья такой копоти...
Нет. Альбина успокаивающе помахала мужчинам и вернулась в "Газель".
Кабина после недавней тесноты показалась удивительно просторной. Альбина
разулась, обмотала заледеневшие ноги
шарфом и прилегла, свернувшись клубочком.
Запах бензина, как всегда, навевал тошноту. Воспоминания о завтраке
растаяли, как Снегурочка над костром. "А в кузове
яблоки и куличи", - с тоской подумала Альбина. Есть захотелось по-страшному! Она
заставила себя вспомнить, что сегодня
Страстная суббота, по канону особенно строгий пост - и духовный, и телесный... И
в то же мгновение в памяти возник голос
Алины
...Закладка в соц.сетях
