Жанр: Детектив
КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ
...то бинтует она, а Герман вроде как ассистирует?
Она покосилась смущенно:
- Ну... я же в этом фонде работаю.
- А в больнице никогда не приходилось? Вот чего никогда не приходилось ему,
так это видеть, чтобы люди так краснели.
На ней просто живого места не осталось в какое-то мгновение ока! Но тут же пожар
погас, девушка стала просто очень
румяной.
- Вообще-то я филолог, русский язык и литература, но в больнице и правда
приходилось работать, - открыто взглянула на
Германа. - Вы меня не помните?
Глаза у нее были серые, с туманной, зыбкой прозеленью в глубине.
Герман растерянно моргнул. Нет, он совершенно точно не встречал ее прежде.
Такое лицо не забудешь. Хотя... чем дольше
он на нее смотрит, тем отчетливее кажется, что и впрямь видел где-то.
- Мы... знакомы? - спросил осторожно. Училась на медфаке несколькими
курсами младше? Или по Болдину помнит? Или
просто по городу? Что же это с памятью, а?
- Н-нет, - с запинкой ответила девушка. - Пожалуй, нет.
- Меня зовут Герман Налетов.
- Я знаю, да. А меня - Альбина Богуславская.
Их пальцы столкнулись на узелке, которым Альбина закрепила повязку
раненого. Девушка отдернула руку, отвернулась...
Новые новости: ей известно, как его зовут. Но Герман о ней уж точно впервые
слышит, на имена-то у него отличная
память!
Альбина вдруг вскинула глаза, и на ее лице появилось выражение ужаса.
Герман стремительно обернулся, вскочив, и столкнулся взглядом со
Стольником.
- Ого, какой ниндзя, - хмыкнул тот и перевел глаза на раненого. - Очухался
мент? Ну, лады. Эй, Удав, а ну, ползи сюда! -
крикнул он кому-то в коридор, и на пороге с ним рядом возник низкорослый
человек: волосатый, с узким ртом, губастый и
длиннорукий. При этом у него были необычайно красивые глаза.
При желании его вполне можно было бы назвать волооким, глаза были и впрямь
коровьи - большие, карие, влажные. И
все-таки в его внешности было что-то отвратительное, как, впрочем, и в этой
кличке - Удав. Любимым оружием Назария
Мольчен-ко была удавка, которой он владел виртуозно. Накидывал на шею
неосторожному таксисту или частнику-и грабил их
под страхом смерти.
Совершенно случайно Герман знал историю ареста Удава. Приключилось это в
России - потому он и отбывал наказание не
на просторах "ридной нэньки"
Украины, а на Нижегородчине.
По приказанию Стольника Удав "вполз" в процедурную и, так сказать,
свернулся клубком (или что там делают удавы?) на
пороге.
- Видишь мента? - спросил Стольник, тыча носком башмака в Севастьянова.
- Бачу, а вже ж, - кивнул Удав.
- Бери его и волоки в какую-нибудь палату. Н-но, тихо! - вскричал Стольник,
подавляя слитный порыв Германа и Альбины
загородить Севастьянова и алчное движение пальцев Удава к его горлу. - Ни-ни, ты
даже думать об этом не моги! Он мне
живой нужен. Пусть там полежит под охраной - для страховки. Чтобы доктор знал:
его пациент при нас. И стоит рып-нуться -
Удав тут же... понимаешь, нет, лепило?
Герман стоял с каменным лицом, хотя это далось ему нелегко. Да... Это же
надо: чуть не месяц провел, Можно сказать, бок
о бок со Стольником и не разглядел матерого волка в обличье старого добродушного
пса якобы со сточенными клыками. Но
каков остер у Стольника глаз! Да уж, он-то видит Германа до донышка!
- Может, поверишь, если дам слово, что буду соблюдать нейтралитет, скажем
так? - спросил Герман, мимоходом
удивившись, как легко слетело с его губ пренебрежительное обращение на "ты".
Стольник прижмурился в улыбке: он это сразу заметил, мимо него ничего не
проходило!
- Ох, лепило, до чего же, до чего хочется мне поверить! Увы, не могу.
Береженого бог бережет! Так что ступай, Удав, но гляди, грабли не
распускай.
Вертухай этот - наша надежда и опора, просек?
- А вже ж! - снова буркнул Удав и выполз за дверь.
Стольник еще немного покачался с пятки на носок, скользя взглядом от
Германа к Альбине, и вышел.
Альбина резко, коротко выдохнула: свой страх перед Стольником, понял
Герман. С болью взглянула на него:
- Может, мне надо было тоже пойти... ну, туда, где раненый? Я бы, наверное,
могла чем-то помочь?
- Оставайтесь здесь, - буркнул Герман. - Еще не хватало!
Он ощутил мгновенный приступ ярости, смешанной с отчаянием, при мысли, что
Альбина оказалась бы там, за дверью, -
одна, среди этих... без всякой защиты.
"Еще и за нее волноваться!" - подумал почти грубо, убеждая себя, что дело
только в этом, он освобождает себя от лишних
волнений, только и всего.
Нет, ну правда - и так хватает!
Герман и Альбина разом подошли к раковине.
- Надо же - вода теплая, - удивилась Альбина, намыливая руки.
- Здесь котельная во дворе.
- Нет, я просто подумала... мне как-то кажется, что сейчас все должно...
Она не договорила, но Герман понял. У него и у самого было такое чувство,
что после случившегося жизнь просто не
может идти так, как шла раньше.
Все вроде бы должно надвое переломиться, а ведь нет!
Альбина взяла полотенце, а Герман подставил руки под струю; Красноватая
вода уходила в сток. Пожал плечами: сейчас
этот цвет его ничуть не волновал.
Оглядевшись, они сели на лавочку в углу процедурной. Там было тесновато, но
обоим почему-то не хотелось садиться
рядом с непрестанно, теперь как бы сонно всхлипывающей Региной Теофиловной и
обмякшим Агаповым.
Герман глянул на часы. Ого, а ведь скоро истечет первый час!
- Вы верите, что удастся за это время раздобыть вертолет? - шепнула
Альбина, словно подслушав его мысли.
- Поживем - увидим... - пробормотал он не без угрюмости: стало вдруг
невыносимо стыдно просто так сидеть, ждать
решения своей участи... тупо зависеть от этого дерьма! Кое-что крутилось в
голове, конечно: главным образом вспомнилось,
что оружие всякого врача, кроме лекарств и инструментов, еще и слово... Но
сначала ему хотелось хоть немножко утешить
или хотя бы отвлечь эту встревоженную девушку.
- Так где мы с вами познакомились? - спросил с легкой улыбкой.
Она торопливо отвела глаза:
- Мы не знакомились. Но я из Нижнего Новгорода, как и вы. Училась, правда,
в Москве, потом там работала и вернулась
сюда буквально месяц назад.
- Я тоже. Она кивнула;
- Да...
- Погодите, - сказал Герман. - Мы с вами что - в Москве виделись?
Она быстро, беспомощно вскинула на него свои глаза, переменчивые, как
речная вода, и тотчас опустила.
"Забавно, - всерьез задумался Герман. - Да я после возвращения в Москву и
двух слов ни с одной женщиной не сказал, тем
более - с такой. Я запомнил бы ее, точно, запомнил бы!"
Внезапно неясная, расплывчатая картина влилась в сознание и зыбко
закачалась перед взором памяти. Но тут же, словно
камень, разбивший отражение в спокойной воде, ее спугнул окрик Стольника:
- Эй, лепило, на выход с вещами. Твой вертухай концы отдать задумал!
Герман выскочил за дверь. Он отчетливо помнил как захлопнул ее за собой,
однако, упав на колeни около лежащего прямо
на полу Севастьянова (a кругом стояли пустые койки!), снова почувствoвaл рядом
Альбину.
Раненый дышал громко, тяжело. Повязка напиталась кровью. Герман испугался:
неужели таки задето легкое? Тогда
плохо... Плохо! Во всякoм случае, Севастьянову нужна более серьезная помощь чем
та, которую может сейчас оказать
Герман. От злости на собственное бессилие заныло сердцe.
- Да, он может умереть, - бросил с ненависть блеклые глаза Стольника. -
Причем в любую минyy. Даже без участия Удава.
- Не сдержался, сделал таки хоть слабую попытку лягнуть!
Лицо Стольника помрачнело - разумеется, не за этого неуклюжего ехидства.
- Хреновато, а? - шевельнул он губами. - твое мнение, Уксус Помидорыч?
Тебе говорят, чего молчишь?
- Хреновато, - согласился Герман. - Если Ceвастьянов умрет... вас отсюда
живыми не выпустять-можешь не сомневаться.
- Да ну? - издевательски вздернул брови Стольник.. - А ваши поганые жизнижистянки
- так ли дешевы нынче? Две бабы,
еще один-вертухай - ты, браток, все-таки Налетов, а не какая-нибyдь шваль
подзаборная.
Итак, миф о всемогущих, знаменитыx Налетовыx, еще продолжал жить даже после
того, как судьбы разбились вдребезги.
- Есть такое мнение, что ради вас нам дадут-т, вертолет!
- Ну, вертолет, - дернул плечом Герман. - Сюда, прямо в больничку, он ведь
не въедет, верно? До вертолета еще надо
добежать. А заменить охранников на вышках снайперами Павлу Михайловичу сам бог
велел, дурак он будет, если этого не
сделает!
- Дурак будет? - задумчиво повторил Стольник. - Нет, Китаев не дурак...
Но ты к чему ведешь баланду, не пойму что-то?
- К тому, что вам надо свои честные намерения как-то подтвердить. Вам нужна
одна свобода, но никак не гора трупов на
пути. Вы к людям по-хорошему - и они к вам по-хорошему. Отдайте им Севастьянова,
пускай он за вас, да и за нас за всех
похлопочет.
- То есть как это - отдать? Ты соображаешь, что говоришь? - процедил
Стольник, и Герман как-то вдруг, внезапно обратил
внимание, что в их разговор не вмешивался ни один зэк. Стояли у окон, у двери,
По стенам, ловили каждое слово, но сами -
ни гу-гу. Что значит авторитет вора в законе! Да, конечно, именно Стольник и был
вдохновителем и организатором этого
захвата. Остальные, в том числе и злобный Ваха, и молчаливый Бирюк, и поганый
Удав, - мягкая глина в его руках. Не говоря
уже об этих пластилиновых мальчиках, Антоне с Максом, из которых всякая маломальская
сила может лепить все, что
пожелает.
Поэтому Герман предпочел помолчать. Стольник сам должен разобраться, что к
чему. И, надо отдать ему должное,
разобрался довольно быстро!
- Удав, возьми девчонку, - с этими словами Стольник швырнул подручному
полотенце, висевшее на спинке кровати. В ту
же минуту его пистолет уставился на Германа. - Перетяни ей горлышко, да
покрепче... и если начнет дергаться, переломи
шейку. Ну, тебя учить не надо!
- Есть налево! - хмыкнул Удав, и Герман краем глаза увидел белый жгут,
перехвативший горло Альбины. Ее лицо не
очень-то отличалось цветом от белой полотенечной ткани.
- Вставай, лепило, и не рыпайся, очень тебя прошу! - Стольник повел дулом
вверх. - Не только сам маслиной подавишься,
но и девчонке Удав шею переломит. Очень профессионально изготовит из нее
тряпичную куклу. Понял?
Герман кивнул, пытаясь поймать мечущийся взгляд Альбины. Ну вот, удалось.
- Не бойся, - прошелестел пересохшими губами. - Они тебе ничего не сделают,
я... я буду слушаться их.
- Ну вот и ладненько! - обрадовался Стольник. - Теперь иди к окошечку и
покричи Китаева. Скажешь ему, что вертухай
сам на пулю нарвался, и по-хорошему собаке собачья и смерть, однако мы люди
гуманные и желаем непременно передать его
в объятия родной российской милиции. Передача будет осуществляться через дверь,
однако если кто-то из ментов задумает
лоха швырять, ты поляжешь первым, потом девке свернут шею, а другого вертухая мы
им по кусочкам в окошко выкинем.
Толстуху в виде топленого сала в унитаз спустим.
О господи...
Герман покачал головой. Если этот человек сверкает от удовольствия глазами,
всего лишь описывая изощренные пытки, то
на какую жестокость он способен на деле, какой кайф ловит от криков жертв и
реального запаха крови?
Все это не пустая угроза.
Поэтому Герман сделал все так, как ему велели, и через несколько минут,
глядя в провалившиеся, обметанные
тревожными тенями глаза начальника колонии, четко описал ему, как будет передан
Севастьянов.
- Думаю, у него прострелено легкое. Пусть уже сейчас кто-нибудь свяжется с
поселковой больницей, - добавил он. - А еще
лучше, если вместе с вертолетом для нас пришлют квалифицированных
специалистов... в этом вопросе.
Конечно, окажись у меня тут какой-нибудь наркоз или усыпляющее средство, я
мог бы попытаться и сам как-то...
облегчить его положение, но...
Китаев на какой-то миг впился взглядом в глаза Германа, однако лицо его
осталось прежним: просто взволнованным,
просто осунувшимся, просто... во всяком случае, Герман от всей души надеялся,
что стоящий за его спиной Стольник ничего
особенного не разглядел. Герман сделал все, что мог. Кто может, пусть сделает
лучше!
Павел Михайлович осипшим от волнения голосом спросил, как обращаются с
заложниками.
- Да нормально, честное слово, - усмехнулся Герман. А интересно, что ожидал
услышать Китаев?! - Будут проблемы с
вертолетом, как думаете?
- Не должны вроде, - покачал головой начальник колонии, и в эту минуту
Стольник, буркнув: "Сеанс связи окончен!" -
оттащил Германа от окна, к которому снова придвинули поставленную на попа
больничную койку.
Теперь предстоял собственно процесс передачи. Состоял он в следующем:
Герману взвалили на плечи бесчувственное, а потому мучительно тяжелое тело,
и он медленно, пошатываясь, двинулся к
дверям. Рядом шел, держа одну руку в кармане, невозмутимый Саша-афганец.
Ваха и еще один незнакомый Герману зэк разобрали подобие баррикады перед
входом. Потом по сигналу Стольника дверь
распахнулась, и Герман встал в дверном проеме. Рядом - афганец. Он выдернул из
кармана руку, простер вперед - и Герман
увидел, что пальцы стиснули гранату.
Через окно Герман, как ему было ведено, предупредил Китаева, что у гранаты
этой будет выдернута чека. То есть при
выстреле в афганца тот разожмет руку - и...
- Хорошо, если барин не захочет экспериментировать, - выразил надежду
Стольник.
Обошлось.
Когда Герман свалил тело Севастьянова на плац и отступил, он даже
оглядеться не успел - афганец сразу втянул его в
коридор. Ваха с подручным запирали дверь и восстанавливали баррикаду.
- А ты, бедолага, так и будешь теперь гранату до скончания веков в кулачке
носить? - спросил Герман, с удивлением
ощущая, что губы шевелятся с некоторым трудом. - Я думал, ты ее на плац
выбросишь.
- Зачем добру пропадать? - хозяйственно спросил Бирюк. - И ничего мне не
сделается, смотри. Он разжал пальцы. Герман
отшатнулся... Чека была зафиксирована аптечной резинкой.
- Старый фокус, - хмыкнул Ваха, проходя мимо. - Не горюй, доктор: ты не
первый и не последний лох, который на него
попался. Иди, иди, чего стал!
Герман торопливо зашагал по коридору.
- Вернулся? Ну и молоток, - одобрительно встретил его Стольник. - А раз
так, отпусти девочку. Удав.
Удав стоял за спиной Альбины, уставя на Германа свои коровьи очи, и тот
внезапно заметил, что колено Мольченко резко
выдвинулось вперед. Сейчас он упрется между лопаток Альбины, с силой дернет
полотенце на себя...
Герман рванулся вперед, но Стольник перехватил его за руку:
- Кончай психовать! Я кому говорю. Удав? Тот с явной неохотой опустил
полотенце. Стольник разжал пальцы, и Герман
упал на колени рядом с Альбиной.
Она зажмурилась, схватилась за горло. Герман положил ей ладонь на затылок,
прижал лицо к своему плечу. Она вся
дрожала, но - ни слова, ни всхлипывания.
- Все, уже все, - пробормотал Герман. - Давай-ка вставай.
Альбина попыталась подняться, но, ойкнув, села на пол. Можно было
представить, как затекли ее ноги!
- Ладно, посидим, отдохнем. - Герман устроился рядом, однако больше всего
ему хотелось сейчас увести девушку из этой
комнатушки, где она испытала такой ужас, куда угодно, хоть в процедурную увести.
Там на полу пятна крови Севастьянова,
но все равно там чище.
Альбина опять уткнулась ему в плечо.
- Они... говорили, что ты попытаешься бежать, не вернешься, и тогда меня...
- донесся до Германа чуть слышный шепот.
- Кто говорил?
- Вон тот, - махнула она рукой.
Герман повел глазами и поймал насмешливый взгляд Антона, по-турецки
сидевшего на брошенном в угол матрасе.
- Каждый судит по себе, как видишь, - ответил он, чувствуя, что горло
сводит от ненависти - острой, будто удар ножом. Ну
почему, почему сегодняшний сон теперь остается только сном?!
- Предположим, я говорил не совсем так! - послышался голос Антона. - Я
просто сказал, что смерть от удушья не так и
страшна, как ее живописуют.
Говорят, повешенные кончают под себя. И удушенные, наверное, тоже. Надо же,
а!
Человечество на-придумывало столько способов достижения наивысшей степени
оргазма, всякие там "Камы-Сутры",
мази, шарики, презервативы с крылышками, а оказывается, надо всего-навсего
сдохнуть, чтобы оттянуться на полную
катушку!
Герман уронил руки. Альбина, отстранившись, с тревогой заглянула ему в
лицо, но он не видел ее глаз. Перед внутренним
взором медленно, зыбко проползла строчка отпечатанных на машинке букв:
"...на шее трупа обнаружена странгуляционная борозда, след механической
асфиксии, предположительно послужившей
причиной смерти. Остановку дыхания мог также вызвать мгновенный спазм сердца,
что и привело к необратимым
последствиям..."
Жуткие в своей обыденности строчки милицейского протокола. Протокола об
осмотре трупа, которым однажды стала
Дашенька Смольникова.
- Пожалуйста, пожалуйста, не надо. Успокойся... пожалуйста, - бормотал ктото
рядом, и теплые губы шевелились около
лица Германа. - Не надо, успокойся, не надо!
Кто-то сильно тряхнул его за плечи, и Герман почувствовал, как медленно
тает на лице и глазах изморозь почти
смертельного оцепенения, внезапно охватившего его.
Теперь он видел рядом испуганные серые глаза и смог кивнуть: все, мол, в
порядке. И все-таки понадобилось еще какое-то
время, прежде чем удалось справиться с судорогой, перехватившей горло, и
выдавить:
- Я в порядке.
- Можно нам уйти? - прошептала Альбина, поднимаясь и пытаясь приподнять
Германа. Он встал:
- Да, сейчас. Повернулся к Стольнику:
- Можно вопрос?
- Ну?
Глаза у него - как мутный лед. Он почуял... почуял что-то в поведении
Германа. Так матерый волк чует кровь еще прежде,
чем она пролилась.
- Этот, - мотнул головой в сторону Антона, однако не нашел подходящего
слова и просто повторил:
- Этот за что сидит, не знаешь?
Показалось или будто прошелестело, провеяло что-то в воздухе? Нет.
Антон еще ни о чем не подозревает, не догадывается, что его ждет.
Огрызнулся:
- А тебе какое дело?
- Да уж больно ты профессионально рассуждал об удушье. За версту видно
знатока.
- Неужели у нас еще один Удав объявился? - хмыкнул Стольник. - Да это
просто серпентарий какой-то. Слышь, Удав? Не
боишься конкуренции?
- Що це? - спокойно отозвался из коридора Удав. Нет, он, похоже, не боялся
конкуренции.
- Ну, колись, малолетка, за что срок тянешь, - сказал между тем Стольник. -
Порадуй нас с лепилой. Всегда приятно
полюбоваться на свершения молодого поколения!
Антон нервно облизнул губы и обменялся невообразимо быстрым взглядом с
Максом. Для Германа этот взгляд был то же
самое, как если бы Антон скомандовал дружку: "Работаем по схеме номер два!" -
или что-то в этом роде. Наверняка у них
были заготовлены приличные легенды на всякий случай, наверняка такие случаи уже
возникали, поэтому мальчики не
особенно встревожились. А зря... а зря!
- Ну, я... шлепнул нашего лейтенанта, - с должной развязностью бросил
наконец Антон. Даже с некоторой гордостью!
- Неужели мента? - вскинул брови Стольник, но тут же качнул головой:
- Хотя нет. О таком герое ого-го весть как разнеслась бы! Какого же
лейтенанта шлепнул ты, дитятко?
- Да самого обыкновенного, из части, где служил, - криво улыбнулся Антон и
зачастил:
- Сам не знаю, за что он меня невзлюбил. Доставал по-черному!
И в тот раз... Сменился, помню, с первого караула в десять вечера. Шесть
часов "под ремнем" был. Пришел в казарму,
только заснул, и сразу будят: вставай, мол, командир тебе снова приказал в
караул - бегом! Я портянки стал наматывать, левая
хорошо легла, а правая хуже, сапог очень жал.
- До чого Тут портянки? - подал голос Удав.
- Сразу видно, в армии ты не служил, - мрачно кивнул Антон. - Ты попробуй
походи, когда сапог жмет! Помню, четыре
часа утра было, когда я к дереву прислонился, сапог снял и начал портянку
перематывать. А тут, как черт с горы, наш
лейтенант из-за куста! Поставил меня по стойке "смирно" босой ногой в снег и
велел так стоять, покуда он дома чаю не
попьет. Я так и стоял, околел вусмерть. Вдруг со спины слышу шаги - он! И еще
командует: на месте - шагом марш! Тут я его
и срезал. Господи, ну зачем таким людям на свете жить? - Антон опустил голову.
- Ду-шев-но... - протянул Стольник. - А приятель - такой же зверь или
помягче норовом вышел?
Он повернулся к Максу, который истово шевелил губами, уже готовый
извергнуть свою порцию тщательно затверженной
лжи, однако у Германа кончилось терпение:
- Интересно, это вы сами в журнальчике каком-нибудь сию жалостливую историю
откопали или Хинган легенду
состряпал?
- Хинга-ан? А при чем тут Хинган? - Это Стольник.
- Что еще за Хинган? Не знаем мы никакого Хингана! - Это Антон с Максом в
два голоса, звенящих истерическими
нотками. Не ожидали, псы...
И еще какой-то звук, напоминающий короткое, потрясенное аханье, раздался
рядом с Германом. Покосился - Альбина.
Ладонь прижата к горлу, глаза огромные, испуганные, а в глазах такое...
Но Германа уже ничто не могло остановить. Стиснул руки за спиной, пытаясь
удержать остатки самоконтроля:
- Хинган здесь всего лишь при том, что в компании с ним эти двое в ноябре
позапрошлого года убили девочку по имени
Дашенька Смольникова. Ну а что с ней сделали перед смертью - пусть подскажет
воображение. Наверное, тогда эта тварь и
почерпнула столь глубокие знания об ощущениях человека, которого душат перед
смертью...
Но вдруг ломкое, обманчивое спокойствие разбилось вдребезги. Герман
метнулся к Антону, вцепился в его горло, стиснул,
рывком приподняв с матраса:
- Ну как? Ты кончаешь? Тебе хорошо? Ей даже семи лет еще не было, семи лет!
И согнулся дугой, захлебнулся почти невыносимой болью от сильнейшего удара
по почкам.
Герман упал. Подобрал колени к подбородку, пытаясь восстановить дыхание.
Альбина тотчас оказалась рядом, платком отирала его лицо, по которому
катился холодный пот. Проморгавшись, Герман
увидел слезы на ее глазах. И вдруг его, с новым приступом боли, пронзило
ощущение, что она знает...
- Вставай! - резкий окрик Стольника. - И впредь грабки не протягивай.
Ты здесь - такой же кандидат в покойники, как остальные. Подумаешь,
прокурор выискался. Что же еще про 117-ю"Ст. 117
УК предусматривает наказание за изнасилование." не прокричал? Здесь я хозяин,
понял? Я - и прокурор, и адвокат, и все
прочее. Так что помалкивай, если жить не надоело. А ты...
Он обернулся к Антону, и тот, мелко суча ногами, начал отъезжать по
матрасу, прижимаясь к стенке. Макса уже не было
видно: скользнул под кровать.
Однако Бирюк, повинуясь жесту Стольника, перевернул ее и выдернул Антона.
- Ну что, мальцы? Нет ничего тайного, что не стало бы явным, как принято
выражаться на вольной воле. Вы кому лапшу на
уши вешать задумали?
Давайте, колитесь: правда все то, что про вас лепило наплел, или нет?
Ответа не требовалось: достаточно было взглянуть на позеленевшее, резиновое
от страха лицо Антона. Макс вообще лежал,
сжавшись в комок...
И вдруг Антон завыл:
- Да мы сами, что ли? Мы, может, и не хотели! Нам сказали, денег дали, ну
и... А Хинган сам, что ли?..
Он подавился словами, когда на него упал взгляд Стольника:
- Афганец! Убери отсюда этих отморозков! Видеть не могу. Да не забудь
отрихтовать, чтоб знали, как врать законнику! -
крикнул тот. - Все! Вы автоматически переходите из разряда хозяев жизни в
разряд... совсем другой - противоположный.
Сейчас не до вас, повезло вам, сучарам, но как только выпулимся отсюда - можете
гузно подставлять. Наденем вам юбки!
Герман отвернулся.
Ну, вот и все. Опять же: кто может, пусть сделает лучше. Он не чувствовал
ни торжества, ни радости. Но, с другой стороны,
не было и того жуткого чувства ненависти к себе, которое и погнало его сюда
нынче утром... бросило прямо в ад. Да может ли
быть что-то хуже того ада, который он создал сам в душе своей?
Кое-как собравшись с силами, встал, подал руку Альбине:
- Пошли.
Она поднялась, быстрыми движениями смахивая слезы. Герман с трудом подавил
вспышку раздражения: ну, и о ком она
рыдает, интересно, кого оплакивает? Будущих "петухов" Антошу с Максиком? Или
все-таки... его? И откуда опять взялось это
ощущение, будто девушка знает что-то о нем, о Хингане?
Герман отмахнулся от этого проклятого имени, попытался загнать его в самые
дальние уголки подсознания, и это ему
почти удалось. Ненадолго, правда.
- Погоди, лепило, - позвал вдруг Стольник. - Куда собрался? Посидим,
поокаем.
Он похлопал по коечке, приглашая сесть" а когда Герман не выразил намерения
сделать это немедленно, рявкнул:
- Садись, ну!
Герман сел. Альбина - рядом. Прижалась, садясь, плечом, но не отстранилась
испуганно - так и сидела.
Стольник устроился напротив; сощурясь, вгляделся в лицо Германа.
- Ого, лепило, - пробормотал задумчиво. - Не ожидал я от тебя такой прыти.
Ты, оказывается, человек посвященный. Это
же надо, а? Я думал, тот паренек мелкашка какая-нибудь, вышиварь, да и, второй
под стать, этакие чинарик с чубариком, а тут
вон какие бездны преисподние отворяются! Но ты-то как проведал про такие
интимные подробности? В дела эти нос сунул?
На тебя что-то совсем даже не похоже. Тогда и вопрос ребром: откуда ты это
выведал? Китаев наш многорукий и
востроглазый перехватил "малявоч-ку", которая выводила этих двоих на чистую
водичку, и тебе сказал? Это уже теплее.
Однако при чем же все-таки тут Хинган? И вряд ли в той "малявочке" могли
оказаться такие душераздирающие подробности:
имя, возраст девчонки... Скорее всего и не было никакой "малявочки", так, Уксус
Помидорыч?
Герман молча смотрел мимо Стольника в стену.
- Не было, не было, - повторил тот задумчиво. - А если не было, вопрос
остается: откуда тебе известна эта история? А
главное - участие в ней Хингана?
Что-то я не слышал о его новой ходке. Зато слышал, что вот уже год Хинган
сгинул куда-то, и ни слуху о нем ни духу.
- Ну да, а он должен был тебе "малявочку" послать: так и так, Стольник,
сваливаю на Кипр или в Австралию, к примеру? -
попытался дерзить Герман:
- Обижаешь, лепило! - с ласковой укоризной взглянул на него Стольник. -
Хинган - фигура не простая. Когда такой ферзь
сваливает за бугор - это событие.
Кое-что другое я слышал: будто вышел Хинган однажды ночью в бассейне
купнуться - и пропал.
...Закладка в соц.сетях
