Жанр: Детектив
КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ
...ну коленом, стоял
Мольченко, готовый в любую минуту сломать ей шею. И это жуткое воспоминание, от
которого она просыпалась ночами с
криком, открыло двери, выпустило на свободу все чувства, о которых она и не
подозревала:
- И если бы ты сделал то, что они требовали, это было бы тоже ради меня. Ты
мужчина, ты думаешь о своей чести, все
понятно. Но ведь я... мне нельзя было бы жить, если бы они меня... Ты не
понимаешь, ты скажешь, что многие женщины это
испытали и живут, да, я сама знаю, что живут, но как? Иногда становится жить
невозможно. А если бы ты... это было бы
совсем другое. Совсем другое! Поэтому ты не должен так думать и не должен себя
ни в чем упрекать. Ты и так тяжелее всех
за это переживал, всем нам ничего, и даже Севастьянов поправляется, а ты... а
твое сердце... первый инфаркт, а тебе сколько?
Сколько?!
Она не соображала, что выкрикивает. Это была Уже истерика, и даже голову
наклонять не пришлось!
Альбина вцепилась в сиденье, пытаясь сдержать дрожь, которая колотила ее
немилосердно, и изнемогая от несбыточных
мечтаний о том, чтобы он как-нибудь утешил ее... обнял бы, что ли!
- Мне - тридцать три, - сказал вдруг Герман.
- Что? - всхлипнула Альбина.
- Мне тридцать три года. Ты ведь спрашивала, сколько мне лет? А тебе,
кстати?
- Двадцать пять... шесть... недавно исполнилось.
- О господи, - сказал он тихо, - да ведь ты совсем еще маленькая девочка...
Дробь ударов рассыпалась по стеклу, заставив Альбину подскочить.
Герман вздрогнул, обернулся. Какой-то высокий человек колотил в окошко
согнутым пальцем, вглядываясь сквозь
тонированные стекла, словно пытаясь увидеть, что происходит в машине.
Герман торопливо открыл дверцу:
- Спокойно, папа. Со мной все в порядке.
- Н-ну... - шумно выдохнул незнакомец, и у Альбины зашлось сердце от их
совершенно невероятного сходства. Перед ней
стоял Герман, каким он будет через двадцать лет: высоченный, статный,
умопомрачительно седой, с резким, хищным лицом,
которое было бы совершенно неотразимым вопреки всем морщинам, а может быть, даже
благодаря им, если бы не странная,
мертвенная неподвижность левой стороны лица. Да ведь это отец Германа!
- Ты тут уже четверть часа стоишь, не меньше! - яростно сказал старший
Налетов. - Я смотрел, смотрел из окна, потом
побежал вниз. Ужас, думаю, неужели опять прихватило?
- Забудь об этом, - приказал Герман, помогая Альбине выйти из машины. -
Вот, познакомьтесь.
- Так-так, - сказал Налетов, окидывая внимательным, ничего не упускающим
взором Альбину, и, конечно, замечая следы
слез на ее лице, и, конечно, ничем не выдавая, что он заметил... - Вот она,
значит, какая...
И вдруг, резко шагнув вперед, правой рукой обнял Альбину и притянул ее к
себе.
Какое счастье, что она как раз перед этим выплакала весь сегодняшний запас
слез! А завтрашний, надо полагать, еще не
подступил к глазам, поэтому она только вздыхала глубоко, уткнувшись в его худое
плечо, но, слава богу, не плакала.
- Папочка, - сказал Герман, - если ты намерен у меня эту девушку отбивать,
я тебя на дуэль вызову.
- И что? Попадешь в цель на тридцати шагах? - усмехнулся Налетов-старший и,
все так же приобнимая Альбину за плечи,
повел ее в подъезд.
- Вот маме скажу, что ты опять дверь не запираешь, - пригрозил Герман,
когда они вошли в квартиру. - Добегаешься!
- А мама, кстати, звонила, пока тебя не было.
- Да ну! - воскликнул Герман так весело, словно совсем не огорчился этому
несостоявшемуся разговору. - Ну и что? Я
вернулся с Дальнего Востока или еще нет?
- Завтра возвращаешься, - хихикнул отец.' - Я решил дать тебе еще денек
передышки. Готовь, главное, правдоподобную
легенду, потому что завтра и Лада будет звонить.
- Да ты что?! Значит, уже настолько лучше?
- Мама сказала - просто несравнимо с тем, что было. Алесан, говорит,
применил какие-то средства, совершенно
волшебные...
- Кажется, я знаю, какие это средства, - проворчал Герман.
Все это время Альбина стояла рядом с ними в огромной прихожей, заставленной
в основном книжными стеллажами, и
чувствовала себя совершенно неприкаянной. Вдобавок после недавних слез ее
ощутимо познабливало.
- Мерзнете? - повернулся к ней Налетов. - У нас всегда так, увы.
Квартира не из теплых, слишком большая, да еще и отопление отключают чуть
ли не в начале апреля. Тут общая котельная
с военным госпиталем, а с солдатиками, увы, не церемонятся. Как говорит мой сын,
тех, у кого температура высокая,
распределяют по палатам, чтобы их обогревать.
Альбина издала неуверенный смешок.
- Может, в комнату перейдем? - Налетов взял ее теплой рукой за испуганно
стиснутые пальцы. - Там теплее. И я все
относительно прибрал - как смог. Ничего, ничего! - добавил решительно. - Я
вполне прилично научился орудовать пылесосом
одной рукой. Вот только к чаю, жаль, все покупное, синтетическое. Жены моей нет,
она бы напекла таких блинов! Я тут
икорки купил - красной. Любите красную икру?
- Люблю, - кивнула Альбина, ужасаясь собственной наглости. - А блины я тоже
умею печь...
- Разумеется, - довольно сказал Налетов. - Я бы удивился, если бы вы не
клюнули на эту удочку. Печь блины для женщины
так же элементарно, как стараться нравиться мужчинам!
Через минуту Альбина стояла одна перед большим столом в просторной кухне и
думала, что вот и настал ее смертный час,
потому что блины она не пекла ни единого разу в жизни. И какая злая сила
потянула за язык?! Теперь останется только
голову в газовую духовку сунуть или все-таки испечь чего-нибудь блинообразного.
"Главное, чтобы сковородка была как
следует раскалена", - сказал кто-то наставительно в Альбининой голове. Она
узнала голос Валерии, и память мгновенно
воскресила один из их тихих вечерочков:
Альбина сидит, прижавшись спиной к горячей батарее, а ее подруга в алом
фартуке, безумно идущем к ее смуглому лицу и
пружинистым темно-рыжим локонам, совершает пассы уполовником поочередно над
миской с белой мучнистой жидкостью и
той самой раскаленной сковородкой. И Валерия никогда не упускала случая научить
Альбину "жить", а потому ее урок
должен сохраниться в памяти!
Господи, спаси и помоги... Итак: три стакана теплой воды, два яйца,
столовая ложка сахару и по половине чайной соли и
соды. Теперь все это размешать, сильно размешать - и туда шесть столовых,
полных, с горкой, ложек муки. Потом, когда
исчезнут малейшие комочки, добавить столовую ложку хорошего растительного масла
- непременно потом, иначе клейковина
склеится или произойдет еще что-то, столь же ужасное и непоправимое. Но что
может быть ужаснее получившейся белой,
рябоватой от масла жидкости? И что может из нее испечься?!
"А если в окно?" - привычно мелькнуло в голове, но Альбина стиснула зубы.
Отступленья нет, все - вперед, победа или
смерть!
Дальше поехали: половинку картофелины (очищенной!) насадить на вилку,
обмакнуть в масло, быстро смазать сковороду,
прихватить ее толстой рукавичкой и, вылив почти полный уполовник белого месива,
покачать сковородку, чтобы все
равномерно по ней разлилось.
Боже, как оно скворчит, шипит, пузырится и, кажется, мгновенно пригорает!
Нет, надо морально приготовиться к тому,
что первый блин всегда комом. Например, сковородка не успела накалиться. Или
муки много (мало). Или вообще судьба
такая...
О боже, пусть на Альбину сегодня вечером, когда она пойдет домой, наедет
трамвай или пусть ее опять возьмут в
заложницы, только бы у нее получились эти несчастные блины!
И они получились.
Как робот, с остановившимися глазами, Альбина снимала их со сковороды один
за другим и укладывала на большую
тарелку с розочками, смазывая сливочным маслом. Блины, первые в ее жизни блины
были обворожительны, прекрасны,
изумительны по аккуратности, и когда миска с тестом опустела, а на тарелке
поднялась внушительная румяная горка,
Альбина подумала, что она, пожалуй, не в меру расщедрилась насчет трамвая
сегодня вечером и тем более захвата
заложников. Совершенно непонятно, почему из печения блинов некоторые делают
такое выдающееся событие. Это же
элементарно, для женщины печь блины так же естественно, как нравиться мужчине!
Потом эти блины поедались: истово, с восторгом. Да уж, конечно, испытаешь
восторг, если сложить румяный круг
толстым треугольником, и намазать красной икрой из маленькой нарядной баночки, и
свернуть трубочкой... а потом еще
запить чаем с лимоном!
- С ума сойти, - сказал Налетов, облизываясь. - Вы не представляете, как я
тут изголодался в одиночестве. Такие только моя
бабушка пекла. Сейчас лопну! Умру!... - И он снова потянулся к тарелке. -
Альбина, солнце мое, а если я все-таки останусь
каким-то чудом жив к тому времени, как это блюдо опустеет, вы сможете с такой же
дивной легкостью испечь еще десятокдругой...
третий?
Сейчас Альбине было море по колено! Она смотрела на Налетова с обожанием, а
Германоткровенно хохотал, наблюдая за
ними обоими.
- Сынуля, - сказал Налетов, - ты не находишь, что такие блины можно есть
каждый день... всю оставшуюся жизнь?
- Папа, ты мои мысли прочел - серьезно сказал Герман.
Альбина уронила вилку.
Все! Теперь ей уж точно кусок в горло не полезет. А Герману бы только
смеяться над ней! О господи, и угораздило же ее
среди всех на свете людей выбрать... Как бы сбежать, пока она по-глупому не
залилась слезами счастья? Или хотя бы чем
отвлечь от себя внимание?
С тоской обвела глазами гостиную, в которой они пировали на краю несусветно
старинного стола с львиными лапами
вместо ножек, под расписной фарфоровой лампой, скользнула взглядом по стенам,
увешанным картинами и фотографиями в
красивых рамках, и воскликнула с интонациями утопающего, который хватается за
соломинку:
- О, я где-то видела это фото, совсем недавно! И тут же пожалела, что не
откусила себя сначала язык. На фото были
изображены два человека в белых халатах, низко надвинутых шапочках и марлевых
масках. Эти двое склонялись над чем-то,
лежащим на столе и тоже накрытым белым. Лиц было не разглядеть, но Альбина
тотчас узнала снимок, словно под ним была
знакомая надпись о том, что операцию проводят молодые, талантливые хирурги Nской
больницы города Горького Г. П.
Налетов и С. Е. Кавалеров.
- Неужели? - удивился Налетов, отставляя кружку с чаем. - Не ошибаетесь?
Это самое фото? А ведь это семейная реликвия,
можно сказать. Оно очень старое.
- Я его и видела в какой-то старой газете. Примерно сороковые годы, да?
- Пятьдесят второй, если быть точным.
- Ничего себе, реликвия! - буркнул Герман.
- А что? Реликвии не только о радости могут напоминать - о горе тоже.
Во всяком случае, отец мой, Григорий Петрович Налетов, а он был великий
человек, завещал мне никогда не расставаться с
этой фотографией. Она должна была постоянно напоминать, что врач - отнюдь не
божество, каким его склонен считать
счастливо исцеленный пациент. Врач, увы, тоже человек, который на пути к истине
- исцелению этого самого пациента -
может совершить множество трагических ошибок. И самая тяжелая - если, спасая
одного, он погубит другого.
- Ты никогда не говорил, что дед раскаивался... - вскинул брови Герман.
- Это для меня новость!
- Раскаивался - не то слово, - покачал головой его отец. - Ну как можно
раскаиваться в правильном, справедливом
поступке? Ведь неизвестно, сколько еще людей могло погибнуть! Но отец мой
говорил, что если бы он .мог предвидеть
последствия, то поступил бы иначе. Он просто все сказал бы Кавалерову и оставил
его один на один с собственной совестью и
пистолетом, в котором был последний патрон. Нет, он никогда не раскаивался в
том, что произошло с Семеном Евгеньевичем.
Но участь его семьи... это ужасно.
- Погодите-ка, - изумленно сказала Альбина. - Кавалеров? "Врач-убийца"?
Герман дико глянул на нее.
- Ого, - сказал Петр Григорьевич. - Да вы знаете о нашей семье куда больше,
чем мне казалось.
- Нет, нет, что вы, - ужаснулась Альбина своей бестактности. Правда что -
влезла, как слон в посудную лавку! - Просто так
называлась статья. Там были рядом две старые газеты, точнее, вырезки: одна с
фотографией, а другая со статьей...
- Интересное сочетание вырезок! А если не секрет, где они?
- Их выбросили, - заторопилась Альбина. - Они мне на глаза попались среди
всякого старья, предназначенного на выброс,
в одном доме.
Налетовы молча смотрели на нее, и Альбине казалось, будто они не верят ни
одному ее слову. Конечно, вранье всегда было
ее слабым местом. Но ведь не скажешь правды! Не скажешь: эти вырезки, возможно,
принадлежали моему отцу, зэку с
лесоповала...
Изможденная, жуткая маска Стольника с этим черным пауком, ползущим по шее к
уху, вдруг возникла перед глазами. И
словно в сердце ударило догадкой: тот человек, ее отец, - такой же, как
Стольник! Может быть, убийца. Насильник - уж во
всяком случае.
Она перехватила озабоченный взгляд Германа. Кивнула, успокаивая его и
пытаясь успокоиться сама.
- Вырезки в одном старом доме... - задумчиво повторил Налетов. - Скажите, а
фамилия хозяина была не... Да ну, глупости,
извините.
Альбина до боли сплела пальцы. А вдруг ее отец - один из оставшихся в живых
Кавалеровых? Нет, пожалуйста, не надо!
Пусть все это будет случайным совпадением! Ох, зачем она только увидела это фото
на стене, зачем прицепилась к нему?
Герман видит ее волнение - точно, видит. Он просто глаз с Альбины не сводит. В
другую минуту она радовалась бы этому, а
сейчас... О чем бы таком заговорить, о совершенно постороннем? И вдруг с ужасом
услышала собственный голос,
произносящий:
- А в чем там все-таки было дело - с этим врачом-убийцей? Я из статьи мало
что поняла...
- Тяжелый случай, - вздохнул Налетов.
Подошел к окну, прильнул к открытой форточке. Постоял так, обернулся:
- В ноябре 1952 года отец работал здесь, в Горьком, в областной хирургии.
Славился как восходящая звезда. К нему всякое
начальство в очередь записывалось, игнорируя свои номенклатурные больницы. И вот
как-то раз привезли жену начальника
местного НКВД с аппендицитом. Отец говорил, что она была неописуемой красавицей,
муж все ее капризы рабски исполнял -
ну и повез к знаменитому Налетову, раз она пожелала. Сразу на стол... Отец
оперировал, ассистентом был его старинный друг
Семен Кавалеров. Они и учились вместе, и воевали, вообще дружили, и жены,
дети... все такое... - Голос его дрогнул. -
Операция в общем-то рядовая, но отец делал ее сам: из уважения к опасному чину.
Никто не ждал беды, хотя отец потом сказал, что он немного тревожился: у
больной была небольшая температура,
очевидно, что-то воспалилось. Дали наркоз, разрезали... бах! - отросток гнойный,
как отец и предполагал. Ну, порадовались,
что вовремя захватили. И вдруг в разгар операции больная открывает глаза,
приходит в сознание, начинает жутко стонать... и
умирает от болевого шока.
Сердце не выдержало.
Пока хирурги размывались после операции, не представляя, как сообщить эту
весть мужу, - а прошу помнить, что такое
было НКВД в 52-м! - анестезиолог заперся в каком-то кабинетике и пустил себе
пулю в висок из наградного револьвера. Тут
мгновенно следствие наладилось, да недолго оно следовало: эфир оказался
разбавленным так, что один запах оставался, да и
того ненадолго хватало. Естественно, создалось впечатление, что во всем виноват
покойный анестезиолог... Припомнили: за
этот год не первый больной умер на столе. Но вот что странно: анестезиолог этот
работал только дважды. Наркотизаторы все
время менялись, как и прочая бригада, но, когда отец проанализировал все случаи
смертей, напоминающих гибель от шока,
выяснилось, что всегда присутствовала одна постоянная величина: или оперировал,
или ассистировал Кавалеров. Конечно,
отец решил: совпадение. И тут вдруг приходит к нему вдова того застрелившегося
анестезиолога и говорит, что муж ее не
виновен, что он на себя чужой грех принял, потому что его заставлял красть эфир
Кавалеров. Дескать, муж ее скрывал, что на
фронте был в окружении, ну, и одна ложь сплела целую паутину, из которой он уже
не мог выпутаться. В то время за это... А
Кавалеров откуда-то знал и шантажировал ее мужа, заставляя воровать для него
эфир и морфий. У него была своя клиентура
среди врачей, которые тайком промышляли, к примеру, абортами, наработанные
связи... Да это и не суть важно, куда он девал
наркотики, главное - результат. То есть отец был просто убит тем, что узнал. Он
считал это предательством всего, чему они с
Семеном Евгеньевичем служили, чему клялись. Ну и Предательством по отношению к
себе, конечно: ведь именно он делал
операцию жене того энкавэдэшника, именно под его ножом она умерла! Это была
угроза и его жизни! И в приливе вот такой
слепой ярости он и...
Налетов снова подошел к окну.
- Кавалерова арестовали той же ночью. Вместе с ним взяли жену и сына.
Кстати, выяснилось, что Маргарита Игоревна действительно помогала сбывать
краденые медикаменты, она тоже медичка
была. Сын... - Он махнул рукой. - Ладно.
Отец так переживал - смотреть больно было. Стыдился мне в глаза глядеть и,
помню, все время пытался объяснить маме,
что не мог, не мог поступить иначе.
Мне тогда двенадцать было, но до сих пор помню один случай: новогодняя
ночь, я вроде как спать должен, но просто лежу,
подремываю и слушаю, как из соседней комнаты до меня доносится голос
подвыпившего отца, который рассказывает маме
какую-то японскую сказку. Про то, как шел человек лунной ночью по дороге и вдруг
увидел девушку. Предложил проводить:
дескать, мало ли кто обидеть может.
Та молча посмотрела ему в глаза, провела ладонью по своему лицу - и оно
стало гладким, как яйцо. Демон! Бедняга
ополоумел от страха и бросился наутек. Долго мчался он, не разбирая дороги,
слыша за спиной дикий визг и хохот. Наконец
увидел костер у подножия горы, а вокруг - веселых и приветливых людей. Добежал
до огня, упал возле него, а отдышавшись,
начал умолять, чтобы его приняли в компанию, потому что в одиночку он и шагу
больше не сделает! "Конечно, мы тебе
поможем, - сказал один из сидевших у костра, - но скажи: чем ты так напуган?" И
человек начал рассказывать, как шел по
дороге, встретил девушку - и она провела ладонью по лицу... "Так, что ли?" -
спросил его собеседник, провел ладонью по
своему лицу - и оно стало гладким, как яйцо... Путник упал замертво.
Помню еще, отец тогда сказал: "Вдвойне страшно, когда оборотнем оказывается
тот, от кого ждут помощи, кто призван
спасать жизнь!"
Главное, что его никто ни в чем не винил, - со вздохом продолжал Петр
Григорьевич, опускаясь на диван. - Но он все
равно чувствовал себя очень тяжело. Особенно когда дошли слухи, что Маргарита
Игоревна умерла в заключении при родах...
она, оказывается, была беременная, когда ее арестовали. Ну, тут отец вообще...
Маме тоже очень тяжело было. Помню, как она
порвала еще девичье, школьное фото, где они, Лида Черникова и Рита Шарапова,
сфотографированы на выпускном балу. Они
дружили с детства, мама моя и жена Кавалерова. Вскоре мы в Москву переехали: тот
энкавэдэшник отца не забыл. Дача во
Внуково - его подарок, Герман знает. Отец этот дом всегда ненавидел и говорил,
что он принесет нам несчастье. Так оно и
вышло... Отец с радостью вернулся потом в Горький, но мне кажется, что до самой
смерти себя не простил: в основном за
того ребенка умершего да за дружка моего.
- А про него... про сына Кавалерова... вы потом что-нибудь слышали? -
спросила Альбина против собственной воли, опять
чувствуя взгляд Германа и боясь посмотреть ему в глаза: а вдруг все поймет?
Нет. Нечего понимать. Прежде всего она сама должна это усвоить: нечего!
Налетов-старший тоже смотрел задумчиво.
- Сам не знаю, - ответил наконец.
- Как это? - удивился Герман.
- Да так. Году в семьдесят первом был я в Москве в командировке. Рядом с
гостиницей, где я жил, находилась районная
библиотека. И вот иду как-то раз мимо, а на крыльцо выходит такой... бич, бомж,
не знаю, как и назвать. Словом, только что
из зоны, натурально! Я еще так насмешливо подумал: ну надо же, какая тяга к
знаниям, не успел освободиться, а уже в
библиотеку! И, конечно, сразу забыл о нем. Но минут через десять вспомнил, когда
оказался бок о бок с ним в переполненном
вагоне метро. Помню, я сначала обратил внимание на его руку. На среднем пальце
была татуировка: перстень в виде октаэдра.
Ободки белые, середина темная. Вроде бы, насколько мне было известно, это
означает: отбыл срок полностью. Поглядел на
него. Совсем молодой - едва за тридцать, как мне тогда. Он был невысокий такой.
Я смотрел сверху вниз, на его волосы - соль
с перцем, на характерный такой мысок надо лбом... и вдруг меня как будто кто-то
за сердце взял: да ведь это Никита
Кавалеров!
Я просто умер на месте... Потом кое-как нашел в себе силы протиснуться к
двери. Вышел на первой же станции, поехал на
вокзал на следующем поезде. Не мог... не мог заставить себя оставаться рядом с
ним. Хотя, может быть, это вовсе и не он
был. Да если и Никита - вроде что особенного? Однако никогда в жизни мне не было
так страшно! Разве что когда мы про
Дашеньку узнали - в том ноябре...
И впервые за этот вечер страшное, неизбывное, тщательно скрываемое горе
проглянуло на лице Налетова, мгновенно
состарив его.
Стало тихо.
Альбина прижала ладонь к губам. Так вот, значит, как его звали - отца... И
она, стало быть, Альбина Никитична, а вовсе не
Александровна, как записано в метрике? И не Богуславская она, а... Нет! Этого не
может быть!
- Этого не может быть... - эхом отозвался чей-то голос, и Альбина
растерянно уставилась на Германа. - Этого не может...
Ради бога! Как, ты сказал, его звали, Кавалерова?
- Семен, - удивленно сказал старший Налетов. - Семен Евгенье...
- Нет! Сына!
- Никита.
- Никита! Никита Семенович! И татуировка, татуировка!
Герман вскочил.
- Погоди, Гера, ты... ты не... - с тревогой пробормотал отец.
Герман замотал головой:
- В ноябре! Кавалеровых арестовали в ноябре! Никита Семенович... Рита
Шарапова... Шаранов, его фамилия Шаранов!
Татуировка на пальце... от звонка до звонка! Погодите, погодите! - выставил он
ладонь, пытаясь остановить отца и Альбину,
хотя они не говорили ни слова, а только смотрели с одинаково молящим, испуганным
выражением.
- В ноябре, ты понимаешь, отец? И Дашенька - в ноябре! Альбина!
Альбина!
Она бросилась к Герману, обняла, пытаясь успокоить. Как-то все равно было,
что отец и сын Налетовы подумают при этом.
Да им и не до того.
- Ты помнишь? - Герман уставился ей в лицо, но видел совсем другое. - Антон
сказал там, в медчасти: они и Хинган
сделали это не по своей воле. Им заплатили! Как же я мог забыть эти слова, как
мог?! И смерть Хингана... я думал, Миха.
Нет! Это Никита украл перстень у Хингана и убил его, а может быть, и Миху!
- Какой перстень? - шепнула Альбина, с неожиданной силой стискивая руку
Германа. Он поглядел более осмысленно. -
Золотой перстень с платиновой вставкой - ты о нем говоришь?
- Да. Но каким образом ты...
- Из-за этого перстня погибла моя тетя. В ту ночь, когда ты приходил за
Хинганом в больницу, он предложил перстень тете
Гале, чтобы та помогла ему скрыться. Боялся-то он тебя, но за ним на другой
вечер к нам пришли двое других: Вольт и
Наиль. Тетя Галя погибла, а я смогла убежать. Потом я видела этого Вольта на
кладбище, а могила Дашеньки была расчищена
от снега, и тамошний сторож сказал, что это мог сделать только он... - О
господи! - простонал Налетов. - Вы о чем?!
- Вольт! - Герман напряженно нахмурился. - Стольник говорил мне про какогото
мазевого каталу, извините, карточного
шулера, который... Вольт! Нет, ладно, это, наверное, чушь. Но Никита Шаранов!...
Он бросился из комнаты.
- Герман! Ты куда? - закричал отец, пытаясь подняться с дивана, не в силах
управиться с вдруг отяжелевшим телом.
Бросил отчаянный взгляд на Альбину.
Ее не надо было подгонять - полетела следом за Германом, и руки опять, уже
привычно, как во что-то принадлежащее ей
по праву, вцепились в его плечи:
- Герман, о господи, пожалуйста, ты куда?
- В Москву.
- Что-о? Но там же...
- Там он. Я его искал два года, а он все это время рядом был. Ну, все!
Схватил в охапку плащ, рванул дверь, побежал вниз. Но на площадке оглянулся
- и вдруг увидел Альбину, как она стоит с
дрожащими губами, ломает пальцы, смотрит на него...
Медленно пошел наверх. Стал рядом:
- Ну? Ты что?
- Не уходи.
- Я не ухожу, а уезжаю. Большая разница. А вот ты... не уходи, если можешь,
ладно? Дождись меня.
Я завтра вернусь. Или позвоню. Не оставляй отца, пожалуйста.
- Отца? - Альбина опустила голову. - Да, хорошо. Подожду, пока вернешься.
Герман вдруг надвинулся, обхватил, уткнулся лицом ей в макушку:
- Не уходи.
- Я же сказала.
- Да нет... Просто не уходи. Я тебе что скажу сейчас... ты меня
успокаивала, когда я брякнул, мол, неизвестно до чего дошел
бы там, в больничке, когда они требовали... - Перевел дыхание. - Вот, знаешь...
Не в них дело. Я этого сам хотел, понимаешь?
Ты понимаешь?
Она кивнула, нечаянно коснувшись губами его груди сквозь рубашку.
- А теперь, когда я сказал... тоже останешься? Она снова кивнула,
коснувшись губами его груди.
Герман посигналил перед воротами. Тут же спохватился, что мог бы и сам
открыть, но нет: это было необычно, не стоило
делать ничего такого, что могло бы до случая навести Кавалерова на подозрения
или как-то насторожить. Теперь нужно
приготовить оружие. Для пистолета еще в пору гонок за Хинганом был изготовлен в
джипе удобный тайничок: оружие-то у
Германа имелось, а вот разрешения на его ношение - увы, нет, поэтому он
предпочитал возить "макара" под сиденьем. Сейчас
положил во внутренний карман плаща. И, потрудившись как следует, развел лицевые
мускулы в подобии приветственной
улыбки: ворота распахнулись, Семеныч приветственно махал, отбегая со створкой.
Все это было чем-то похоже на его возвращение из Африки - полтора года
назад. Точно так же не знал совершенно, что его
ждет, так же с любопытством всматривался в лицо незнакомого человека, который
улыбался ему, откидывая со лба
растрепавшиеся седоватые волосы, открывая тот самый характерный мысок, резко
вдающийся в лоб.
"Инт
...Закладка в соц.сетях
