Жанр: Детектив
КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ
...ересно, когда меня нет, он носит перстень Хингана или прячет на всякий
случай?"
Никита семафорил уже обеими руками: проезжай, мол, скорее, ну что же ты? И
Герман в сотый, а может, тысячный раз за
эти четыре с половиной часа, пока мчался от Нижнего до Москвы, напомнил себе,
что у него осталось еще слишком много
вопросов, их необходимо задать и получить ответ, а не выхватывать прямо сразу
пистолет и не палить с порога.
А хотелось. Только этого и хотелось.
- Какими судьбами, Герман Петрович? - суетился Семеныч. - Вот уж верно, что
Налетов: взял да и налетел! А я не ждал.
Кстати, баньку недавно натопил.
Сразу пойдешь или сперва отужинать пожелаешь?
Он что-то непрестанно делал: запирал ворота, мельтешил в машине в поисках
вещей Германа... И тот вдруг вспомнил, что
Семеныч никогда не подавал ему руку - первый. А поскольку Герман в Африке
изрядно поотвык от этого европейского
обычая, то вообще часто забывал о рукопожатиях. И Никиту это, видимо, вполне
устраивало.
Герман с трудом сдерживал себя, чтобы не разглядывать врага в упор, то и
дело находя подтверждения изначальной,
патологической злобности и лютости этого человека, однако Никита Семенович
выглядел так же, как всегда: невзрачным
человеком среднего роста с морщинистым лицом - самым обыкновенным. Мимо такого
пройдешь - не заметишь. Всю дорогу
он думал: а если бы отец хоть раз появился во Внуково за то время, когда там
появился новый сторож, еще при Ладе и
Кирилле, смог бы он узнать друга своего детства? И что? Тогда всего этого
кошмара не было бы?
Один бог знает!
- Отлично, - сказал Герман, словно не замечая, что Семеныч уже гараж
открыл. Почему-то хотелось, чтобы джип оставался
во дворе - под рукой. - Банька - это отлично. Пройдешься по мне веничком?
- Да ты что, мне от банного духа худо, - не замедлил с ответом Семеныч.
Напрашивался вопрос: для кого же тогда вытоплена банька? Или вот так-таки
предчувствовал, что Герман приедет? Однако
пришлось сделать вид, что явная нелепица осталась незамеченной.
- Ладно, - сказал Герман миролюбиво. - Ну и в пень, как теперь принято
выражаться. Я, кстати, тоже не расположен
париться. Совсем забыл, что мне пока просто нельзя перегреваться. Я же только из
больницы.
Почудилось или и впрямь в этих темных глазах мелькнуло особенное, алчное
выражение? Никита знал, конечно... И,
очевидно, с нетерпением ждал, когда очередной Налетов получит свое. Потом начал
бы подбираться к отцу, матери, Ладе. При
мысли об этом У Германа закаменели скулы. А Семеныч - ничего, хорошо сыграл:
заохал, заахал, начал выспрашивать.
Герман вскользь пересказал предысторию своего инфаркта, впервые от души ему
порадовавшись: оказаться сейчас в жарко
натопленной баньке, во власти этого убийцы - нет, лучше не надо.
Вошли в дом. Герман мыл руки, наблюдая, как сноровисто Семеныч мечет на
стол еду и бутылки. Если исключить
возможность, что одна из них была отравлена заранее, вроде бы ничего не
подливалось и не подсыпалось. Да и куда спешить?
Ясно же, что Герман не намерен срываться ночью обратно в Нижний, можно дать
ему время отужинать, как в доброе
старое время.
Вот именно что срываться - намерен! И лучше не пить. Тем паче что есть
уважительная причина.
- Извини, - отодвинул рюмку. - Пока нельзя. Пока все удовольствия под
запретом.
Против воли промелькнуло вдруг воспоминание, что с ним сделалось, когда
Альбина прильнула, коснулась невзначай
губами его груди... не все запреты действовали! Но этому воспоминанию здесь не
было места, и Герман с сожалением
прогнал его.
Вообще он как-то странно себя чувствовал. Удивительно спокойно. Не частил
пульс, не била нетерпеливая дрожь. Пока
ехал - да, все это было, и как еще! А тут вдруг - словно захолодел. И голос не
дрогнул, когда внезапно спросил:
- О Михе ничего не слышно?
- Хватил! - Никита Семеныч выронил ложку. Герман только теперь обратил
внимание, что тот, оказывается, всегда ел
ложкой. Ясно, большую часть своей жизни Никита Кавалеров провел там, где вилок
не выдают. А от застарелой привычки
избавиться не просто.
- О Михе! Нашел кого вспоминать! Он-то о нас уж точно ни разу не вспомнил.
- Похоже на то.
Герман лениво похрустывал свежим огурцом: вот тут, кроме нитратов и прочих
пестицидов, уж точно ничего не
подмешано. А с ними он уж как-нибудь справится!
- Насчет того дела, с Кириллом... новости какие-нибудь были?
- Может, и были. - Никита лениво ел картошку. Раз так, Герману тоже можно.
Странно: несмотря ни на что, ему все
сильнее хотелось есть. - Да разве мне кто сообщит? Но что может быть нового?
Только Кирилл знает, что сделал и почему.
Герман кивнул, отводя глаза. А если не только? Ничего не известно, конечно,
однако присутствие Никиты в тот вечер у
Кирилла теперь не кажется простым совпадением!
- Выпьем за его память, - Никита Семенович проворно наполнил рюмки,
взглянул прямо, открыто. - Знаю, ты его не
любил, ну а мы тут больше года бок о бок прожили, пока Дашенька живая была. Горе
его сломило, беднягу. И то сказать - не
всякому такое по силам!
Эта садистская жалость палача к жертве чуть не. выбила из Германа всякое
самообладание. Но вспомнил, какими слезами
рыдал Никита, оплакивая Дашеньку, и снова ощутил в себе ни с чем не сравнимое,
восхитительное спокойствие близкого
торжества справедливости.
- Извини, пить не буду, - сказал, так же прямо и открыто глядя в
ненавистные глаза. - И отношение мое к Кириллу тут ни
при чем. Сейчас я бы даже за собственное здоровье не выпил. Нельзя, сказал же.
Как видишь, у каждого есть свои табу. Мне -
пить, тебе в баньку ходить. Почему, кстати, я забыл?
- Да какими-то лишаями покрываюсь, черт его знает, - застеснялся Никита
Семенович.
Герман хохотнул:
- Ой, извини, я вспомнил вдруг... Один типус в колонии, где я работал, - не
представляешь, чего я . там только не
навидался! - рассказывал дивную историю, почему человек может перестать в баню
ходить с компанией. Скажем, "петухам"
насильно делали на заднице татуировку: червонных тузов.
- Червонных тузов - это если каталу за мухлеж опускают или проигравшего -
за карточные долги. А вообще-то "петухов"
пчелками метят, насколько я знаю, - с сомнением покачал головой Никита
Семенович.
Герман глаз с него не сводил, вслушивался в каждую интонацию, но не уловил
ни малейшей заминки, ни смущения. Ну,
может быть, след, нечаянно данный Стольником, ложный. Но раскачать эту лодку
можно попробовать еще.
- Нет, я точно помню: именно тузы! Мне даже кличку этого мужика назвали.
Вернее, две: раньше он звался Замазкой, а
потом, когда вышел на волю, быстренько замаскировался. Однако фантазии не
хватило: новая кличка тоже из лексикона
шулеров. Вольт.
O-го... Волна резко толкнула снизу лодку, которую он "раскачал"; и Герман
схватился за борта, чтобы не опрокинуться.
Случайность? Или что-то другое вызвало этот молниеносный высверк в глазах
Никиты?
Нет, вдруг понял Герман, не случайность! Он попал в точку, подсказка
Альбины помогла! И, брякнув кличку Вольт,
Герман все равно что бросил Семенычу вызов.
Он почти физически ощутил, как отяжелел, сгустился между ними воздух.
Этот мгновенный выброс внезапной ненависти зацементировал пространство,
воздвиг между двумя сотрапезниками
невидимую баррикаду. Теперь, очевидно, должна была начаться перестрелка.
И Никита первым взвел курок.
- Вольт, значит? - уперся ладонями в стол. - И чего еще ты там наслушался,
в зоне?
Невинный вроде бы вопрос, но все, все мгновенно изменилось: поза, взгляд,
интонация! Напротив сидел совершенно
другой человек... и Герман вдруг вспомнил, что плащ с пистолетом во внутреннем
кармане он повесил на крючок возле
кухонной двери.
Далековато... Почувствовал себя голым, незащищенным. Но мгновение тревоги
сразу отошло. Ведь и Никита не вооружен.
А если честно, не хочется выбивать признания под дулом револьвера или вообще
палить с порога. Ненависть, привычная,
сроднившаяся с ним ненависть к убийце и мучителю Дашеньки, всей семьи была
сейчас обуздана рассказом отца. Да,
Кавалеров-старший сам был виновен в постигшей его каре, но сын-то его...
Нет. Герман еще не готов направлять на Никиту пистолет. Сначала - все
выяснить.
- Чего наслушался, говоришь? Много чего! На; - пример, узнал, что этот
Вольт охотился за перстнем Хингана. Хотя у него
и свой был - на пальце наколотый, вроде как у тебя.
Рука на столе конвульсивно сжалась в кулак, повернулась, пряча татуировку.
Ну да - при острой необходимости в баню и в
трусах можно сходить, а не станешь же перчатки все время носить!
- Не понял, - сказал Никита. - Какой перстень Хингана? Тот, с которым Миха
сбежал?
Ну и ну... Значит, еще далеко до взаимных откровений? Никита постепенно
овладевает собой. Странно. Ринулся прочь от
баррикады, окопался, затаился...
Почему? Ведь только что от него исходили волны откровенной радости: не надо
больше притворяться, таиться, можно,
наконец, открыто вцепиться в горло ненавистному Налетову. И вдруг такой откат.
Что он задумал? А может быть... может
быть, все, что было выяснено пять часов назад в Нижнем Новгороде, не более чем
домыслы, цепь случайных совпадений, а на
самом-то деле не существует человека, которому На-летовы обязаны своей страшной
бедой? И случившееся с Дашенькой -
чье-то преступление, но не месть... давняя, застарелая, но не потерявшая своей
остроты месть!
Что делать? Принять условия игры? Или, наоборот, раскрыться для удара,
спровоцировать Никиту?
- Давай вали все на мертвого, - буркнул Герман, утыкаясь в огурецспаситель.
- Миха сбежал! Ты его видел - беглого?
- А ты его видел - мертвого? - последовал спокойный ответ.
Герман стиснул кулаки, остро, как боль, ощутив свою полнейшую
беспомощность. Уж, казалось бы, пока ехал, мог бы
подготовиться к этому разговору. Но... не смог. Вместо того чтобы выковать
цепочку каверзных вопросов, которая в конце
концов оплела бы врага, он метался мыслями от сомнений к нарастающей
убежденности; от Альбины к рассказу отца; потом
к дорожной инспекции, встреча с которой при его скорости движения была бы очень
нежелательна; к тайному, даже от себя
скрываемому опасению, не подведет ли сердце; с попытками увязать торопливую
информацию Альбины с тем, что уже знал
сам... Да мало ли что лезло в голову! И он упрекал, непрестанно упрекал себя за
то, что так стремительно сорвался места, когда
надо было хорошенько выспросить Альбину, сопоставить факты, расположить их
последовательно, проанализировать...
Нет, ринулся очертя голову. Оказалось, что он не аналитик, совсем нет. Он
исполнитель! Просто мститель-убийца, если
угодно. Для него мучительна изощренная игра умов, столкновения самообладании,
это нравственное запихивание иголок под
ногти. Он не умеет долго блефовать. Это удел карточных шулеров!
Зачем врать, если он и так всe знает - и, главное, Никита не может не чуять
этой своим отнюдь не притупившимся нюхом
опытного убийцы!
Глупо. Кавалеров никогда ничего не выдаст невзначай - именно потому, что
слишком опытен. Егo не спровоцировать:
такие дешевки возможны только в детективах, когда после одного неосторожно
сказанного слова преступник вдруг начинает
рассыпаться на части, словно полено от удара колуном. Все эти хвастливые
исповеди злодеев перед лицом жертвы - не более
чем литературные натяжки. Заставить говорить может только страх. Поэтому хватит
строить из себя Порфирия Петровича,
допрашивающего Родиона Раскольникова. Все, что хочет Герман услышать, Никита
скажет ему именно под дулом
револьвера. С этого все-таки и надо было начинать! Хотя еще не поздно.
- Я сейчас, - озабоченно сказал Герман. - Забыл тут кое-что в плаще.
Отвернулся от стола - и замер от вопроса:
- Не это?
Медленно оглянулся через плечо, заранее зная, что увидит. Хватило все же
ума не бросаться заячьим прыжком к плащу, не
ощупывать карманы с лихорадочной надеждой, не позориться перед врагом!
В руках Никиты его "Макаров". Его, точно. Но каким образом, интересно
знать?.. Да все тем же, наверное, привычным
Вольту: ловкость рук, и никакого мошенства!
- Сиди, сучонок.
Легкое движение ствола подтвердило бесспорность приглашения. Герман
повиновался.
- Тебя Миха поначалу сучонком звал. O-очень мне понравилось! От него и я
набрался.
Герман не без усилия отвел взгляд от черной одноглазой смерти. Сразу стало
легче. Даже смог проронить:
- К чему все это? Что, поболтать решил?
- Ага! - свободно тряхнул головой Кавалеров. - Намолчался, знаешь ли!
Ты и представить не можешь, как долго я ждал такой минуты: ты сидишь, я -
напротив, держу тебя на мушке и все
рассказываю, все...
Итак, желание палача исповедоваться перед жертвой - отнюдь не литературная
натяжка, как выяснилось! А еще
выяснилось, что Кавалеров - мазохист из мазохистов: ведь возможностей взять
Германа на мушку и так далее у него было как
минимум пятьсот - за полтора-то года! Нет, ему нравилась эта игра, он с
удовольствием тянул бы ее и дальше, нанося
Налетовым новые и новые кровавые раны. А сегодня внезапно понял, что Герман
больше не принимает правил этой игры. Но,
что касается кровавых ран, он все-таки сможет их нанести - если сейчас
пристрелит Германа.
Но ведь не пристрелил же пока! И чутье подсказывает: еще какое-то время
удастся пожить. Главное - не пропустить этого
движения пальца на курке... медленного, скользящего, последнего Это что же,
значит, сидеть, не отрывая глаз от рук
Кавалерова? Считая оставшиеся секунды жизни?
И этот отсчет будет отражаться в нервном тике на его лице, и убийца будет
это видеть и наслаждаться? Нет. Нет.
Герман вскинул глаза:
- Миху все-таки ты убил? И Хингана? Из-за перстня, что ли?
- Совершенно так. Реликвия семейная. Родительское наследство. Но вряд ли ты
способен оценить мои чувства.
Герман прищурился. Человек, сидевший напротив, снова изменился! Никогда
прежде не слышал Герман у
незамысловатого Семеныча этих сдержанных интонаций и такого подбора слов, не
видел ровного разворота плеч, выражения
лица. Нет, даже не превосходство... равенство! Вот слово. Теперь они были равны
- но не как два убийцы, два мстителя. Равны
происхождением, несбывшимися надеждами, прошлым и будущим. Никита Кавалеров
перестал быть просто Семе-нычем.
- Кстати, - добавил Кавалеров тоном дуэлянта, похваляющегося очередной
победой, - Кирилл - тоже мой.
- Ки-рилл? - Герман запнулся. - Брось! Он же сам, после того, как эту
машину...
- За рулем сидел я. Было нетрудно убедить Кирилла позабавиться, гоняясь за
этими двумя шлюхами. Шлюхи, как бы не
так! Эти бабы шпионили за ним. Я их раньше видел, вот в чем дело. А одна из них
видела меня. Тогда из рук ушла - не
повезло. Тетка ее подохла, а она сбежала. И вдруг вижу ее у Кирилла. Меня она
вроде бы не узнала, но рисковать не стоило.
Жаль, до сих пор не знаю, которая погибла. Одна-то мерзавка выжила. Ну ничего,
доберусь до нее когда-нибудь...
Герман тупо смотрел на курок, не заботясь, что подумает сейчас Кавалеров,
сочтет трусом или нет. Рассказ Альбины
вспыхнул в памяти. Тетка погибла... И Кавалеров говорит о том же. Значит, в той
машине была Альбина?!
Странная, страшная, почти мистическая связь их жизней поразила Германа. Как
диковинно водит их судьба - совсем
рядом, но как бы параллельными тропками. И вот наконец-то они пересеклись...
Вскинул голову.
- А без Кирилла в этом деле нельзя было обойтись? Ты же и так его
фактически прикончил. Зачем добивать?
Кавалеров поскреб пистолетом по столу, разводя руками.
- Да как-то ничего в голову больше не пришло, - сказал почти извиняющимся
тоном. - Надо было непременно от тех баб
избавиться. Хотя Кирилл, ты, конечно, не поверишь, мне даже нравился. Он был
совершенно безвреден.
Только ты мог высмотреть в нем врага, а ведь это было nontfbe ничтожество!
- Да, теперь видно, что он тебе и впрямь нравился, - кивнул Герман. - Тебе
и Лада небось нравилась, и...
Он не успел назвать имени - Кавалеров вскинул руку в запретном жесте.
- Нет. Это другое. Они - Налетовы. Их я мог только... - И вдруг прервал
себя улыбкой, полной предвкушения огромного
удовольствия:
- О да, ведь ты еще ничего не знаешь! Почему все это произошло - не знаешь!
Ты еще не представляешь, кто держит тебя
на мушке!
Честное слово, Герман на миг почувствовал что-то вроде неловкости из-за
того, что вынужден лишить его удовольствия
назвать себя!
- Увы, извини, если огорчу тебя, но я все знаю. Меня держит на мушке Никита
Семенович Кавалеров, сын хирурга Семена
Евгеньевича Кавалерова - того самого, у которого больные на столе умирали от
болевого шока...
Кавалеров замер. Потом улыбка медленно слиняла с лица. Впалые щеки сильнее
втянулись, резче обозначились
провалившиеся подглазья.
Череп! Маска смерти!
- Петь-ка? - выдохнул он. - Петька, значит, свел концы с концами?
Н-ну... Раз ты все знаешь, тогда о чем еще говорить? Тогда - разговор
окончен!
Он вскинул пистолет. Пуля свистнула над головой Германа, который за
полсекунды до выстрела резко откинулся назад,
падая вместе со стулом, толчком согнутых ног опрокидывая противника,
перекатываясь по полу и вновь оказываясь на ногах.
Он вылетел из кухни, но захлопнуть дверь не успел - новый выстрел заставил
шарахнуться в сторону. Бежать через холл к
двери? Нет, слишком долго.
И ему вовсе не улыбалось сделаться движущейся мишенью для Кавалерова,
этаким зайчиком-побегайчиком! Ему нужно
было оружие - чтобы ответить убийце, чтобы убить убийцу!
Вцепился в перила и, сильно забрасывая тело на ступени, в несколько прыжков
заскочил на второй этаж. Пуля грохнула в
балясину, пошла рикошетом, но Герман уже проскочил в дверь дедова кабинета,
служившего гостиной. Толкнул задвижку в
петлю. Огляделся и, не переводя дыхания, кинулся к дивану, над которым висела
"тулка". Больше никто в семье охотой не
увлекался, ружье провисело здесь без малого тридцать лет. "Тулка" - и
наполненный патронташ.
Распихал патроны по карманам, два вогнал в стволы, взвел оба курка.
Обернулся к двери, удивленный, что никто в нее не ломится, не решетит
выстрелами.
Минута передышки затянулась. Что-то не так. Вряд ли Кавалеров ищет его по
другим комнатам - не так он глуп, чтобы не
догадаться, куда прежде всего ринется Герман. Значит, затаился в коридоре.
Герман по стенке добрался до двери, стал сбоку, в мертвой зоне.
Что, будем стоять - кто кого переупрямит?
Ожидание затягивалось.
Странно... Герман растерянно скользнул взглядом по комнате. Лунный свет
очертил на полу красивую, удивительно
четкую тень резного столбика - одного из тех, на котором держался навес балкона.
Вот оно что! За дверью такая тишина, потому что Кавалеров и не думал его
там стеречь. Зачем рисковать нарваться на
дуплет картечью в упор? Мало не покажется! Нет, Кавалеров умнее. Он притаился
под балконом - ждет, когда Герман решит,
что перехитрил противника, и начнет спускаться со второго этажа по надежным,
будто веревочные лестницы, плетям дикого
винограда, за сорок пять лет существования внуковской дачи сплошь обвившим
фасад. И вот здесь-то, на стене, Герман
словит свою пулю...
Нет, не словит.
Рывком отшвырнув задвижку, он вылетел в коридор, выставив ружье, ощущая на
спине струйки ледяного пота. Хоть почти
и не сомневался, что Никита стережет его на улице, а все-таки...
Сделал два невесомых прыжка по коридору, перевел дыхание - и остолбенел,
когда ноздри уловили вдруг запах дыма!
И все-таки хватило ума не нестись сломя голову к лестнице, не свешиваться
безрассудно в пролет. Крался по стенке...
замер. Издали видно, что на первом этаже полыхает вовсю.
Что могло случиться? Если загорелось в кухне, не могло так быстро разойтись
по холлу, проползти по ковровой дорожке на
второй этаж. Ответ только один: поджог.
Герман вспомнил: из кухни есть выход вниз, в гараж, а там всегда стояли
запасные канистры. Дело минуты облить все
бензином и еще секунды - бросить спичку.
Конечно, Кавалерова нет внизу: не самоубийца же он. Во-первых, может
грохнуть газ, а во-вторых, дом такой старый и
вещи в нем все старые - замечательное топливо! То-то пламя трещит так громко,
алчно, словно чавкает, давясь обильной
пищей.
Герман отпрянул - столб жара взметнулся снизу. Проскочил по коридору
обратно в кабинет, рванул заклеенную на зиму
балконную дверь - и замер.
Что же он делает, идиот? Или решил-таки словить ту самую пулю? Вот сейчасто
уж наверняка Кавалеров выцеливает его
из темноты!
Нет. Герман не станет слишком легкой добычей. Он уже сегодня показал
Кавалерову, что умеет принимать внезапные
решения, совершать непредсказуемые поступки. Надо продолжать в том же духе.
Только скорей, скорей, а то уже совсем
нечем дышать. Кто бы мог подумать, что дома горят вот так мгновенно, факелами!
Прикрывая лицо рукавом, опять пробежал через коридор.
Кавалеров все-таки не о трех головах, не о двух туловищах! Если он стережет
под балконом, откуда спуститься удобнее
всего, значит, с другой стороны его нет. Хотя бы потому, что там отвесная стена,
слезть по которой не так-то просто.
Герман вбежал в какую-то комнату. Совсем темно, только едва-едва
поблескивает зеркало шкафа. Чья-то фигура
мелькнула вдали. Он шарахнулся от призрака, но это было всего лишь собственное
отражение. Герман приостановился, не
совсем понимая, где находится, отводя взглядом темные очертания мебели, белое
покрывало на маленькой кровати,
нагромождение каких-то коробок в углу.
Дашенькина комната! Коробки - это его подарки племяннице. Их занес сюда
Семеныч, а сам Герман ни разу не был здесь,
так и не нашел сил зайти. И теперь стоял, растерянно вглядываясь в светлые пятна
кукольных лиц, безмятежно смотревших
на него со всех сторон.
На ощупь взял какую-то игрушку. Это был медвежонок, такой мягкий, мохнатый
и пыльный, что Герману почудилось,
будто пальцы его погрузились во прах.
Отдернул руку - и щепоть спасительного троеперстия сама собой взлетела ко
лбу, медленно начертала зыбкий крест.
- Ныне отпущаеши... - пробормотал он, не понимая, что шепчет, не слыша
себя. - Ныне отпущаеши...
Что-то громко затрещало за дверью, и ее контуры налились ярким оранжевым
свечением.
Огонь уже рядом! Герман сам себя загнал в ловушку, и теперь ему не остается
третьего пути: либо погибнет в этом
огненном аду, либо найдет из него дорогу.
Очевидно, Кавалеров не додумался открутить кран газового баллона. А то
давно бы...
Дым валил изо всех щелей, и уже не темнота мешала что-то разглядеть, а эта
волокнистая муть, которая щипала глаза,
забивала легкие.
На последнем пределе дыхания Герман рванулся к окну, дернул створки.
Воздух теплой апрельской ночи показался ледяным по сравнению с жаром,
который наполнял дом.
За спиною загудело, завыло. Герман оглянулся. Клочья пламени,взбодренного
притоком кислорода, лезли под дверь, но
она еще держалась... еще подержится - несколько секунд.
Сорвал штору, привязал к ней ружье и-опустил вниз, замотал вокруг ручки
окна. Не хотелось бы повредить "тулку" в
прыжке - придется ведь прыгать.
Или быстро связать шторы, простыни, чтобы слезть по ним?
Оглянулся на кровать - и почувствовал себя так, словно готов разорить
могилу.
Порыв дикой, ни с чем не сравнимой ярости подбросил его на подоконник.
Не дождется Кавалеров, что он осквернит смертный покой этой комнаты, а
потом будет висеть на стене, как муха,
прилипшая к паутинке! Кстати, если враг уже сообразил, почему никто не
спускается с балкона, он затаился где-то здесь, и в
любую минуту из темноты может прилететь пуля. Ну что ж, будем уповать на то, что
она - дура!
Герман собрался в комок и сильно оттолкнулся вперед, невольно распрямляясь
в прыжке и пытаясь сгруппироваться
вновь. На все про все была секунда... Он ощутил, как неожиданно плотен воздух, -
а вслед за тем ударился ногами в уже
размякшую землю пышной, высокой клумбы. Удар на мгновение оглушил, Герман упал
на бок, мысленно ощупывая себя,
проверяя, цел ли.
Тотчас вскочил, ринулся к стене, подпрыгнул - сорвал штору, отвязал ружье.
Похлопал себя по карманам - слава богу,
патроны не высыпались. Жаль, что нельзя наполнить ими ствол, как обойму. А в
"макарове" еще шесть патронов, потому что
хотя обойма на семь, восьмой был в стволе, а стрелял Кавалеров дважды.
Герман нечаянно коснулся стены и отпрянул. Огонь рвался сквозь пазы. На
этой стороне внизу не было окон, поэтому не
свищет пламя. А с фасада, наверное... Эх ты, да ведь кто-то из соседей может
под-суетиться, вызвать пожарных. Ну, тут
можно не беспокоиться, не приедут раньше чем через час, а вот если кому-нибудь
взбредет прибежать тушить...
И вдруг обожгло догадкой: а если Кавалеров вовсе не подкарауливает где-то в
темноте? Если пожар - всего лишь "дымовая
завеса" для его бегства?
Вскочил в джип - и давным-давно был таков, и снова Герман с семьей окажутся
в опасности, снова не будут знать, откуда в
любую минуту может прилететь смерть, как шальная пуля...
Выстрел!
Герман упал, перекатился, прыжками рванул к забору, под защиту колючих
зарослей малины. Вломился в них и побежал,
огибая дом.
Главное, Кавалеров не сбежал! Пусть стреляет - значит, он еще здесь.
Кстати, у Германа ведь тоже есть из чего стрелять, он что, забыл?
Приостановившись, ударил в темноту дуплетом, ринулся дальше.
Нет, глупо, Кавалеров далеко, не попасть. Хотя дробь... Бог ее знает, как
далеко она летит, утка ведь вон где...
Прогнал эту утку, невесть откуда и зачем залетевшую в мысли, вывалился из
малинника за дровяной сарай,
приостановился, утирая пот со лба.
Светло как днем и жарко, будто в преисподней. Джип стоит у самых ворот,
пока в безопасности, но если рухнет дом...
Пламя клочьями летит из окон, ползет по виноградным плетям сотнями саламандр.
Огонь, огонь! Дом погиб. Задержись
Герман еще на минуту, был бы похоронен в пылающей могиле. А теперь там погребены
только Дашенька, Кирилл, Ми-ха...
вместе с Хинганом.
Но Герман еще жив! И жив его враг. Одно хорошо: теперь Кавалеров не
подкрадется незаметно. А Германа защищает
крошечный клочок тени.
Торопливо перезарядил "тулку". Вовремя! Из-за угла, прикрывая лицо,
вылетела темная фигура, огляделась, пока еще
ничего не видя.
Надо с
Закладка в соц.сетях
