Жанр: Детектив
КОШМАР ВО СНЕ И НАЯВУ
...рсту бы обходил... Так ведь то - нормальный!
Водитель не обманул: довольно скоро автомобиль вновь выбрался на шоссе и
влился в мелькающий огнями поток.
Альбина откинулась на спинку сиденья и неприметно огляделась, только сейчас
осознав, что "машина сестры" - весьма
презентабельное сооружение. Она, конечно, не разобрала, какую марку взяла на
абордаж, однако поймала что-то очень-оченьочень!
Прогонис-тая такая тачка, просторная. Всякие хорошенькие штучки на
приборной доске. Рядом с водителем, возле
ручного тормоза, лежит сотовый телефон. Ото! Ну ясно, почему он так
снисходительно отказался от денег.
Человек не бедный. Бедные на таких машинах не ездят. Главное, здесь
совершенно не пахнет бензином, не чувствуется той
специфической автомобильной духоты, от которой Альбину мгновенно начинает
мутить. Она так устала, пока ехала на такси с
Валерией! "Волга" - это вообще гибель для человека, у которого не в порядке
вестибулярный аппарат. Хуже могут быть
только "Жигули". "Нива" Валерии получше, но она сегодня стала на прикол:
бензонасос потек.
Так, они едут уже больше получаса. Кажется, скоро финиш. Самое время
вернуться к размышлениям: что делать с
добычей, если она все-таки еще ждет охотника?
Альбину вдруг взяла тоска: ну что она сможет сделать, в самом-то деле!
"И не надо ничего делать! - вспыхнула догадка. - Увижу его - сразу позвоню
в милицию, в наше отделение. Хотя... номерто
в записной книжке, а книжка в сумке, а сумку я не взяла. Ну, просто наберу
ноль два. Скажу, что этот транс - ценный
свидетель по делу о двух убийствах. А может быть, и вообще преступник.
Они должны, должны будут приехать и забрать его!"
Не хотелось даже думать, что будет, если в милиции сочтут, что ничего ей не
должны.
Автомобиль мягко подрулил к тротуару. Водитель выключил зажигание, сунул
ключ в карман.
- Приехали. Вам ведь сюда надо было?
- Если это Сухаревка, то да, - неуверенно озираясь, пробормотала Альбина:
на Сухаревке она была раз или два, и то сто лет
назад.
- Сухаревка, не сомневайтесь, - кивнул водитель. - Так что счастливо!
Альбина спохватилась: чего ж это она все сидит да сидит? Неуклюже зашарила
по дверце, чувствуя его насмешливый
взгляд, неуклюже выползла на обочину, слишком сильно (от робости, так сказать,
запинаясь) стукнув дверцей, и ринулась
поскорее прочь, пока он не рявкнул вслед чего-нибудь вроде: "У себя дома в
уборной так дверью шарахай!" - и не разрушил
иллюзий Альбины, что вот же, бывают все-таки на свете мужчины, которых можно не
бояться, а даже наоборот...
Когда она поняла, что ее иллюзии останутся при ней, то немного
приободрилась и, спрятавшись за газетный киоск и кусая
снег из горсти (ужасно хотелось пить!), начала применяться к местности.
Местность на первый взгляд выглядела не больно-то оживленно. Конечно,
светились витрины "мини-супермаркетов", во
множестве облепивших пятачок, и, совсем как где-нибудь в Париже (Альбина видела
фото в альбоме у Валерии), возле
цветочной лавочки пестрело в белых пластмассовых вазах великое множество
букетов, выставленных прямо на тротуар, под
белый, мелкий, люрексово поблескивающий снежок. Несколько насупленных качков
сновало туда-сюда с озабоченным видом.
Но это совершенно обычная картина жизни. А где же эти, как бы половчее
выразиться, жрицы любви? Альбина думала, что
окажется среди множества песцовых шуб, лениво фланирующих туда-сюда... Подходит
девица к приглянувшемуся мужчине,
распахивает песец - а под ним сплошной... ничего, словом.
Женщин - или особ женского пола - вообще не видно, кроме самой Альбины.
Вдоль тротуара вытянулась вереница роскошных авто. Около каждого
переминается великолепно прикинутый молодой
человек и так и стрижет глазом проходящих!
Иногда делает шаг навстречу, что-то шепчет. Если прохожий идет своей
дорогой, с достоинством отступает. Если тот
замедляет шаги - разговор продолжается, а потом прохожего препровождают к одной
из машин. Распахивается дверца,
прохожий вглядывается и, как правило, усаживается на заднее сиденье, после чего
машина уезжает. Впрочем, чаще бывало
по-другому: из предложенного авто выбирается девушка и уходит вместе с прохожим
либо садится в его машину.
Она задумчиво оглядела молодых людей - и чуть ли не всплеснула руками.
Это сутенеры! Так вот они какие!
Кстати, ей только на первый взгляд показалось, что на Сухаревке так уж
пусто, В очередь, конечно, желающие оттянуться
не выстраивались, однако жизнь била неслабеньким ключом! Иногда вспыхивали даже
конфликты. К примеру, мужчина в
длинном темном пальто и огромной, похожей на сугроб белой шапке выжидательно
приостановился - и тотчас к нему со всех
сторон понабежали предупредительные мальчики. Последовал проход по машинам,
потом переговоры, принимавшие все
более оживленный характер. А кончилось все просто неприлично: сутенеры
разочарованно разошлись, причем один довольно
громко крикнул несостоявшемуся клиенту:
- Тебе, мужик, к эскортницам надо! А еще лучше - иди вон за ларьками бомжих
снимай, с твоим-то бюджетом!
Человек в белой шапке, пригибаясь от стыда, торопливо ушел.
"Видимо, тут дорого, - поняла Альбина. - Не для всех!"
Она всмотрелась в темноту, нервно кусая комок свежего снега. А если
"Дашенька" где-то за ларьками стоит?
Она свернула за угол магазинчика, витрины которого были увешаны гроздьями
колбас, сосисок и сарделек, и тут же за
углом мелькнула чья-то фигура.
Альбина приостановилась. В этот миг фигура прошла перед скупо освещенным
окном. Мелькнул бок оливково-зеленой
куртки, показавшейся чем-то знакомой.
Стоп, да ведь это ее великодушный водитель! Идет к задней двери
магазинчика. Понятно, какой-нибудь инкассатор -
приехал за выручкой, наверное.
Однако мужчина в куртке не поднялся на крыльцо, а, наоборот, наклонился,
пошарил под ним и с усилием распрямился,
пытаясь поднять что-то тяжелое... человека, который сидел на стылой земле,
привалившись к стенке.
Альбина умиленно покачала головой. Чтобы господин, разъезжающий на такой-то
машине, этак прикинутый, позаботился
поднять замерзающего бомжа?!
Точнее, бомжиху.
В морозном тусклом полусвете мелькнула крепкая фигура, в которой женского
было только обтягивающая юбчонка
гораздо выше колен да коротенькая субтильная курточка. Крупная, коротко
остриженная голова, грубые черты, неуклюжие
ноги...
Альбина ахнула. Это оно, то существо, которое она ищет! И, не дав себе
труда подумать, выкрикнула во весь голос:
- Дашенька!
Крик сорвался с губ морозным облачком и был унесен ветром, однако, похоже,
его успели услышать и нелепо наряженное
существо, и знакомый "водитель". Во всяком случае, оба они вздрогнули, замерли и
завертели головами, как бы пытаясь
понять, откуда донесся крик. "Водитель" даже сделал шаг в сторону Альбины, как
вдруг...
Человек в юбке длинно, мучительно застонал, хватаясь за грудь, словно
названное Альбиной имя ударило его в самое
сердце. Но этот приступ слабости длился недолго. Уже через миг незнакомец
распрямился и ринулся к "водителю" с хриплым
криком:
- Вот ты где! Теперь не уйдешь!
Тот сделал попытку увернуться, однако поскользнулся и грохнулся во весь
рост навзничь.
Удар, видимо, был очень силен: несколько мгновений "водитель" шевельнуться
не мог, и человек в женСКОЙ одежде
навалился на него сверху, схватил за волосы и начал бить головой об лед,
приговаривая:
- Молчи! Молчи, сволочь! Молчи!
Да, похоже, ему и впрямь было важно, чтобы противник не мог издать ни
звука, потому что одной рукой он зажимал ему
рот, а другой пытался ударить посильнее. В результате он мешал сам себе, так что
избиваемому удалось как-то ослаблять
удары. "Водитель" даже пытался отбиваться, однако сладить с навалившимся на него
более тяжелым и вдобавок взбешенным
человеком было невозможно.
"Господи, убьет же! Убьет до смерти!" - мелькнуло в голове Альбины.
Все это время она стояла, прижав руки ко рту, и с ужасом наблюдала картину
избиения. Самым страшным, конечно, было
то, что эта слепая, неконтролируемая ярость вырвалась наружу от одного ее слова
- невинного слова, ласкового имени!
Странно? Да что ж тут странного! Нечто подобное она уже наблюдала - в
больнице. Но в тот раз раненая женщина была
придавлена болью, слабостью и страхом, а теперь это прошло. Теперь ее обуревают
совсем другие чувства. Она уже не боится
этого имени, не боится человека, который снова пришел за нею!
Снова... Вот именно! Снова!
Так это получается - что? "Водитель", парень в оливковой куртке, - тот
самый "доктор"? И Альбина не узнала его?!
В это время упавшему человеку невероятным усилием удалось вывернуться и
оторвать от лица вцепившуюся в него
короткопалую руку.
- Спать, Хинган! - с трудом прохрипел он. - Спать!
Стриженая голова зависла в яростном протестующем движении, а потом
медленно, как бы с неохотой опустилась на
примороженный тротуар. Послышался глубокий вздох... Неуклюжее тело повозилось,
сворачиваясь клубком, подтягивая к
подбородку колени, на одном из которых - Альбина это отчетливо видела - зияло
большое белое пятно: дырка на колготках...
Послышался заливистый храп.
Тигр отступил в клетку. Бешеный пес уполз в конуру. Слепая ярость уснула.
Человек в куртке снова бессильно распростерся на льду. Грудь его ходила
ходуном. Да, победа в поединке дорого далась!
Наконец он собрался с силами и начал подниматься. Сперва на четвереньки,
потом кое-как разогнулся и, постояв немного
на коленях, со страдальческим стоном утвердился на ногах, придерживая поясницу.
Но тут его повело в сторону, и лицо опять оказалось освещено.
Альбина еще крепче зажала рот, глуша крик. Сейчас казалось невероятным, что
она могла не узнать его сразу!
"Доктор" медленно повернул голову. Похоже, с губ Альбины все-таки сорвалось
слабое восклицание, и он это услышал. А
может быть, неким немыслимым чутьем уловил рядом присутствие еще одного врага -
того самого, который и выпустил на
него неконтролируемую ненависть Хингана?
Альбина не стала ждать, пока его прищуренные, режущие, как лезвия, глаза
нашарят ее в темноте. С криком отпрянула и,
круто развернувшись, понеслась куда-то, не разбирая дороги, оскальзываясь на
каждом шагу и лишь чудом не падая. Страх
лишил ее рассудка!
Пробежала мимо освещенных витрин, что-то задев, что-то уронив. Господи,
цветы! Примороженные гвоздики жалко
захрустели под ногами.
Альбина прорвалась между двумя близко стоящими автомобилями, вылетела на
шоссе, бестолково замотала руками,
увидев летящие на нее фары... которые со свистом замерли в каком-то полуметре от
нее.
Хлопнула дверца. Кто-то подскочил к Альбине, сильно встряхнул, потащил.
Ничего не видя, всем перепуганным существом своим почувствовала - не он, и
сразу обессилела.
Покорно упала на сиденье автомобиля. С наслаждением вдохнула стойкий
прокуренно-бензиновый аромат.
- Подвинься! - Кто-то бесцеремонно толкнул ее в бок. - А ты чего стал?
Поехали, поехали, ну! Альбину качнуло. Машина тронулась с места. Человек,
сидевший рядом с Альбиной, уставился на
нее и раздраженно проворчал:
- Ты что делаешь, скажи на милость? Я тебе где сказала ждать? В метро, в
метро, а ты... Если б не Костик этот голубой...
В голосе было что-то знакомое. Альбина постаралась отмахнуться от пляшущих
в глазах разноцветных кругов. И все-таки
потребовалось на меньше минуты, прежде чем осознала, что рядом с ней сидит
Валерия.
Кавалеров шел к станции через лес. Он так часто проходил этой дорогой, что
двигался почти автоматически. Однако
сегодня идти по наскольженной тропинке было особенно тяжело. Он то и дело
оступался и съезжал в сугробы. Валенки,
конечно, высокие, снега не начерпаешь, но до чего же ненавидел он валенки, как
они остохренели! А сучонку и в голову не
пришло, что ему может понадобиться другая обувка. По Сеньке и шапка... в смысле,
валенки.
"Да ладно, - примирительно кивнул сам себе Кавалеров, - уже вот-вот
станция, потерплю как-нибудь до Москвы".
Потерплю как-нибудь, вот именно!.. Его нестерпимо раздражала эта
затянувшаяся волынка. Главная глупость - сам во
всем виноват.
Кавалеров засмеялся и оглянулся с тревогой: показалось, это не он хохочет,
а кто-то за левым плечом...
Да кому тут быть в эту пору? Сучонок смылся в Москву, путь свободен в
прямом и переносном смысле: на тропе никого. А
чему это он смеялся? Надо же, теперь и не вспомнить... Нет, вот всплыло: что сам
во всем виноват. А как же!
Виноват - и в причине, и в ее последствиях. Затянул, затянул непомерно свою
игру... но это было таким наслаждением!
Все, чего он не успел испытать, узнав от Хингана о слишком быстро сделанном
деле, он испытывал в течение года, каждый
день видя перед собой исхудавшее, постаревшее лицо сучонка, слыша от него
скупые, но полные непомерной боли "сводки" о
том, что происходит с его сестрой, матерью, отцом... Вся семья стала мишенью для
той пули, которую отлил и выпустил
Кавалеров, и он с наслаждением наблюдал, как эта разрывная пуля носится тудасюда
по телу семьи, продолжая растравлять
смертельную рану.
Император Калигула сказал когда-то своему наемнику-палачу: "Бей так, чтобы
жертва чувствовала, что умирает!"
Гениально. В этом смысл всякого убийства, всякой пытки. Отечественная история
может привести немало таких примеров.
Помнится, Кавалеров слышал об одном начальнике лагеря, который обожал
встать еще до побудки и, прихватив дубинку,
пристроиться у дверей какого-нибудь барака.
Он был подобен тому снаряду, который несколько раз падает в одну и ту же
воронку, поэтому вычислить его утренние
маршруты не могли ни с помощью математической логики, ни закономерностей
биологии, ни философских измышлений.
А в том лагере как раз содержалось немало специалистов во всех этих науках,
его даже называли неофициально "могила
прослойки". Ведь, по выражению одного из пролетарских вождей, существует только
два класса: рабочие и крестьяне, а
между ними прослойка: гнилая интеллигенция. Кстати, тот лагерь называли еще и
"гнилой могилой". И вот его начальничек,
ключик-чайничек...
Кавалеров услышал гудок приближающейся электрички - и зарысил со всех ног.
Осталось всего ничего, нельзя, нельзя
опоздать! Сам виноват - не хрен было вчера глушить тоску-печаль этой поганью -
чимером. Из чего его только гонят? Не
иначе, из коровьих лепешек!
Хватая воздух раскрытым ртом, скользя, Кавалеров миновал статую того самого
вождя, с которого бури демократических
преобразований смыли традиционную серебрянку, и он теперь зиял жутко-серой
гипсовой лысиной, по-прежнему сжимая
кепчонку в руке.
Кавалеров мимолетно усмехнулся. Уж походил, уж побродил он по просторам
необъятной нашей родины, однако, чудится,
не бывал на станциях, где не мылся бы под дождями точь-в-точь такой же вождь. Во
понаставили, а? Какой-нибудь Хор в
Хабаровском крае, Бурея в Амурской области, Кивак в Сибири, нижегородская Линда,
подмосковное Внуково... Это сейчас
Кавалеров на поезд спешит, а будь у него свободное время, еще час мог бы станции
перечислять. Но, главное, нигде эти
памятники не убрали, везде стоит несгибаемый наш, будто ждет реванша...
Ну что же, дело известное. Глядишь, и дождется! Особенно если и дальше все
такими же темпами будет рушиться.
Только Кавалерову на это наплевать. На-пле-вать! Сейчас ему нужно одно -
как можно скорее в Москву.
Он успел-таки на электричку: заскочил в последний вагон. И даже местечко в
уголке нашлось. Повезло - сидел рядом с
такими же, каким выглядел сам, мужиками, кое-как одетыми, жестоко страдавшими со
вчерашнего похмелья, которое за
целый день не нашлось чем поправить. Это было особенно на руку Кавалерову. Никто
не обращал внимания на
несоответствие затрапезной курточки, валенок и замасленной шапчонки - чисто
выбритому лицу и цепкому, напряженному
взгляду.
Да ну! Кто, и что, и когда замечал в нем такого особенного? Обычный
бродяжка - не то бомж, не то бичара. Вот с сучонком
они год живут под одной крышей, уж, казалось бы, можно было глаза разуть, так
нет: гоняется за призраками, а около себя ни
черта не видит!
Впрочем, Кавалерову это только на руку - погоня сучонка за призраками.
Ведь именно так он нашел Хингана! Обскакал старого пса, ничего не скажешь.
Хотя чужими руками жар загребать - тоже
хорошее дело. Если у сучонка все пройдет как надо, Кавалеров уже к ночи получит
Хингана в свое полное распоряжение.
Однако такой глупости, как в прошлый раз, не спорет! Скорее всего нынче же ночью
Хинган ощутит такое отвращение к
жизни, что задавится на собственных колготках... удобнейшая вещь! Надо думать,
тогда сучонок успокоится. И вот тут-то и
придет час Кавалерова нанести еще один удар...
Да, кстати, об ударах. И заодно о том начальнике лагеря. Прячась накануне
побудки за дверью барака с дубинкой в руках,
он, конечно, выцеливал ею макущку зэка, однако отнюдь не того, кто выскочит
первым. Под удар попадал последний, самый
нерасторопный.
Дубинка падала на череп. Череп лопался, как яйцо. Зэк падал, обливаясь
кровью. Труп уносили. Прочие зэки замывали
крылечко и могли спокойно дышать свежим лагерным воздухом до следующего утра.
Для мертвого все кончалось. А живые... живые, наверное, в глубине души
завидовали ему. Ведь можно представить, что
творилось в бараках по утрам! Как перли они в двери, вылупив глаза, полуодетые,
забыв обо всем, кроме единственного
желания - жить, вот сейчас, в эту минуту - еще жить...
Отрезвление, усталость приходили потом, но побудка... Тут даже Калигула
обзавидовался бы. Уж они-то все, зэки, живые и
мертвые, каждое светлое утречко чувствовали, что умирают... Да, умел человек
развлекаться! Умора, сущая умора!
Кавалеров отвернулся от окна, с трудом расцепил сведенные судорогой
челюсти.
В том самом лагере и погиб отец... Когда видел его в Долине Смерти, вроде
бы не было на голове Кавалерова-старшего
кровавой раны. Возможно, умер иначе: нарвался на пулю пьяного охранника, или
загнулся с голодухи, или заживо сгнил от
цинги. Однако и он каждое утро чувствовал, что умирает...
Теперь то же самое чувствует и сучонок, и вся его семейка. Беда только в
том, что уж больно швыдкий этот ублюдок.
Бегает быстро! Каждый раз успевает проскочить мимо занесенной дубинки, и она
падает на чью-то другую голову.
Вот и нынче упадет...
Поезд стал - Москва. Кавалеров зашаркал к выходу, теснясь и толкаясь с
толпой пассажиров. С наслаждением глотнул
особенно свежего после вагонной духоты морозного воздуха, но недолго длилось
блаженство: два каких-то недоростка рядом
торопливо затянулись дрянными сигаретами. Пацанов бранили, отмахиваясь от дыма и
кашляя. Но тем хоть бы хны: один
безостановочно, как заведенный, ругался матом, другой затянул блатную песню.
Кавалеров прислушался и ухмыльнулся презрительно. Новодел! Вот же тема,
любимая народом, а? Но что удивительного?
В стране, считай, нет семьи, в которой бы кто-то не сидел - долго ли, коротко, -
поэтому неосознанное сочувствие к приметам
блатного мира в русской крови. От сумы да от тюрьмы...
Кто баланды не едал, тот жизни не видал... Хотя, с другой стороны, нет,
считай, и семьи, которую не проредила бы война.
Однако про войну они не поют, эти отморозки, а вот про Мурку дорогую...
Кавалеров спустился в подвал Киевского вокзала, прошел к автоматическим
камерам, нашел нужный номер, набрал код. С
наслаждением вдохнул запах хорошей туалетной воды, долетевший из кабинки.
Туалетной, мать твою так, воды! Раньше было
простое хорошее слово - одеколон. "Тройной", к примеру, или "Шипр", или там
"Красная Москва". А теперь - туалетная вода!
фу-ты ну-ты, ножки гнуты!
Туалеты ею моют, сортиры, что ли?
Кавалеров неторопливо переоделся: рубашка, брюки, свитер. Дубленочка...
Ботинки надевал с особым наслаждением. А куда спешить? На него никто не
о6ращал внимания. Никто! Никому вообще
не было до него дела!
Вот так-то. Держаться в гуще народа - и никакая собака не встанет на твой
след, потому что след этот будет надежно
затоптан тысячью ног.
Прошел к стоянке такси. Сел в машину, назвал адрес. С удовольствием
закурил.
Водитель неприязненно зыркнул в зеркальце. А, понятно. Не курит, страдалец.
Ну что ж, терпи служба у тебя такая.
Кавалеров чуть приспустил окошечко. При взгляде на летевший навстречу Новый
Арбат невесть почему пришла в голову
еще одна байка про Калигулу, не далее как вчера вычитанная - на даче у сучонка,
между прочим! - в книжке "Жизнь
двенадцати цезарей".
Какой-то сенатор уехал в свое поместье для поправки здоровья, но долго не
возвращался. Калигула послал к нему наемного
убийцу, заявив, что если не помогает чемерица, то необходимо кровопускание.
Кавалеров дернул в усмешке краешек губ. Необходимо кровопускание...
Похоже, что так!
Германа никто не встретил. Собственно, и не должны были: он не сообщал о
своем приезде. И не только потому, что сам не
знал, когда прилетит и прилетит ли вообще. Просто мама в последнем разговоре,
когда Герман заикнулся о возвращении,
держалась до того странно, что он едва не обиделся. Отделывалась сдержанными
репликами: все у всех в порядке, у отца
некоторые проблемы на работе из-за финансирования, поэтому его сейчас нет дома,
Лада в Москве, уяй, не знаю, почему ты
до нее не можешь дозвониться..
- Кто умер-то? - спросил Герман.
- Что?.. - после паузы слабо выдохнула мать.
- Ну, в Дрюково. Соседка говорила, вы на похороны чьи-то ездили?
- Ни в какое Дрюково мы не ездили, - отрезала мама и, торопливо
простившись, положила трубку.
Потом он узнал, что это были ее единственные правдивые слова...
Тогда Герман хмуро смотрел на трубку, потом заставил себя пожать плечами.
Похоже, мама просто боится его
возвращения. Боится возобновления всех тех разговоров, и ссор, и выяснений
отношений Германа с отцом, сестрой и зятем,
которыми была омрачена вся прошлая жизнь.
Смешно! Это сто лет назад было, с тех пор он стал другим человеком и
научился вот так с философским подтекстом
пожимать плечами. У каждого своя жизнь, и никто не имеет права заступать чужого
пути. Эту истину он прочно усвоил,
прежде чем решил вернуться. Взрыв странствий кончился! Его жизнь связана с
Россией, он хочет видеть рядом с собой
родных людей и ради этого многим готов поступиться, многое в себе переломить.
Однако главным чувством, которое осело в душе после разговора с матерью,
был страх. Сначала смутный, почти
неосознанный, затем страх становился все сильнее.
Герман привык усмирять нежелательные эмоции, разлагая их на составные и с
каждой справляясь по отдельности. Этот
концентрированный страх состоял из трех разных: боязни возобновления старых обид
при встрече с родными; боязни дороги
- лететь предстояло долго, с несколькими посадками и пересадками, а Герман с
детства ненавидел самолеты; боязни женских
козней. Намерение покинуть племя Герман держал в тайне от всех, кроме, понятно,
Алесана, и не мог понять, каким образом
о его отъезде стало известно всем и каждому. Алесан клялся всеми своими богами и
даже крестился православной щепотью,
что никому и словом не обмолвился. Однако хижина Германа теперь была с утра и до
вечера набита женщинами, которые то
уговаривали его не уезжать, цветисто, как это умеют только женщины цветных
туарегов, повествуя о своих чувствах, то
молча плакали, то приводили детей, прямо или косвенно стараясь обратить внимание
на фамильное сходство, которого
Герман, как ни тщился, не мог обнаружить. Самые умные желали ему доброго пути,
счастья на родине и в знак искренности
пожеланий приносили подарки. Вот этих-то подарков Герман и боялся больше всего!
Потому что все они были наговоренные
и могли преградить ему путь домой похлеще непроезжих дорог или посольских
вывертов с паспортами. Никто из тех женщин
никогда не летал самолетом, поэтому заговор на яму в дороге мог иметь самые
неожиданные последствия, сработай он на
высоте пятидесяти тысяч метров. Так что днем Герман принимал визитерш, а ночами
снимал порчу с подарков. Как правило,
это удавалось, но иногда их приходилось уносить в лес и прятать в
замаскированной ловчей яме. Особенно жаль было
слоновьей кожи, выделанной с поразительным тщанием. Это что-то вроде надувной
игрушки - если объясняться
привычными категориями. Наполненный воздухом, слон становился огромным и почти
живым: мотал хоботом, хлопал
ушами, кивал. Он, наверное, смог бы даже летать, если надувать его теплым
воздухом или сжиженным гелием. Можно было
представить, в какой восторг пришла бы от такого подарка Дашенька! Увы... это
оставалось только представлять, потому что
со слоном пришлось расстаться. Герман при поддержке Алесана бился над шкурой две
ночи, но там была такая черная
энергетика... Совершенно бессмысленно убеждать обиженную женщину, что далеко не
все на свете управляется магией, а
сердце мужчины - вообще в последнюю очередь.
Герман даже пытаться не стал и избегал встреч с Суринанрй, как только мог.
Наконец прощальные ритуалы закончились. Алесан проводил друга аж до Каира -
у него были дела в русском посольстве,
которому теперь, с отъездом Германа, надо было искать нового представителя у
лесных туарегов, - и даже поучаствовал в
продаже изумрудов. Конечно, у Германа на каждый камень был соответствующий
сертификат, подтверждающий право
собственности, так что никаких неприятных вопросов у ювелиров возникнуть не
могло, однако присутствие величавого
Абергама Сулайи XV, появившегося в Каире пусть и не в боевой раскраске, но при
знаках королевского отличия, действовало
на менял магически.
Так что Герман выручил за свои камни по меньшей мере втрое больше, чем
намеревался. Теперь он был отвратительно
богат и едва успел до отправления самолета оттащить сумки с деньгами в банк, не
то, разумеется, возникли бы проблемы с
ввозом такой баснословной валютной суммы в Россию. Себе он оставил только четыре
изумруда: самых крупных, самых
роскошных, не менее чем в три-четыре карата каждый, чистейшей, ровной окраски.
Один предназначался маме, другой - Ладе,
третий - Дашеньке ко дню совершеннолетия, однако предъявить подарок Герман
намеревался тотчас по прибытии.
Четвертый... четвертый не предназначался никому конкретно
...Закладка в соц.сетях
