Жанр: Детектив
ЕСЛИ КРАСТЬ, ТО МИЛЛИОН
...попало! -
рявкнула акушерка, передавая девочку медсестре. -
Бирку, бирку не забудь привязать. Времени одиннадцать тридцать, слышишь? Имя
как? Фамилия?
Она спрашивала у Ирины, однако та, по счастью, не смогла справиться с
дрожащими губами, и Ане удалось ее опередить:
- Фамилия матери - Литвинова. Анна Литвинова. Глаза Ирины вдруг наполнились
слезами, она с болью взглянула на Аню,
но все, что могла, - это резко отвернуться от нее. И вдруг новая судорога прошла
по ее телу, Ирка пронзительно вскрикнула...
- Ни фига себе, листья ясеня, - сказал молодой доктор со "Скорой", так и
стоявший около топчана с окровавленными руками.
- Это у нас что?
- Не что, а кто, - буркнула акушерка, с хищным видом наклоняясь над Ириной.
- Да у вас двойняшки, мамочка!
Аня схватилась за сердце. Растерянно обернулась к палате, куда унесли
орущую кроху - ее дочь.
То есть у нее уже есть одна дочь. А вторая зачем?!
- Еще одна девка, - сообщил доктор, глядя на новое существо, явившееся из
недр Иркиного тела. - Батюшки, ну и уродик
маленький...
Девочка посмотрела на него белесыми глазками, разевая ротишко, но не крича,
а тихонько, чуть слышно вякая. Похоже,
малышка зевает.
- Ты лучше спроси у своей мамки, сам каким был, - проворчала акушерка,
косясь при этом на Аню, как бы опасаясь
очередных диверсий с ее стороны.
Однако Аня стояла неподвижно, стиснув руки за спиной, и глядела на вторую
девочку недоуменно.
"Погодите, зачем вы достали еще и эту? Мы договаривались только об одном
ребенке!" - хотелось ей сказать, но пришлось
прикусить губу, чтобы промолчать.
- Ишь, какая тихоня получилась, не то что та, первая, крикунья! - Акушерка
ловко перекинула с ладони на ладонь
красненький скользкий комочек, показывая ребенка Ирине, прежде чем отдать
медсестре. - Имена-то придумали?
Ирина зажмурилась, ничего не ответив.
- Мы решили, если девочка родится, назовем Лидочкой, Лидией, - хриплым,
незнакомым голосом произнесла Аня. - Если
мальчик - Сережей. А насчет двух девочек мы не.., мы еще не...
- Ну ничего, время есть придумать, - сказала акушерка, хлопоча над Ириной.
- Вот в старину проще было, когда в бога
верили. Понесут ребенка в церковь крестить, глянут в святцы - ага, какой сегодня
день, какого святого? - ну и выбирают такоето
имя. Нынче у нас что? Вроде бы Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья.
- Мать их Софья? - хохотнул доктор. - Во-во, самое то имя для этой зевающей
крохи. Соня-засоня! Тогда первую надо
Любой назвать. Или Надей.
- Лидочка, - упрямо сказала Аня. - Ее зовут Лидочка!
- Да увезут женщину в отделение или нет? - не слушая ее, с усталым
возмущением вопросила неизвестно кого акушерка. -
Дети - вот они, послед я вынула. Чего тянут время?
Именно в эту минуту распахнулись двери, и молоденькая сестричка лихо
втолкнула в приемный покой каталку.
Вокруг Ирки поднялась суматоха - ее поднимали, перекладывали, потом увезли
в палату.
На Аню уже никто не обращал внимания. Она забилась в уголок, ждала - и
дождалась-таки минуты, когда из соседней
комнаты вышла медсестра с двумя запеленатыми головастиками в обеих руках.
Вытянув шею, Аня проводила взглядом лысенькие головенки. Та, что справа, -
Лидочка. Ее Аня узнала бы даже с
закрытыми глазами. Слева - эта, как ее там...
Нет, серьезно, что теперь делать, с двумя-то детьми?!
А вот у Димы, перепуганного, бледного - краше в гроб кладут! - Димы,
который нервно метался около роддомовского
крыльца, такого вопроса почему-то не возникло. Наоборот - он ужасно обрадовался.
- Да это ж здорово, что сразу двое! - закричал он, целуя и обнимая Аню с
какой-то особенной, щемящей нежностью и
бережностью, словно именно она только что произвела на свет близняшек. - Все
проблемы сняты. Плохо, когда в семье только
один ребенок, а у нас теперь сразу двое. Две дочки, предоставляешь?!
Лидочка и...
- Может, Соня? - с усмешкой предложила Аня, и муж, к ее изумлению, пришел в
восторг:
- Какое чудное имя! И, главное, редкое! София! Сонечка! Лидия и София!
Лидочка и Сонечка! Две сестры! Две дочки! У нас две дочери, Анька!
Он вдруг подхватил Аню на руки и закружил, закружил, закружил так, что
наткнулся вместе с нею на внезапно оказавшееся
на пути дерево и чуть не уронил.
Ох как же они хохотали.., а между тем это ведь предзнаменование, причем
дурное. Потому что меньше чем через месяц,
совершенно вот так же, как на это дерево, они натолкнулись на Ирку.
Не часто, но случалось: статистика вдруг начинала сбываться. Врачи ведь
входят в группу риска. В том смысле, что
профессия эта - одна из наиболее опасных. Недавно Струмилин где-то вычитал:
самая рисковая работа - быть президентом.
Дескать, на них, на руководителей государств, совершается самое большое число
покушений, ну а поскольку они льют куда
больше невидимых миру слез, чем представители остальных профессий, то и
сердечные мышцы напрягают куда сильнее, и
нервных клеток расходуют невообразимое число.
А что? И очень может быть!
Но к сведению президентов и статистиков: невидимые миру слезы льют и врачи
"Скорой". Очень часто не только по поводу
страданий своих пациентов, но и мизерной зарплаты. Еще хорошо, что ее
практически не задерживают. Хотя даже если бы и
задерживали, забастовок бы все равно не было. Как-то не поднимается рука хватать
за хрип людей, если их жизнь от тебя
зависит.
Ну а что касается покушений...
Этот нарк, которого пришлось выводить из комы, обкушался реланиума.
Реланиум прописывали бабушке, у нее проживал великовозрастный безработный
внучек, но бабуля лекарство не пила: или
рецепт, или сами таблетки отдавала своему дорогому Антоше. Благодаря сволочному
характеру дорогой Антоша был в быту
тираном, а реланиум его здорово-таки утихомиривал. Опять же кайф... Во время
кайфа Антоша бабку не поколачивал и денег с
нее не требовал. Но однажды в процессе ловли кайфа Антоша впал в наркотический
сон, а глупая старуха, вместо того чтобы
порадоваться и передохнуть, залилась слезами и вызвала "Скорую".
Случай в принципе несложный, Антоше впрыснули антидот и оставили на
диванчике. Вести его в стационар смысла
никакого нет: угрозы для жизни не существует, да и толку-то гонять машину, жечь
бензин? Сколько раз такое случалось:
привозят человека без памяти, врачи суетятся вокруг него, выводят из комы или
наркотического сна, а через час исцеленный
пациент доходит веселою ногой до соседнего скверика, вынимает из заначки, а
может, буквально из воздуха, как Дэвид
Копперфильд, шприц с новой порцией наркоты, и.., готовьтесь, люди добрые, по
гроб жизни скованные клятвою Гиппократа,
сызнова со мною возиться!
Вызовы к таким вот наркам Струмилин воспринимал как просьбу мамы вынести
мусорное ведро. Противно, а никуда не
денешься. "Разве хочешь? - Надо!"
- как говаривал старинный приятель. Он уже давно не пытался прочищать
заодно с желудком мозги пациентов, справедливо
полагая, что каждый сам кузнец своего счастья, а также несчастья, и если человек
желает уподобиться скотине, то, значит,
такова воля божья. Не всем же быть венцами творения! Опять-таки этот самый венец
порою колет головушку не слабее
знаменитого тернового...
Словом, нарка Антошу он если не погладил отечески (вернее, братски,
учитывая никакую разницу в возрасте) по головке, то
и душеспасительных бесед не стал плести. Помог Валюхе собрать вещички и понес
чемоданчик к выходу, как вдруг... Может,
ангел-хранитель шепнул из-за правого плеча (за левым-то, как известно, топчется
всегда готовый нас погубить диавол, враг
рода человеческого), то ли сработало знаменитое шестое чувство, только Струмилин
вдруг оглянулся.., как раз вовремя, чтобы
увидать Антошу, с безумными глазами воспрянувшего с дивана и крадущегося вслед
за доктором с воздетой
пятикилограммовой гантелей.
Откуда силы взялись у парня, только что в изнеможении распростертого на
диванчике?!
Удар принял на себя выставленный вперед чемоданчик. Полетели щепочкиосколочки,
но боевой товарищ многих
поколений врачей все же выдержал, не раскололся. Влекомый инерцией, Антоша
пролетел между Струмилиным и Валюхой и
врезался в стену. Сполз по ней и остался лежать чуть дыша, с закатившимися
глазами. Ну, опять же тахикардия немыслимая,
бледность кожных покровов, пот на висках и еле уловимое дыхание...
Из кухни прибежала бабуля, закудахтала.
- Так, что будем делать? - грозно спросила Валюха, беря на себя руководство
(Струмилин все еще озирался, словно
выискивал позади своего ангела-хранителя, чтобы пожать ему с благодарностью руку
или хотя бы краешек крыла). - Милицию
вызовем или как?
Бабка бросилась в ноги "милостивцам", заклиная не губить невинную душеньку
дорогого Антошеньки.
- Он же добрый, ласковый, как дитя малое, незлобивый такой. А иной раз хоть
из дому беги, - причитала она. - Совсем
другой человек становится. Ровно и не внучек мне. Ровно бес в него вселяется!
- Это в вас бес вселился, раз вы внука к реланиуму приучили и потакаете его
нравственной гибели! Ладно, расхлебывайте
сами. Дождетесь однажды от своего Антошеньки... - Уточнять Валюшка не стала и,
подхватив одной левой с полу
покореженный чемоданчик, другой взяла на буксир заторможенного Струмилина:
- Ну ты как, Андрюшенька? Живой? Ничего, ничего, сейчас выйдем на свежий
воздух.., а то какой-то ты стал бледненький...
Дело было не в свежем или несвежем воздухе и даже не в Антошиной гантели.
"Бледненьким" Струмилин сделался именно
из-за этого наивного бабкиного объяснения: "Совсем другой человек! Ровно бес в
него вселяется!"
А может, в этом и есть ответ на все те многочисленные вопросы, что с самого
утра толпятся вокруг него и кричат на разные
голоса?
- Да я в порядке, - неловко вырвал он локоть из железной Валюхиной ручонки.
- Жив - и ладно. Слушай, мне тут заехать
кое-куда надо на минуточку...
- Это уже адресовалось к Витьке, поскольку стояли около машины.
- Домой? - понимающе повел бровью тот.
- Нет, не домой, - сухо ответствовал Струмилин. - На Рождественку, к
"Малахиту", куда днем заезжали.
- О, таки дошло дело и до кольца? - захохотала неугомонная Валюшка, и тут
затрещал "Курьер":
- Пятьсот семьдесят восьмая, вы освободились?
Тут Струмилина ждет какой-то лохматый мужик, аж ногой бьет от нетерпения.
Как фамилия ваша? - Это уже в сторону, и
из радиоустановки отчетливо донеслось:
- Леший! Вы ему скажите - Леший!
Андрей даже головой покачал. А он-то сам собирался искать Лешего, чтобы
кое-что у него прояснить. На ловца и зверь
бежит!
- Поехали.
- А за кольцами заезжать не станем? - осведомилась ехидная Валюха. - Или
все-таки домой?.. Струмилин угрюмо уставился
в ветровое стекло. Домой! Что там делать, дома? Лида все еще спит. А может, это
спит вовсе не Лида? Вернее, в том числе и
Лида?..
Если бы сейчас выискался какой-то недоуменный читатель струмилинских мыслей
и попросил его объяснить последнюю,
Андрей только и мог бы, что растерянно пожать плечами.
А вот и начало XX столетия. Серебряный век и всякое такое. Прелестный,
почему-то немножко пугающий Сомов, хотя это,
наверное, несочетаемые понятия, ; весь такой загадочный, совершенно далекий от
жизни и в то же время правдивый!
Хотя в этом музее не бог весть что - "Две дамы в парке", "Спящая в розовом
платье", "Дама у зеркала". Если бы спросили у
Сони, она сказала бы, что Сомов - куда интереснее, чем Серебрякова, а между тем
именно по ней сходит сейчас с ума Европа и
Америка. Да, прикупить вот эти ее картинки мог бы позволить себе только крутой
миллионер. А что в них особенного?
"Кормилица с ребенком", "Портрет С. Эрнста" - весь плоский какой-то, неживой
парень, "На лугу" - вообще так себе,
напоминает фантик конфет "Коровка". "Крестьянка с квасником" - вот те на, а
разве квасник - это кувшин, а не мужик,
продающий квас? Ключник, квасник, булочник...
Ага, "Прощание славянки"! Ну, это, конечно, шедевр. Супер! Тут уж ничего не
скажешь, даже Семирадский обзавидовался
бы. Какое лицо у этой женщины на переднем плане, какое отрешенное от всего лицо!
От этого выражения вас словно мороз
пробирает, хотя на заднем плане пылает огромный костер.
Двойное впечатление - жар от пламени и ледяной отрешенности женщины,
которая сейчас взойдет на этот костер. Вроде бы
ничего нет у историков насчет того, что славянки исповедовали обряд
самосожжения, как последовательницы Сати в Индии, но
тут не в обряде дело. Для этой женщины вместе с ее мужем умер весь мир, ничего
не осталось, для нее каждая минута жизни -
лишние мучения, так зачем их длить? Не лучше ли броситься в огонь и покончить со
всем этим?
Соня передернула плечами. Ее всегда какой-то восторженный озноб пробирал
перед этой картиной. Удивительно, как
холодноватая, декоративная (по большому счету!) Серебрякова смогла написать
такое страстное полотно. Повезло
Северолуцку, даже странно, что Третьяковка не наложила лапу на этакое сокровище.
Ведь Москва вечно все под себя гребет.
- А здесь у нас гуаши Бенуа и Лансере, - прервал ее задумчивость
почтительный шепоток смотрительницы. - Вот,
пожалуйста.
Сухощавая дамочка в седых кудерьках обеими руками приподняла черные шторки,
прикрывающие две картины, чтоб
чувствительная гуашь не страдала от солнечного света. Да и пострадала бы -
невелика потеря! Какие-то уродцы, карлики с
непропорционально большими головами, смотреть противно.
Соня вежливо кивнула, обвела взглядом зал, задержавшись на громоздком
поставце с образцами фарфора - ей-богу, это не
иначе Мейсен, пастушка на пару вон той пастушке она видела в квартире Евгения! -
и, не удостоив вниманием скучноватого
Рериха, побрела к выходу в холл, где по всем стенам тоже висели полотна. Хотя
там уже кубизм какой-то, нечего на него время
тратить.
Смотрительница так и ела ее глазами. А, ну да, это она стояла у входа в
музей и показывала Соне направление осмотра.
Наверное, тоже одна из бывших "подружек" Кости Аверьянова. Черт бы ее побрал,
просто неприлично так на постороннего
человека пялиться!
- Да вы ничего не понимаете! - донесся вдруг из коридора возмущенный
мужской голос. - Чем брезгливо поджимать губы
при виде истинного искусства, дали бы себе труд задуматься, почему именно в
начале века стольких художников вдруг начало
тошнить от этого вашего так называемого реализма!
В ответ послышалось чье-то возмущенное кудахтанье.
Смотрительница вмиг забыла о Соне и выскочила в коридор. Соня, конечно,
тоже полюбопытствовала.
Тот лоснящийся мужчина с оттопыренным задком ни с того ни с сего ввязался в
пререкания с "хозяйкой" футуристического
зала. Да, дирекции не следовало тетку, у которой не просто слово "реализм", а
именно "соцреализм" натурально написано
огненными буквами во лбу, ставить среди этой коллекции массовой идиотии. А
молодой человек, похоже, в искреннем
восторге от "Натюрморта" Пестеля, "Натюрморта" Попова, "Города" Розанова...
Вот смех! Означенный город и натюрморты ничем друг от друга не отличаются,
та же мешанина линий и цветовых пятен,
без подписи, и не догадаться, что есть что! В центре одного полотна намалеван
черной краской большой номер шестьдесят два.
Экий плодовитый оказался художник! А кто, в каком музее, интересно знать,
страдает от созерцания предыдущих первого,
второго... шестьдесят первого? И ведь наверняка есть номера шестьдесят три,
шестьдесят четыре и так далее. Конечно, все это
грандиозная лажа, а никакое не искусство, местные фурии правы. Вон их сколько
навалилось на поборника кубизма - уже три.
И в их числе смотрительница, только что открывавшая для Сони "красоты"
Бенуа.
Вот и славненько. Однако.., надо браться за дело.
Время пошло!
При появлении машины токсикологов у крыльца замахала руками худощавая
фигура со взлохмаченными светлыми
волосами.
Леший бросился к Струмилину, но тотчас как бы и забыл о нем, провожая
восторженным взглядом роскошную Валюху,
величаво прошагавшую мимо.
- Ух ты! - простонал, чуть не облизываясь. - Вот это девочка!
Познакомь, а?
- Нет проблем, - согласился Струмилин. - Только там, по-моему, уже занято.
- Да брось! Таких объемов на всех хватит и еще останется!
- Ты как меня нашел? - прервал Андрей поток восторгов.
- Что ж Я, дебил, что ли? - резко обиделся Леший. - Небось у вас на
"Скорой" тоже все по районам поделено, как у мафии, а
Маяковка, то есть Рождественка, небось в Нижегородском районе! Правда, я твою
фамилию не знал, но как только сказал
насчет пищевых отравлений, меня тут сразу поняли.
- Давно ждешь?
- Всего ничего, какой-нибудь часок.
- Так что, симптомы обострились?
- Симптомы?! - Леший вытаращил глаза. - А, ты про абрикосы... Нет, все
давно прошло. Я не за тем тебя искал.
- А зачем?
- Слушай... - Леший помялся. - Ты не знаешь, где Лидка? Я по телефону
звонил сто раз, потом подъехал на Ковалиху, но там
никто не открывает. Бабки у подъезда судачили, дескать, "Скорая" днем была, ну,
я подумал, может, ты ее увез.
Струмилин поглядел исподлобья. Этот не в меру заботливый друг порядком
раздражал его. Ну зачем врать, дескать, не такие
уж близкие у них с Лидой отношения? Не близкие - так чего трясешься весь, чего
бегаешь, как гончий пес, вынюхивая ее след?
- Да брось! - привычно махнул рукой Леший. - Ты прям дикошарый какой-то.
Говорено уже: не нужна мне Лидочка в том
плане, какой тебя интересует, не нужна, понял? Просто я вдруг вспомнил, что о
ней проводник рассказывал. Ну, про мужика,
который ее в Северолуцке провожал. Припоминаешь?
- Припоминаю. - Струмилин отвел глаза. Вот же принес черт этого Лешего!
Весь день удавалось отгонять от себя, будто ос - от варенья, назойливые
мысли насчет загадочного кавалера с его ревнивой
женой, так нет - пришел этот мазилка и все опошлил.
- Помнишь, как его проводник описывал? Морда намасленная, черноглазенький
такой. Я там, на вокзале, еще
заторможенный с утра пораньше был, да и Лидкин видок меня ошарашил, вот я и не
врубился сразу, а потом дошло: мужик
этот как две капли воды похож на того гада, который меня кинул!
- Куда? - неприветливо буркнул Струмилин.
- Чего? - не понял Леший. - Не чего, а кого. Тебя! Тебя он куда кинул-то?
- Издеваешься, да? - горестно кривя губы, простонал Леший. - А он мне две
тысячи баксов задолжал, понял? Две тысячи!
Для него это, по морде видно, тьфу на палочке. А для меня, может, целое
состояние.
- Немалая сумма, - согласился Струмилин. - И за что задолжал? Ты
раскрашивал его пастелью?
Сначала Леший обиженно поджал губы, но тотчас глаза его мстительно
блеснули:
- Черта с два! Я делал для него копии "Прощания славянки"! А привела его ко
мне Лидка...
- Андрей, у нас клиент! - Как в детективном романе, где действие
прерывается на самом интересном месте, с крыльца
спорхнула Валюха. - Опять суицид. Прямо напасть. Такой чудный денек, такая
красота, а они травятся, идиоты!
- О боже, - вымолвил Леший, бледнея. - Да, работенка у вас, ребятки! Ну
ладно, я пошел. Скажи, где Лидка, и двигай с
богом. А я пойду ее спрошу, не знает ли она, где теперь найти моего заказчика.
- Ну уж нет. - Струмилин легонько заломил ему руку за спину и подтолкнул к
"Фольксвагену". - Беру тебя с собой, по пути
все расскажешь.
- Ну уж нет, - фыркнул Леший, с непостижимым проворством выворачиваясь изпод
хитрого захвата. - Это я сам с тобой
еду, понял? И это ты все расскажешь по пути.
Впрочем, до взаимных откровений дело так и не дошло. Валюшка, окрыленная,
по всей видимости, своими нынешними
амурными достижениями, начала строить глазки симпатичному незнакомцу, тот
старался соответствовать, а Струмилин
оставался не у дел. Вдобавок вызов недалеко, сразу за Сенной площадью, и при
виде молодой девицы, с ошалелым видом
валявшейся на диване, у врача и фельдшерицы сразу сделались разъяренные лица.
- Опять?! - рявкнул Струмилин, и пухленькая дамочка, мамочка несостоявшейся
самоубийцы, со слезами заломила руки:
- Опять, доктор!
- Ну и на кой черт нам ее вытаскивать, если чело веку стабильно жить
неохота? - ворчала Валюшка принимая от хозяйки
ведро с водой и открывая свой чемоданчик.
При виде прозрачного шланга и воронки девиц слабо забила ногами по дивану,
выражая свой протест однако с ней не
церемонились: Струмилин связал ей руки, а потом разомкнул крепко стиснутые зубы
пальцем. Палец для такого случая он
облачил в специальный металлический чехол: если спасаемому придет фантазия
кусаться, пусть ломает свои зубы о железо, а
не жует кости самоотверженного врача.
Валюха начала вводить зонд, однако пациентка продолжала биться и рваться,
поэтому Струмилин с особенным
удовольствием зафиксировал ей голову, благо голова у девицы была большая и
дурная.
- Ой, ребята... - простонал Леший, он тоже притащился в квартиру и теперь
испуганно заглядывал из прихожей. - А нельзя
ли полегче?!
- Слабонервных просят удалиться, - буркнул Струмилин, устраиваясь
поудобнее. - Держи ей лучше ноги. Не понял еще, что
работа у нас такая: придурков к жизни возвращать? Мы, главное, эту Катю Малахову
уже спасали полгода назад, причем тогда
натурально с того света извлекли. Родители уехали в деревню в гости, а она
воспользовалась моментом - и решила травиться!
Родители вернулись, а дочка на полу валяется. И, главное, облатки Катерина наша
ножницами в вермишель изрезала и в
окошко выкинула - чтоб никто не догадался, значит, от чего лечить... Да держи,
сказано, хватит любоваться! - прикрикнул он на
Лешего, с видимым удовольствием разглядывая стройные Катеринины ножки,
примеряясь, взяться за тонкие лодыжки или
загорелые икры. - Вот так, чтоб не дергалась.
- Ну а потом? - поинтересовался Леший, плечом откидывая со лба
разлохмаченную прядь, чтоб не заслоняла поле
деятельности. Халатик у Катерины, надо заметить, был коротехонький...
- Мама ее говорила, что девонька травилась от несчастной любви. И снова,
вот видишь, - то же самое.
- Крепко, значит, любит, - сочувственно прошептал Леший, исследуя изящные
Катеринины коленки. - А чем траванулась?
- Реланиумом, наверно, - выглянула из кухни Катеринина мама, держа в
пригоршне смятую фольгу. - Бабуле нашей
реланиум прописывают, вот она и добралась до него.
- Опять реланиум? Это у нас уже было, правда, Валя? Не волнуйтесь, откачаем
вашу дочку, - успокаивающе покивал
Струмилин, глядя в тазик, куда извергалось содержимое Катиного желудка. -
Видите, сколько всего из нее выливается? Значит,
она как следует поела, прежде чем наглоталась реланиума. То есть он не успел
основательно всосаться в кровь. Покушала так
сказать, в последний раз... Вы только скажите: неужто она опять от любви
страдала? Что ж там за персонаж такой, что за
раскрасавец, из-за кого этакая девица жизни себя лишает.., с ее-то красотой...
- И с ее ногами! - поддакнул Леший. Катина мама устало смахнула слезы:
- Да все правильно, что вы говорите, молодые люди. Главное, был бы хоть
достойный человек, тогда еще можно понять. А
то.., и старше ее лет на пятнадцать, и собой ох как нехорош!
Катерина что-то протестующе замычала, завозилась, но Струмилин и Леший были
настороже, поэтому несчастной
влюбленной ничего не оставалось, кроме как лежать смирно и выслушивать гневные
матушкины слова:
- А что? Разве я не правду говорю? Нехорош он, решительно нехорош!
Вылитый бывший наш губернатор, Глеб Чужанин, ну просто одно лицо. Такой же
жирненький, вальяжный, физиономия
сальная, глазки масленые.., тьфу! С другой стороны, с лица воду не пить, я уж
как-нибудь притерпелась бы к нему, лишь бы
дочка была счастлива. Главное, чтоб человек был порядочный. А он кто? Блядун,
первостатейный блядун!
Катерина снова попыталась выразить протест, однако разошедшаяся мамаша
звонко шлепнула ее по тугой заднице:
- Молчи уж, коли бог ума не дал. Только от дурости можно в такого-то
втюриться. А как узнала Катька, что у него другая
есть, так и наелась всякой гадости, так и задумала помирать. О нас с отцом да о
бабке старенькой разве подумала? Нет! Ради
кого жизни себя лишить надумала?! Ну, завел другую, и хрен с ним, она ему и по
возрасту больше подходит, и по положению,
дизайнерша какая-то, а ты кто? На втором курсе академический отпуск брала, на
третьем... скоро станешь вечная студентка, не
хуже чеховского Пети Трофимова.
Струмилин растерянно поднялся, забыв, что его обязанность - фиксировать
голову пациентки.
- Дизайнерша? - пробормотал он, а Леший отозвался эхом:
- Жирненький? На Чужанина похож?!
- Вылитый политический попугай! - веско добавила Катина мама. - Только не
физик по профессии, а химик. Химикорганик.
С какой-то там резиной дело имеет. И вдруг, вообразите себе, пропал
совершенно. Катька телефон оборвала! И
случайно узнает: он уехал, причем уволился со службы и квартиру продал. Слух
прошел, куда-то за границу подался, и не один,
а с этой своей дизайнершей.
Господи, ну как же ее зовут?!
- Все, вычистили красотку, - весело объявила в эту минуту Валюха,
осторожненько вытягивая зонд из Катиного
страдальчески искривленного рта. - Можно снова травиться!
- Типун вам на язык, девушка! - замахала руками хозяйка. - Как вам не
стыдно такое говорить?!
- Мне? Стыдно? - фыркнула Валюшка. - Это вам с вашей дурищей стыдно должно
быть. Из-за мужика травиться - фу, какая
пошлость! Да из-за такой девахи мужики сами стреляться должны, понятно? А если
она себя не уважает - кто ее уважать
будет?! В женщине главное - девичья гордость, понятно, Катерина?
- Слышишь, что умные люди говорят? - захлопотала мама над дочкой. - Вот дай
мне слово, что больше не будешь. Нет, ты
дай нам всем такое слово!
Катя тихонько плакала, с отвращением отплевываясь.
- Ох, да оставьте ее, - глухо прервал Струмилин затянувшийся воспитательный
процесс. - В больницу поедем, собирайте
девушку.
Леший, даром что тощий, как карандаш, оказался на руку силен и споро волок
носилки. Соучаствовали Струмилин, на
переноске больных успевший накачать немаленькие мускулы, отец Катерины и шофер
Витек. Потом большой теплой
компанией набились в "Фольксваген" и поехали в дежурную Пятую градскую больницу,
сдавать Катерину на лечение. Пока
оформляли документы, пока то да се, Струмилину с Лешим не удавалось и словечком
перемолвиться, только переглядывались,
б
...Закладка в соц.сетях
