Жанр: Детектив
ЕСЛИ КРАСТЬ, ТО МИЛЛИОН
... не лично, то
повязаны общими знакомыми. Здесь невозможно сохранить тайну усыновления, а это
для Ани непреложное условие будущего
счастья. Если она оказалась несостоятельна как женщина - пусть не по своей вине,
но не станешь же это объяснять каждому! -
то об этом никто не должен пронюхать. Дима тоже считал, что в интересах будущего
ребенка не знать, что его вырастили и
воспитали приемные родители, а родная мать продала за деньги. Мальчик (девочка)
должен с первого мгновения знать только
одну маму - Аню и одного папу - Диму. Значит, подальше от Хабаровска!
Куда конкретно ехать - такого вопроса не существовало. Сокурсник и друг
Димы Коля Вострецов сто раз звал его в Горький,
где работал в закрытом оборонном КБ, имевшем дело с подводными лодками и очень
заинтересовавшемся темой Диминой
кандидатской диссертации: "Миграции глубоководных рыб в связи с
геотектоническими процессами". В любую минуту, стоит
только Диме сказать "да", его ждет квартира и зарплата, настолько превосходящая
жалкие гроши НИИ ихтиологии (пусть и с
дальневосточной надбавкой!), что ни один здравомыслящий человек не стал бы
сомневаться. Но романтик Дима сомневался,
потому что уж очень любил Амур-батюшку. Ну что ж, Горький стоит на Волге, а она,
как известно, матушка...
Сегодня же, вернувшись домой, Дима позвонит в Горький (учитывая семичасовую
разницу во времени, там как раз
наступит утро, самое время начинать новую жизнь!) и скажет Коле, что согласен
переезжать. Но не сразу, а только через
четыре или пять месяцев. Потому что жена беременна, и врачи не рекомендуют ей
сейчас перелеты или длительные переезды.
Вот как родится малыш - так они, Литвиновы, и прибудут в Нижний, и Дима
незамедлительно приступит к работе.
А пока.., пока они станут выгуливать по вечерам, в темноте, Ирину, и
платить Нонне за молчание, и.., ладно, о грядущих
проблемах не стоит загадывать. Когда придет время, все как-нибудь разрешится.
Главное, усвоила для себя Аня, чтобы на этих
поздних прогулках Дима держался подальше от Ирины. Она сама будет вести Ируинкубатор
под руку, а Дима - пусть
поддерживает ее. Свою жену!
Перрон уже давно опустел, когда пассажиры девятого купе вывалились наконец
из вагона. От свежего воздуха - днем-то еще
жарко, а по утрам уже чувствуется близость осени - Струмилину стало полегче.
Однако женщины еле тащились, Литвинова
вообще едва не свалилась с подножки. Глаза у нее закрывались на ходу, словно
девушка никак не могла проснуться. А может,
она просто-напросто мастерски притворяется, - кто ее знает.
Антон эскортировал свою команду в здание вокзала, как вдруг из боковых
ворот выскочил тощий молодой человек со
взлохмаченными волосами и суматошно огляделся. Но тут же встревоженное выражение
его лица сменилось на облегченное, и
он пронзительно заорал:
- Лидочка! Вот он я, погоди!
Все невольно вздрогнули и приостановились, уж больно громко он кричал.
Парень подскочил к Литвиновой и схватил ее за руку:
- Приветик! Извини, проспал. Пошли. Слушай, ты чего такая?
Литвинова смотрела на него, медленно моргая и потирая горло. Ресницы
порхали, как бабочки.
Струмилин покачал головой. Сам не знал почему - просто покачал, и все.
- Вы знаете эту женщину? - сурово спросил Антон.
- Конечно, - кивнул тощий. - А что?
- Назовите ее.
- О господи! Лидочка ее зовут, то есть Лида Литвинова. А в чем вообще дело?
- Отчество у нее какое? - вел свою линию Антон.
- Не знаю, - дернул плечами парень. - Зачем мне ее отчество? Вы у нее
спросите. Лид, как тебя по батюшке, а? Будем заодно
знакомы, - вдруг шутливо раскланялся он. - По паспорту я Алексей Степанович
Семикопный, для друзей Леха, в просторечии
Леший. А вас как величать по отечеству?
Литвинова продолжала моргать, а Струмилин все качал и качал головой, как
китайский болванчик. Правда, у болванчика
вдруг мелькнула мысль, что он откуда-то знает этого Лешего вместе с его
шевелюрой.
- Лид, да ты что? - вдруг встревожился "в просторечии Леший". - Ты что
какая-то.., не такая? Ух, елки... Опять началось, да?
Ты чувствовала, что опять начинается?! Поэтому и просила тебя встретить сегодня?
Ах ты, бедняжечка...
Лицо его сморщилось так жалобно, что показалось, будто веселый и болтливый
Леший сейчас разревется, как девчонка.
- Вы что имеете в виду? - прищурился Антон. - Что начинается?
- Ломка небось, - хмыкнул Бордо. - Наркоманит девочка, да?
Струмилин снова покачал головой - на сей раз вполне осознанно. Вот уж кого
он с одного взгляда мог узнать, так это
нарков: и "запойных", и начинающих. Здесь никаких признаков, ни малейших.
- Что-о? - обиделся Леший. - Сам ты наркоманишь, толстый! У нее... - Он
понизил голос. - У нее последнее время случаются
провалы в памяти.
- Да брось! - недоверчиво сказал Антон.
- Это кто здесь толстый?! - сообразил наконец, что следует обидеться,
Бордо.
- Ты, - вскользь бросил Леший. - Очень толстый. И надоедливый. Отвянь, не
путайся под ногами. Я серьезно - насчет
памяти. Бывали случаи, что она забредет куда-то - и не знает, как домой
вернуться. И на работе у нее последнее время из-за
этого большие проблемы.
- Вы знаете, где она работает? - поинтересовался Антон.
- Ну, такого одного места вообще-то нет... - замялся Леший.
- Понятно: лицо без определенных занятий, - гнул свою линию непреклонный
сержант.
- Да ладно-ка! - обиделся Леший. - Я только имел в виду, что она по
договору работает в разных местах, а так-то у нее
совершенно определенная профессия. Лида - дизайнер. И классный дизайнер, скажу я
вам! Вот вы бывали, к примеру, в клубе
"Ля ви он роз"?
- Лови.., кого лови? - насторожился Антон.
- Да нет, это по-французски - "Жизнь в розовом цвете", есть такая песенка у
Эдит Пиаф, слыхали? Антон многозначительно
промолчал.
- Нет, конечно, вы не могли ходить в этот клуб, он ведь женский! - хихикнул
Леший. - Может, вам приходилось... - Он
обернулся к Чуваевой, но тотчас затряс головой:
- Извините. Там для богатых, увы. Для очень богатых!
Туда ходят жена мэра, и губернаторша, и эта безумная теледива, как ее...
Тамара Шестакова, и наша "яблочница" Нелли
Собакина, и жена знаменитого Бусыгина.
Мужик, понимаете, в колонии парится, а она шейпингом в "Ла ви он роз"
развлекается!
- Ну так ведь Бусыгин успел все имущество на ее имя переписать, -
скандальным голосом сказала вдруг очнувшаяся
Чуваева. - Все эти магазины, к каким нормальному человеку теперь и подступиться
нельзя, это ж все ее, Бусыгиной! А ведь
ему присудили: столько-то лет с конфискацией имущества. Черта с два! Вернется с
зоны - и вся конфискация псу под хвост. У
женушки и то, и се, и пятое, и десятое.., вон, даже подвал отрыла под
универсамом, там, говорят, такие теперь ряды торговые,
что с ума сойти!
- С ума, - согласился Леший. - Кстати, мы несколько отвлеклись. И эти ряды,
и "Ла ви он роз" оформляла Лидочка. - Для
наглядности он подергал девушку за руку, но та стояла, чуть покачиваясь и
полузакрыв глаза, словно задремала. - Мы с ней на
этой почве и познакомились: она мне кое-какие заказы давала. Я ведь художник, и
тоже, знаете, не из последних!
Он приосанился, но тотчас спохватился и с жалостью взглянул на Литвинову:
- Вот навалилась вдруг на человека беда... Она рассказывала, что год назад
упала, подвернула ногу, ударилась головой. И с
тех пор... Она все время носит при себе документы, чтобы можно было сразу
узнать, кто она и где живет. И друзья, знакомые ее
все время пасут, прозванивают, проверяют, вернулась ли вечером домой.
- Она что, незамужняя? - поинтересовался Антон. Леший кивнул. Струмилин
перевел дыхание.
- Вроде есть какой-то кавалер... - протянул Леший.
Струмилин стиснул зубы.
- А скажите, Семикопный, - вкрадчиво поинтересовался Антон, - ваша знакомая
только провалами в памяти страдает или
заодно клептоманией?
Леший так и вытаращился. Глаза у него и без того большие, особенно для
изможденного лица, так теперь он сделался похож
на свежевываренную креветку, тем паче что резко залился краской.
- Поосторожнее, мент! - так грозно сказал Антону Леший, что тот отшатнулся
и даже забыл оскорбиться. - Не надо шить
дело порядочному человеку!
- Ничего себе порядочному! - в один голос возмутились Чуваева и Бордо.
Переглянулись чуточку испуганно - и зачастили, перебивая друг друга:
- Она нас всех ограбила! Все купе! Обчистила! Похитила наши вещи! У меня
украла кошелек и кольцо!
- А у меня бумажник, карту "Виза" и "Ролекс", мой "Ролекс"! И молодого
человека тоже ограбила... Вы почему молчите,
молодой человек?
Струмилин пожал плечами и вдруг ощутил на себе взгляд Литвиновой.
Взгляд уже не такой тупой и сонный, как прежде. Что-то в нем металось,
какая-то мысль, а может, попытка понять, что
происходит. Или девушка просто удивлялась, что он молчит и не обличает ее перед
ошеломленным приятелем?
- Не может быть... - пробормотал Леший, запустив обе руки в волосы и с
силой ероша их, отчего шевелюра приняла уж
совершенно дикий вид. - Не может...
. Антон поперхнулся, но тотчас стал по-прежнему суров.
- Да нет, быть такого не может! - горячо воскликнул Леший. - Зачем ей?
Она не нуждается! То есть денег, конечно, никогда не бывает слишком много,
но все-таки! Она как раз заработала в своем
клубе за одну штучку классную, поехала в Москву купить себе кое-что...
- Минуточку! - перебил Антон и повернулся к вагону, где на подножке все это
время висела, навострив ушки, Людочек,
напрочь расставшаяся с бредовой идеей уборки. - Где Литвинова садилась?
- Билет у нее от Москвы, это правда, но в Москве это купе было пустым
совершенно, я точно знаю. То есть она села в
Северолуцке, я еще удивилась, когда проверяла билеты, а потом подумала: какая
мне разница?
- А ты ее не спросила, почему садилась в Луцке, если билет от Москвы?
- Да ты понимаешь... - зашныряла глазами Людочек, - если честно, я не
видела, как она садилась.
- То есть?! - нахмурился Антон. - Каким же образом она прошла? Не с неба же
свалилась?!
- Не с неба, не с неба, успокойся, - послышался суетливый мужской голос. -
Она садилась через последний вагон, и не одна, а
с любовником.
Какое-то беспокойство не давало ему покоя все это время, так и грызло, так
и точило! Хотя жизнь редкостно ополчилась
против него именно в эти недели.
Полное ощущение, что на Джейсона некто неведомый напустил порчу, выражаясь
языком его предков. Акции "Вуул
Полякофф" упали в цене с внезапностью, заставлявшей предположить не случайность,
а злой умысел. Невиданная засуха
обернулась страшными пожарами, буквально за сутки уничтожившими гектары пастбищ.
Хуже того - несколько самых ценных отар оказались отрезаны огнем и погибли,
и в довершение всего недоумок Скотт
Каслмейн, не дождавшись решения суда, который, наверное, позволил бы ему
(вернее, овечке Джейси!) внести залог,
попытался покончить с собой в тюрьме.
И где он только раздобыл этот осколок бутылочного стекла, которым ночью
вскрыл себе вены? Ладно, стекло мог найти на
тюремном дворе во время прогулки, такое возможно, но откуда - это интересовало
Джейсона гораздо больше! - раздобыл
бесстрашие перед лицом смерти? Покончить с собой.., болезненным, долгим
способом, требовавшим мужества и терпения! Ни
одним из этих качеств Скотти никогда не отличался, и вот поди ж ты!
Джейсон даже ощутил к кузену нечто вроде уважения (особенно когда подумал,
что теперь-то залог вносить не
понадобится).., которое, впрочем, немедленно сменилось яростью, как только он
узнал, что попытка самоубийства не удалась.
Придурок! Сколько дел перепробовал за свою жизнь этот неудачник - и ни
одного так и не смог довести до конца. Тем паче -
убить себя.
А главное, Скотти не нашел ничего лучшего, как сунуть под подушку
покаянное, отвратительное, высокопарное признание в
том, что он действительно изнасиловал того юного красавчика самым гнусным
образом, и столь же гнусно лгал на следствии,
уверяя, что мальчишка сам его соблазнил. Ну да, пятнадцатилетний распутник
искусил невинного сорокалетнего младенца
Скотти... В это все равно никто не верил, и правильно сделал, как выяснилось.
Это позорное признание мгновенно стало достоянием гласности, во всех
газетах на разные лады склонялась фамилия
Каслмейн, а рядом то и дело звучало имя преуспевающего кузена Скотти,
знаменитого "шерстяного Полякофф", кто якобы
готов уплатить миллион долларов, чтобы спасти любимого кузена. В одной "желтой"
газетенке даже выражалось недоумение
по поводу такой пылкой родственной любви - дескать, она только родственная или
какая-нибудь еще? Ведь Джейсон
Полякофф, как известно, до сих пор не женат...
Словом, ему тяжело приходилось, по-настоящему, тяжело, и он привык каждый
день ждать от судьбы какой-нибудь новой
пакости, а потому почти не удивился, когда обнаружил среди почты конверт со
знакомой картинкой: Воронья башня
Нижегородского кремля. И Сонин почерк...
Джейсон вскрыл конверт, - из него выпал пресловутый авиабилет, - с ужасным
предчувствием: она передумала! Она не
приедет!
О господи.., не приедет, да, но не потому, что передумала. Соня попала в
аварию и лежит сейчас в больнице, с ногой на
вытяжке и в гипсовом корсете.
Лежать ей сорок пять суток, то есть никак не успеть вылететь в назначенный
мистером Полякофф срок. И оформлением
визы сейчас заниматься нет никакой возможности. Она попросила свою мать сдать
билет, чтобы купить другой, на более
поздний срок, однако, к сожалению, ей сообщили, что это невозможно, сдать его и
получить обратно деньги может только тот,
кто его заказал. Поэтому она возвращает билет.
Ей очень неловко это сообщать, но деньги, присланные мистером Полякофф,
пришлось потратить на врачей. Зато она лежит
в хорошей больнице, за ней прекрасно ухаживают, у нее теперь появилась надежда
на выздоровление и, возможно, когданибудь
- даже на встречу с милым, добрым Джейсоном, которого ей, конечно, сам
бог послал.
Письмо выпало из рук Джейсона. Больше всего его поразило даже не известие
об аварии, хотя это само по себе ужасно, а ее
осторожные слова "возможно, когда-нибудь"... Что это значит? Стремление выйти
замуж за Джейсона Полякофф у нее
охладело? Или.., или она не верит в возможность своего выздоровления?
Утерев с висков ледяной пот, он протянул руку к телефону, чтобы немедленно
заказать себе билет в Москву, однако в это
мгновение телефон разразился пронзительным звоном. Джейсон, вздрогнув, схватил
трубку.
Звонила рыдающая мать. Кузен Айзек - младший Каслмейн ее любимчик - увезен
сегодня ночью в больницу с диагнозом
"передозировка наркотиков". Причем не из собственного благопристойного дома, а
из какого-то гнусного притона.
Фотографии во всех газетах... Мать Айзека, Джессика, лежит с инфарктом. А
Скотти устроил дикий дебош в тюремной
больнице, после чего его перевезли в психиатрическую лечебницу. Защита намерена
выдвинуть новую версию: якобы Скотт
находился в состоянии умственного помрачения, когда изнасиловал того мальчишку.
А Джейсон подумал, что если здесь кто-то и находится в состоянии
умственного помрачения, так это он...
Успокоив мать и пообещав ей немедленно заняться делами проклятых
родственников, он по телефону отправил телеграмму
в Северолуцк с изъявлениями своей любви и готовностью ждать сколько угодно. В
DHL помчался курьер с конвертом, в
котором лежали две тысячи долларов - на скорейшее излечение Сони.
В прилагаемой записке Джейсон требовал извещать его о могущих быть денежных
затруднениях незамедлительно. И еще
он обещал выехать в Россию по возможности скоро, как только закончит некоторые
неотложные дела.
А ночью увидел странный сон. Снилось ему, что на его глазах здание
знаменитой Опера-хаус, расположенное, как известно,
на воде, вдруг пошло ко дну Сиднейского залива - со всеми своими солистами,
оркестром, хором, кордебалетом и зрителями.
Он-то, Джейсон, стоял в это время на берегу среди множества зевак и слушал, как
из тонущего здания доносится пение.
Мелодия была знакома до тошноты, и слова тоже:
- А вот овечка Джейси, ее мы острижем! А вот овечка Джейси, ее мы острижем!
Пели на три голоса. Два, конечно, принадлежали Скотти и Айзеку. Третий
сначала показался Джейсону незнакомым, но
потом он понял, что уже слышал его.
Правильно, этот приятный, мелодичный голосок трогательно напевал "Уж как
помню, я молодушкой была" и "Позарастали
стежки-дорожки". Голос Сони Богдановой.
- Привет, Крохаль. - Антон за руку поздоровался с невесть откуда взявшимся
малорослым худеньким мужчиной в форме
проводника. - А ты откуда знаешь, как эта гражданка попала в поезд?
- Так последний вагон - это ж мой. В Северолуцке только встали, началась
высадка, и вдруг подходит ко мне мужик. Лет
этак за тридцать, высокий, мордатый, кучерявый. На этого похож, вашего, выскочку
нижегородского, как его... - Проводник
пощелкал пальцами, вспоминая. - Ну, замасленный такой, чернявый, ну как его?
Любимчиком первого папы был, а теперь
опять в каждой бочке затычка... Чужанин, вспомнил! Во, один в один Чужанин, и
задница такая же оттопыренная. Подходит,
значит, а на руке у него висит вот эта.., как ты говоришь, гражданка.
Он подмигнул Литвиновой, которая держалась так, словно все происходящее не
имеет к ней ни малейшего отношения.
Смотрела в пространство остановившимися, безжизненными глазами, потирала горло
да изредка переминалась с ноги на ногу,
все-таки неудобно стоять на слишком высоких каблуках. И даже сообщение о том,
что ее при посадке сопровождал любовник,
не вызвало у нее ни капли смущения. Ну а остальные так или иначе отреагировали:
Леший воззрился на Литвинову с
удивлением, Струмилин в очередной раз скрипнул зубами, Бордо хмыкнул, Людочек с
Антоном переглянулись, а Чуваевой,
похоже, вообще стало противно на все это смотреть. Она демонстративно
отвернулась и от проводника, и от растрепанной
особы в красном платье: конечно, не профессиональная воровка и просто морочит
сейчас людям голову.
- Он-то вроде еще ничего, держался, а эта - в дымину. Ножки заплетаются,
глазки закрываются. Ну все, ну полный
никакизм! Это ж надо, думаю, вот нализалась девушка! - Крохаль покачал головой.
- А мужик показывает мне ее паспорт,
билет и говорит: "Слушай, дорогой, выручи, а? Ко мне вот подруга приезжала, ну,
мы отметили это дело, конечно, а какая-то
сволочь жене моей настучала. На хазе у приятеля ей нас застать не удалось,
предупредили меня дружки, так представляешь,
приперлась дурная баба на вокзал! Я ее издали увидел, как она к шестнадцатому
вагону чешет. Мне бы смыться, домой загодя
добраться, чтоб как ни в чем не бывало, но Лидка, видишь ты, в полной отключке,
не могу ж я ее бросить!" - "Вполне тебя
понимаю и всяко сочувствую, - говорю ему, - но чем я-то могу помочь? Посадить
барышню в свой вагон? Не получится, у меня
полный комплект и еще двое сверху". - "Нет, у нее в шестнадцатом вагоне свое
место есть, тридцать шестое, пусть там и едет.
Мне бы ее через поезд втихаря протащить, на полку запихнуть, а самому смыться,
пока баба моя не заметила. Выручи, -
говорит, - друг, а я тебе..." - Тут проводник Крохаль осекся, но тотчас
продолжил:
- Выручить, словом, попросил как мужчина мужчину.
Конечно, в жизни всякое бывает, я ведь и сам человек... Билет у этой его
подружки я проверил, паспорт, все в порядке. "Ну
ладно, - говорю, - тащи ее через тамбуры, и флаг тебе в руки". Ну и все. Потом я
закрутился и забыл обо всем, а сейчас смотрю,
вы тут колготитесь. Чего случилось-то?
- Чего случилось? - яростным шепотом повторил Бордо. - Случилось то, что
вам навешали лапши на уши! Это не любовник
ее, а сообщник. А может, по совместительству и любовник, значения не имеет.
Теперь я все понял! Эта... - в горле у него что-то
выразительно клокотнуло, - вовсе не пьяная, а только притворялась. И не спала
она, а просто лежала и выжидала удобного
момента, когда нам принесут чай, но ей еще надо было, чтобы она осталась в купе
одна, и такой момент представился. Я шел из
туалета, эта женщина, - Бордо обернулся на Чуваеву, которой, похоже, стало вовсе
невмоготу, так что она даже побрела со
всеми своими вещичками куда-то в сторонку, - эта женщина, значит, шла в туалет,
а вы, - указующий перст Бордо воткнулся в
Струмилина, - вы еще стояли в коридоре. И она улучила момент, подсыпала нам чтото
в стаканы, а сама снова притворилась
спящей. Мы выпили, как зайчики, - и вырубились. Тогда она спокойно спустилась с
полки, обобрала нас, как липок, а вещички
вынесла из купе и где-то припрятала. В купе ведь ничего не нашли? - обратился
Бордо к Антону.
Тот обернулся к одному из своих командос, топтавшемуся рядом с Людочком, и
товарищ огорченно покачал головой.
- Вот видите! - торжествующе вскричал Бордо. - Она все это вынесла и
припрятала где-то в тамбуре или в другом вагоне.., не
знаю! Все там, все, и деньги, и "Виза", и "Ролекс", мой "Ролекс"!
- Их ты! - воскликнул Крохаль. - Вот это да! А говорят, бомба два раза в
одну воронку не бьет.
На него никто не обратил внимания, потому что в этот миг Леший страшно
рассвирепел и с вытаращенными глазами попер
на Бордо, бормоча:
- Возьми свои слова обратно, ты, толстый, понял?!
- Спокойно, - быстро сказал Струмилин, становясь между ними и сам себе
удивляясь. - Спокойно. Давайте разберемся. Эта
девушка не выходила ночью из купе.
- Почему? - остро глянул на него Антон. - Откуда вы знаете? Вы же спали!
Или.., нет?
- Я спал, - буркнул Струмилин. - Спал как топор! Но с вечера - вон
проводница помнит, - он кивнул на Людочка, - мы все
путались в босоножках э...
Литвиновой, они нам всем мешали. И я поставил их под нижнюю полку - глубоко
поставил, к какому-то запасному матрасу
приткнул. А утром она их найти не могла, я посмотрел - босоножки стояли на том
же самом месте, точно так, как я их
поставил. Ночью, в темноте, она не могла их поставить именно туда, правда? И
вообще, вдруг бы мы не захотели пить чай? Что
тогда? Тогда весь ее план рухнул бы. Как-то все это очень ненадежно!
- Вы не Шерлок, нет, не Шерлок! - пренебрежительно вскричал Бордо. - Она
вполне могла сбегать к своему сообщнику
босиком. Или он сам мог подойти к Двери купе. И даже если она выходила, почему в
темноте? Она могла обчистить нас при
свете, мы ведь спали правда что как топоры и ничего не соображали. А не стали бы
пить чай, она придумала бы что-то другое.
Еще надо проверить, что у нее там за духи. Может не духи вовсе, а усыпляющий
газ! - Он вдруг побледнел. - Я знаю!.. Знаю!
Она подсыпала нам в чай клофелин! Именно поэтому мы и вырубились начисто.
- Если бы клофелин, то на поверхности чая образовался бы белый налет, -
сердито пробормотал Струмилин. Сердился он не
на Бордо, а на себя. - Это все ерунда, что в кино показывают, будто таблетку
бросают или сыплют порошочек.
Надо налить особых глазных капель, тогда никто ничего не заметит. Эти капли
и есть клофелин.
- Ну, подлила, какая разница! - отмахнулся Бордо. - Надо сделать анализ
остатков чая, и там обязательно обнаружится...
- Ты их стаканы еще не мыла? - с особым, хищным выражением лица обернулся
Антон к Людочку, но та оскорбленно
поджала губы:
- Уж давным-давно помыла! Терпеть не могу грязной посуды.
- 0-у! - взвыл Бордо. - Какой бардак!
- Да успокойтесь, - с досадой вмешался Струмилин. - У нас анализ на
клофелин, а точнее говоря, клонидин гидрохлорид, все
равно не делают. Нету такого оборудования и реактивов нету.
- А вы откуда знаете? - хором спросили Антон и Бордо, и лица их сделались
вдруг весьма схожи.
- По долгу службы, - хмуро сказал Струмилин. - Я на "Скорой" работаю,
приходилось сталкиваться, знаете ли. То, что
человека травили именно клофелином, определяют по последующим симптомам. Это
падение давления, редкий пульс, общая
слабость. А вы, видимо, гипертоник, поэтому просто спали мертвым сном, и
давление у вас нормализовалось. Остальным
пришлось тяжелее... Похоже, похоже на клофелин... Хотя нет!
- Почему нет? - спросил Бордо с ноткой обиды.
- Потому что у всех должны быть симптомы одинаковые. А вот у этой женщины,
- он поискал взглядом Чуваеву и закончил
растерянно, глядя в ее значительно удалившуюся спину:
- У нее почему-то не брадикардия, а тахикардия выраженная была, то есть не
редкий пульс, а, наоборот, частый. Как будто ей
отдельно налили не клофелин, а, к примеру, аминазин. Но зачем? Ведь от аминазина
так вырубиться невозможно, она бы
почувствовала, что с нее снимают кольцо...
- Погодите, Чуваева! - вскричал Антон, заметивший наконец исчезновение
пострадавшей. - Вы куда уходите? А
свидетельские показания?!
- Вспомнил! - Крохаль вдруг ударил себя по лбу. - Вспомнил, где я ее видел!
Месяц назад - я тогда еще на питерском рейсе
работал - было точно такое ограбление! И представляете, мужики, ее, эту Чуваеву,
там тоже грабанули. Я сейчас фамилию
услышал - и вспомнил. Вот не везет бабе, это же ужас! Я ж говорю: бомба второй
раз в одну воронку падает. Какого-то
парнишку там повязали, всех ограбили, а его почему-то нет, и вдобавок у него в
барсетке колечко нашли этой Чуваевой,
печатку с буквами ВКЧ, вэ-ка-че.
- Вэ-че-ка... - пробормотал Антон.
- Во-во, очень похоже, я тоже перепутал сначала, - захохотал Крохаль.
Антон, часто моргая, поглядел на него, на Струмилина, на Бордо - и вдруг,
лапая кобуру, ринулся по перрону, громогласно
взывая:
- А ну стойте! Чуваева, стойте! Остановитесь! Милиция!
По перрону прокатилась трель свистка, и, словно борзые псы по сигналу
выжлятника, два омоновца выскочили из вагона и
помчались на выручку Антону. За ними рванули Бордо, Крохаль и Людочек, так что
через мгновение около шестнадцатого
вагона стояли только Струмилин, Леший и.., она Литвинова.
- Соня, - вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, шепнул Струмилин,
делая шаг к девушке, - вы меня помните?
Вчера на кладбище...
Серые глаза уставились на него с прежним отрешенным выражением. Она его не
помнила, не узнавала! Или.., или это и
впрямь не она?!
- Уймись, медицина, - сердито сказал Леший. - Спасибо за помощь, конечно,
но ты что-то напутал. Какая Соня? Это Лида!
Правда? - Он повернулся к девушке. - Лида! Лида!
Она потерла шею, п
...Закладка в соц.сетях
