Жанр: Детектив
ЕСЛИ КРАСТЬ, ТО МИЛЛИОН
...оглядела на него как бы в задумчивости, а потом вдруг
кивнула:
- Да. Лида...
- Ну вот и славненько! - обрадовался Леший. - Ну вот и замечательно!
Давай я тебя домой отвезу, Лидочка. Пошли?
И они ушли, а Струмилин так и остался стоять на перроне.
Аня тогда думала, что это самые тяжелые дни в ее жизни - дни ожидания..
Все время почему-то не лезла из головы какая-то королева, до того хотевшая
ребенка, что вполне искренне сама себя
полагала беременной, у нее даже живот вырос и всякие женские дела прекратились.
Ну а муж ее был весьма изумлен,
поскольку на ложе супруги давно не всходил, она же уродилась настолько
непривлекательной, что от нее даже супружеской
измены ждать не приходилось. То есть от нее лично - пожалуйста, сколько угодно,
однако мужчины рядом с ней становились
не способными ни на какие подвиги.
Потом Аня вспомнила, что звали королеву Мария Тюдор, Мария Кровавая (это в
честь нее мы пьем "Кровавую Мэри" -
водка, томатный сок и т.д.!), и обманывалась она не от особой материнской любви,
а чтобы закрепиться на английском
престоле, который в конце концов достался ее сестре Елизавете.
Однажды, в минуту печали, одинокая королева трагически провозгласила:
"Королева Шотландии сына растит, а я -
смоковница бесплодная!" И вскоре отрубила этой королеве Шотландии голову - якобы
за государственную измену и попытку
заговора.
А на самом деле - может быть, из женской зависти, обратившейся в ненависть?
И Аня ее вполне понимала... Да, она знала,
что это будет нелегким испытанием, но чтоб до такой степени... Не передать,
сколько раз ей хотелось плюнуть на все на свете,
да так, чтобы непременно попало на Ирку, крикнуть: "Пошла ты к черту!" - и
убежать бегом, волоча за руку Диму! Не передать,
сколько раз во время ночных прогулок ей хотелось иметь в кармане маленький
дамский пистолетик - хорошенький, убористый,
такой, что прячется в ладони, однако вполне убойный: чтобы прямо сквозь пальто
всадить всю обойму в Иркин бок!
Чудовищно, да? Но Ирка кого угодно могла превратить в чудовище, потому что
сама была таковым.
Распутным и хитрым чудовищем.
Условия договора, подписанного обеими сторонами по доброму согласию и
скрепленного подписью свидетеля - Нонны, -
она пыталась изменить раз двадцать.
Прежде всего потому, что сумма в две тысячи рублей очень быстро стала
казаться ей недостаточной.
Ничего себе, да? Аня получала в школе сто пятьдесят, Дима в своем НИИ - сто
семьдесят. Они свои три с половиной
тысчонки копили несколько лет, и сколько же в этих деньгах воплотилось
неудовлетворенных желаний, сколько неполученных
удовольствий, некупленных красивых туфелек (почему-то из всех женских радостей
Аня была особенно неравнодушна к
дорогой обуви) и всего такого! Теперь же вынь да положь в одночасье, отдай все
Ирке, а ей две тысячи кажутся ерундой! А
ведь они еще и содержали Ирину, покупали ей еду - только с рынка, все самое
свежее и лучшее, Аня гнулась за машинкой,
нашивая наряды для ее растущего как на дрожжах брюха! И все мало, ей все
казалось мало!
Что-то в ней было такое.., непереносимое. Лишь на первый взгляд выглядела
эта барышня страдающим ангелом и чудом
красоты, а на поверку оказалась просто жадной, расчетливой стервой. Аня ничуть
не сомневалась, что Ирка, забеременев от
своего любовника, нарочно не стала делать аборт: надеялась, что он бросит жену и
помчится в загс с пузатенькой красоткой. А
он что, больной? Он что, сумасшедший, чтобы променять замдиректоршу роскошного
гастронома, у которой блестящие
перспективы, а главное, блат на блате сидит и блатом погоняет, у которой везде
безотказные подружки, в крайкомовской
больнице, в универмаге, в книжном магазине, в "Подписных изданиях", в крайкоме
профсоюзов, где путевки распределяют, -
вообще абсолютно всюду! - на какую-то хорошенькую дурочку, у красотки если чтото
и есть, то только умение заводить
мужиков. Но уж это Ирка умела делать в совершенстве, и Аня, вообще никогда не
отличавшаяся полнотой, за эти месяцы еще
больше исхудала, усохла, можно сказать, потому что ни одной минуты не
чувствовала себя спокойной, а была вечно настороже,
на стреме, на боевом посту - глаз не спускала с Димы.
Он тоже осунулся, и его смешное курносое лицо сделалось вовсе неприглядным.
Но никогда он не был Ане милее, никогда,
чудилось, она не любила его сильнее, чем в эти мучительные месяцы, пока они
"ждали ребенка". Да и он был подчеркнуто
внимателен и нежен с ней, днем они то и дело перезванивались, а уж ночами Дима
набрасывался на жену, как в самые первые,
самые золотые месяцы их романа, когда оба готовы были предаваться любви чуть ли
не в подъездах, чуть ли не на клумбах,
потому что не хватало терпения дойти до дома, до приличной постели. Почти так же
было и теперь.., вот именно, почти, потому
что если тогда, давно, он тянулся только к Ане, хотел именно ее, то теперь,
обнимая жену, он видел другую женщину и,
отчаянно зажмурясь, целовал другую, и задыхался от наслаждения в объятиях
другой, и ей шептал о своей любви, хотя ладонь
его в это время гладила растрепанные Анины волосы, именно Аня вжималась своим
худеньким телом в его тело, именно Аня
присутствовала рядом всей душой.
А его душа в это время находилась далеко. Его душа была рядом с Ириной...
Во время их ночных прогулок, идя между мужем и Иркой, Аня просто-таки
физически ощущала, что испытывает
проводник, оказавшийся меж двух заряженных током пластин. Смешнее всего, что
давным-давно, в школе, на выпускном
экзамене по физике, которую Аня ненавидела, у нее оказался именно этот вопрос -
о проводниках электрического тока, и
двойку Ане тогда не влепили только потому, что это был последний самый последний
экзамен, и как-то неудобно показалось
ставить двойку хорошей девочке, если у нее все предыдущие отметки - четверки и
пятерки. Тогда она получила хиленькую
троечку, но окажись Аня на том экзамене сейчас, она много чего могла бы
порассказать о свойствах проводников. Прежде
всего - что плохо ему, бедному. Очень плохо! Даже если он способен на заземление
в виде чувства юмора.
Все это происходило в 1973 году, то есть Великая русская сексуальная
революция, когда Россия превратилась в один
большой, постоянно действующий публичный дом, еще не разразилась, однако
знаменитое утверждение: "У нас секса нет!" -
все же было далеко от истины. Вот Аня, к примеру, постоянно размышляла о сексе.
Какой дурак придумал, что беременная женщина теряет свою притягательность
для мужчин? Может, какая-то абстрактная,
гипотетическая женщина и теряет, но Ирка ее с каждым днем приобретала. Все
больше и больше.
Хотя вроде бы - куда уж больше-то?
Что характерно, живота у нее практически не было видно. Тоненькая и
стройная раньше, она просто равномерно полнела:
наливалась великолепная грудь, роскошными стали бедра, а что талия расплылась, -
так у кого она нынче есть, талия-то? К тому
же Анино рукоделье помогало скрывать живот. Аня и в самом деле отлично шила -
пока родители ее не впихнули практически
силком на филфак, - мечтала стать театральной портнихой. Именно театральной,
чтобы из Золушек делать принцесс, как та
добрая Фея. Только у Феи волшебная палочка, а у Ани была бы волшебная иголочка.
Ну вот ей и представился случай
осуществить свои мечты на практике.
Другое дело, что сейчас она эти мечты в гробу видела.., желательно рядом с
Ириной.
- Так я не понял, деньги-то тебе в конце концов вернули или нет? - с
живейшим интересом спросил Веня Белинский.
Замечательный все-таки парень этот Веня! Ни слова упрека Струмилину, когда
тот появился, весь встрепанный, опоздав на
дежурство чуть ли не на час. А ведь Вене в случае его неявки грозили вторые
сутки на вызовах! Хлопнул приятеля по плечу,
бросил с ухмылкой:
- Мамане позвони, она уже тут телефон оборвала. - И все.
Человек!
Струмилин сразу накрутил домашний номер, кляня себя, что за все утро ни
разу не вспомнил: мама-то ждала его еще вчера!
И если Валерка забыл ее предупредить, что Андрей едет поездом и вернется только
наутро, сейчас он много чего услышит!
- Ма, привет, я в порядке, - буркнул он. - Тебе Валерка не звонил, что ли?
- Нет.
Это слово напоминало кубик льда, которым мама ежеутренне обтирала лицо - в
косметических целях.
- А Пирог? - поинтересовался на всякий случай Струмилин, хотя прекрасно
знал: у Пирога и телефона-то нет, вся надежда
возлагалась на Валерку, а он, гад...
- Никто мне не звонил, - обиженно сказала мама и вдруг спросила громким
оживленным шепотом:
- Ты провел ночь у девушки?
Струмилин мученически завел глаза. Желание его матери как можно скорее
сделаться чьей-нибудь свекровью порою
становилось просто неприличным. Причем она отнюдь не отличалась ханжеством и
вещи называла своими именами. И это
немало смущало ее взрослого сына - "девственника-переростка", как она его
ласково называла.
Насчет девственника - это она напрасно, конечно а вот про переростка -
святая истина.
- Да брось ты, - неуклюже сказал он. - Маньячкой становишься. Какие
девушки, их небось и нету уже на свете. Просто
сломался "Москвич", пришлось поставить его в сервис, ну а сам я вернулся на
поезде. Просил Валерку успокоить тебя, так он,
гад...
- В сервис?! - взвизгнула мама, и Струмилин, поморщившись, отодвинул трубку
от уха. - Да лучше бы на свалку ее
выкинуть, рухлядь эту, еще деньги на нее тратить!
- Выкинем, выкинем, - успокоил ее сын, вспоминая раздавленный капот. -
Только не сейчас, ладно? Ну, пока, да? У меня тут
вызов.
- Ом-манывать нехорошо, - пробормотал Веня, притулившийся тут же, на
краешке стола, и с пристальным вниманием
разглядывавший приятеля. - Вызовов пока нету. Слушай, видок же у тебя...
Сам же Веня выглядел отлично: был свеж, блестел свежевыбритыми щеками и
благоухал кофеем вперемешку с туалетной
водой. Похоже, нынче ему повезло: дежурство выдалось непыльное, удалось
покемарить на раскладушке в одном из
многочисленных закутков второго этажа, принять душ, даже кофейку глотнуть.
Домой спешить смысла нет - Бенина жена еще не вернулась из деревни, где
отдыхала все лето с детьми, - поэтому он и сидел
на краешке обшарпанного стола, поглядывал на Струмилина яркими карими глазами и
нарочно хмурил свои и без того грозные
брови.
- Провел, значит, ночь у девушки? - вдруг вопросил он громким, страшным
шепотом - и успел-таки сорваться со стола,
прежде чем Струмилин достал его кулаком.
Чертов Венька! И чертов телефон, у него так резонирует трубка!
- Ничего, ты у меня еще получишь! - без особой злобы буркнул Струмилин.
- А вода горячая есть?
Вода горячая, как ни странно, была, и душ оказался отлично вымыт, и шампунь
чей-то забытый стоял на полочке, и
полотенце струмилинское никто нечаянно не унес вместо своего, так что вскоре он
снова стал похож на человека.
И даже несколько поуспокоился.
Но ведь змей Веня не мог уйти, не вызнав, что произошло с лучшим другом. И
поэтому, как только Струмилин выпил кофе,
он тут же и подкатился с душевными расспросами, и Андрей сам не знал, как это
получилось, уже рассказывал историю
вагонного ограбления почти во всех подробностях.., вот именно, почти во всех.
Причем тут собрались и врачи, и фельдшерицы,
и водители, и даже новый начальник станции Виктор Сергеевич спустился со второго
этажа.
- Так вернули тебе деньги или нет? - настаивал заботливый Веня.
- Вернули, всем все вернули, - кивнул Андрей.
- И "Ролекс" с "Визой"?
- Все, я ж говорю. Ох и хитрая эта тетка Чуваева оказалась! Нас с Бордо она
опоила клофелинчиком, Литвинова вообще
находилась почти без сознания, с ней никаких хлопот, ну а сама Чуваева выпила
аминазинчику. Внешняя картина
показательна, все как бы в порядке, никто ничего бы не заподозрил...
- Если бы на месте преступления не оказался доблестный доктор Струмилин! -
завопил Веня. - Сопоставив анамнезы и
диагнозамнезы, он сделал гениальный вывод...
- Да брось, - скромно отмахнулся Андрей. - Я оказался большим тугодумом, и,
если бы Чуваеву не вспомнил проводник, она
так бы и смылась.
- Где ж оказались вещи? - спросила фельдшерица Люба.
- Оказывается, она их ночью спрятала в туалете. Точно не знаю, в каком
именно месте, но у проводницы потом сделались
очень круглые глаза, когда все это выяснилось. Утречком Чуваева туда сбегала и
все перепрятала на себя, в такой как бы корсет
матерчатый с карманами. Была уверена, что теперь-то ее обыскивать не станут, раз
подозреваемая налицо. Колечко она нарочно
подсунула в сумочку к Литвиновой, чтобы сразу определился козел отпущения. Все
великое всегда просто!
- Широкая натура! - покачал головой Коля Сибирцев. - И колечка ведь не
пожалела.
- Было бы что жалеть! - отмахнулся Струмилин. - Самоварное золото, дутыш,
дешевка. Так, чтобы на понт всех взять.
Раздался звонок. Фельдшер Палкин (на самом деле его звали Паша Вторушин,
однако про это мало кто помнил), сидевший
сегодня на связи, снял трубку.
- Алло, "Скорая". Понял. Интенсивная терапия, на выезд.
Ушли Сибирцев, фельдшерица Люба и шофер Витя. Почти сразу следом уехала
линейная бригада, потом реаниматоры.
Остались только дежурные токсикологи, среди них Струмилин. Ну и Венька, - он
почему-то никак не хотел уходить домой.
Андрей посидел, потом походил туда-сюда по приемной...
- Виктор Сергеевич, у вас из кабинета можно позвонить? - вдруг спросил он.
- А чего ж, - кивнул начальник, протягивая ему ключик на колечке. - Только
не по межгороду.
- Да? - огорчился Струмилин. - А мне как раз по межгороду надо.
- Не, брат! - Начальник категорично покачал головой. - Мне потом
бухгалтерия голову отпилит.
- Так я ж заплачу сам!
- Извини. Только вчера нам холку мылили за эти междугородные переговоры.
Начальник вышел с огорченным лицом, словно это ему отказали, а не он
Андрею.
- А что, очень надо? - спросил Веня, сверкая исподлобья глазами.
Струмилин кивнул.
- Может, до телеграфа доехать? - посоветовал Палкин. - Раз очень надо...
- Ты что, а вдруг вызов? Тут же ближайший телеграф аж на Дунаева где-то или
бог знает где.
- Ладно. - Веня вдруг тяжело вздохнул. - Звони! Так и быть!
Он подтянул к себе лежавшую на столе барсетку - и вытащил из нее сотовый
телефон.
- Ни хре... - с уважением протянул Палкин, а Струмилин вдруг почему-то
вспомнил своего утреннего знакомца Лешего. -
Где взял?!
- Где взял, где взял.., молчать, господа гусары! - хохотнул Веня. -
Подарили, понял?
- А то! - засмеялся вместе с ним и Палкин. Что характерно, возможно, что
Веня и не врал. Ему вечно кто-нибудь что-нибудь
дарил, от умопомрачительных галстуков и шарфов до весьма дорогих авторучек и
часов. Пусть не "Паркер" и не "Ролекс", как у
Бордо, но тоже очень неслабые вещи имелись у Вени, и все они подарки благодарных
пациенток. Яркоглазого Белинского
обожали женщины, и частенько случалось, что после дежурства он возвращался по
адресу, где побывал на вызове: оказать
повышенное внимание какой-нибудь привлекательной пациентке.
Мужья, отцы и братья доверяли ему как загипнотизированные, а что касается
возраста... Очередная Бенина пассия,
насколько знал Струмилин, оказалась старше его на семнадцать лет, однако Веня от
нее в телячьем восторге и аж похудел за
последнее время!
- Убиться лопатой! - продолжал восхищаться Палкин. - Девки наши узнают -
умрут!
Веня предъявил ему сухощавый, но очень немаленький кулак.
- Только пикни - и ты труп. Отбою потом не будет: дай да дай позвонить!
- Жмот! - обиделся Палкин.
- Я не жмот, - обиделся и Веня. - Но ты же понимаешь, неудобно спрашивать у
дамы, каков кредит и срок обслуживания. То
есть я не знаю, на сколько этой игрушки хватит. А оплачивать ее самому - при
нашей-то зарплате?!
Другое дело, если у друга горит... Андрюха, у тебя горит?
- Горит, горит, - буркнул Струмилин, хватая сотовый и выходя в коридор.
Надо поторопиться, а то в самом деле как загребут сейчас на вызов!
Он спустился в безлюдный темный цокольный этаж - подальше от ушей, - набрал
восьмерку, код Северолуцка, а потом один
номерок.
Он никогда не звонил по нему, однако отлично помнил. Просто так, само
собой. У Струмилина вообще блестящая память на
цифры, он не записывал никаких телефонов, однако никогда не ошибался. Это
домашний телефон Кости Аверьянова.
Теперь - телефон его вдовы.
Никто не ответил. Неужели все-таки в поезде была она?! Нет, мало ли куда
Соня могла уйти с утра пораньше. Надо
проверить. А как?
Ага, есть способ!. Опять восьмерка, опять код. И телефон друга Валеры.
- Алло? - сипло отозвался тот после десятого или одиннадцатого гудка. - Кто
в такую спозаранку?!
- Привет, - перебил его Струмилин. - Это я. Слушай, у меня к тебе
просьба... Кстати, спасибо за звонок, хорошо ты мою
маму успокоил.
- Андрюха?! - Валера с трудом выдирался из сна и еле говорил. - Какой
звонок? Какая мама? Ты откуда говоришь?
- От верблюда, - сообщил Струмилин. - Ладно, проснись на счет "три".
Раз, два.., три! Проснулся?
- Есть, товарищ генерал, - буркнул Валера уже более членораздельно. - Чего
надо-то?
- Я сейчас трубку положу, а ты мухой узнай по справке телефон Гоши Володина
- уж не знаю, Георгий он или Игорь. Живет
по адресу: улица Красных Зорь, двадцать один "а", квартира двадцать. Только он
работает в милиции, я не уверен, что телефон
есть в обычной справочной. Но ты уж расшибись, понял? Я тебе перезвоню через
пять минут, а если уеду на вызов, то вечером.
- Погоди, не тараторь, - зевнул Валера. - Игорь его зовут, Игореха.
Гаишник он, а не мент. Сосед бывший Котькин, да? Ну так не надо мне никакой
справочной, я и так номер знаю: сорок и два
раза по тридцать пять. А тебе он зачем?
- Да насчет "Москвича", - отоврался Струмилин. - Ну ладно, пока, я тут по
сотовому, дали на минутку.
- Ух ты, Андрюха, я ведь Май-Ванне совсем забыл вчера позвонить... -
доехало-таки до Валеры, но уже поздно: Струмилин
дал отбой.
- Токсикологи, на вызов! - внезапно заскрежетал над головой нечеловеческий
голос, и Андрей вздрогнул.
Это ожил селектор. Во всем огромном, нелепом, полупустом здании линейной
подстанции "Скорой помощи" этих
селекторов натыкано как собак нерезаных, в самых неожиданных местах. Даже в
подвале не отсидишься!
"Ну, не судьба", - кивнул сам себе Струмилин и уже начал подниматься по
лестнице, как вдруг нахмурился, вернулся в
подвал и снова набрал восьмерку.
Сначала было занято, и Андрей хотел плюнуть на все, тем паче что селектор
зарявкал опять, однако, презирая себя, он
позвонил еще раз.
Трубку снял сам Гоша Володин - Струмилин сразу узнал его характерный,
окающий говорок.
- Привет, служба. Это твой вчерашний знакомец говорит, любитель "Саровской"
воды, - представился Струмилин.
- Привет, браток! - почему-то обрадовался Гоша. - Это про тебя мне только
что Валерка Шумской телефонировал? Так вы
кореша? Мы с ним тоже сто лет знакомы. Он сказал, у тебя проблемы? Чем могу,
помогу.
Ну, Электровеник... Нет - сущее электропомело!
- Да я про другое, - неловко сказал Струмилин. - Помянули вчера Костю?
И как все прошло?
- Нормально, - с ноткой настороженности ответил Гоша. - А что?
- Слушай, ты извини, я тут с дурацким вопросом, - предупредил Струмилин. -
Ты эту.., ну, Соню Аверьянову видел вчера
вечером или сегодня утром?
Уф! Вытолкнул-таки из себя! И на что сейчас нарвется?
- Видел, - буркнул Гоша. - И вчера видел, и сегодня. Мы как раз
расходились, а она вернулась, уже часов в одиннадцать,
наверное. Нагулялась! И умотала с утра пораньше, не сидится ей дома. Вот только
сейчас в окошко видел - ушла куда-то.
Пиджак такой черный. Платье серое. Якобы в трауре. Якобы переживает, падла! А
тебе за...
- Гоша, спасибо, извини, - выпалил Струмилин и нажал на отбой.
В два прыжка выскочил из подвала, сунул мобильник Белинскому, стоявшему с
поднятыми бровями посреди коридора,
сорвал с крючка в коридоре свой халат, вылетел из здания. Шофер Витя сразу дал
газ, Струмилин прыгнул в кабину, откинулся
на спинку. Спохватился - подал руку Сане, потом помахал в кабину Валюхе,
фельдшерице своей. Опять откинулся, невидяще
глядя вперед.
Так. Значит, Соня никуда не делась из Северолуцка, а он просто идиот.
Это радует... Но кто же тогда ехал сегодня в купе?! На кого он пялился в
полном обалдансе? Разве может быть такое
несусветное сходство?
Витек заложил крутой вираж, спасаясь от кошки, вдруг принявшей "Скорую" за
мышку. Струмилин стукнулся головой о
боковое стекло - и как-то сразу успокоился. Нет, не тем холодным сном могилы...
Просто отлегло от души.
Бывают похожие люди, сколько угодно. И если ему вдруг встретилась еще одна
женщина, напоминающая неведомый идеал,
который он искал всю жизнь, разве это повод для огорчений? Еще одна в точности
такая же.., но без шлейфа позора за спиной,
без омерзительных снимков, при воспоминании о которых до сих пор хочется
плеваться, без дурной славы, без...
Если все это так, разве не стоит Струмилину сейчас, немедленно,
поблагодарить судьбу?!
Он уселся поудобнее, вытянул ноги, улыбнулся и только начал ее благодарить,
как вдруг кое-что вспомнил.
Черноглазого брюнета с "намасленным лицом" и ревнивой женой вспомнил. И
какого-то "кавалера" - о нем упоминал
Леший. И самого Лешего.., тоже еще, выискался друг, товарищ и брат!
Снова согнулся, зажался, снова нахмурился.
Ладно. С судьбой он сочтется потом, она подождет, не мелочная. Сначала надо
встретиться с этой Лидой Литвиновой. На
правах попутчика и врача vulgaris он обязан поинтересоваться ее здоровьем.
И только тут Струмилин сообразил, что представления не имеет, где она
живет.
Лариса Ивановна, смотрительница Художественного музея Северолуцка, сразу
обратила внимание на этого посетителя.
Конечно, ведь в тот день он был первым. Молодой человек ей сразу не понравился.
Он весь какой-то словно маслом
намазанный. Почему пришло в голову такое сравнение, Лариса Ивановна и сама не
могла понять. Ну, бывают такие люди, и
даже среди тех, кого частенько по телевизору показывают. Их бы задвинуть на
какую-нибудь помойку истории, так нет:
показывают и показывают... Впрочем, глаза у молодого человека были приветливые,
и улыбнулся он любезно, и держался
весьма вежливо. Купил билетик и новый буклет с репродукциями музейных картин,
буквально вчера принесенный из
типографии, - и пошел себе на второй этаж, откуда начинался осмотр. Ничего
насчет цены не сказал, а то ведь какие посетители
есть? Сразу начинают возмущаться, мол, десять рублей за входной билет - это
дорого. Ничего себе - дорого, три раза на трамвае
или автобусе проехать или два батона купить.
Какая-то дама так и сказала с ужасом в голосе: "Но ведь на эти деньги два
батона купить можно!" А сама такая
расфуфыренная, небось ей не приходится всякое старье донашивать, как Ларисе
Ивановне и прочим смотрительницам.
Конечно, Лариса Ивановна промолчала, и кассирша Люба ничего ей не сказала,
зато очкастенький сын этой дамочки
простодушно ляпнул:
"Мам, да ты все равно хлеба не ешь, потому что худеешь, чего ж ты
волнуешься?"
Ох как она губки поджала! Но успокоиться все не могла и продолжала
приставать к кассирше, почему, дескать, такие
дорогие билеты для иностранцев: двадцать пять рублей. Подумаешь, поборница прав
человека! Двадцать пять рублей - это
даже меньше доллара, у них такая мелочь вообще за деньги не считается!
- А вы знаете, сколько стоит билет, например, в Лувр? - сказала возмущенная
кассирша Люба, на что дама ехидно ответила:
- А у вас здесь что - Лувр? - и поплыла на второй этаж, одергивая слишком
короткое платье на бедрах, которым и правда не
мешало уменьшиться раза в два.
Буквально через десять минут дама спустилась, толкая перед собой
недовольного сына, и, мстительно поджав губы, бросила:
- Да тут вообще нечего смотреть! За что только деньги дерут! - И исчезла.
Лариса Ивановна тогда очень огорчилась, и Люба тоже. Они любили свой музей
и совсем не считали, что здесь нечего
смотреть.
Некоторые картины просто уникальны! Лариса Ивановна, например, помнила, как
один франтоватый француз уверял - через
переводчицу, конечно! - что Ван Дер Дейе, висящий у них в верхнем зале, где
собрана зарубежная живопись, сейчас пошел бы
в Сотби за бешеные деньги. И это сокровище принадлежало Северолуцкому
художественному музею! С тех пор они всем
посетителям еще на входе рекомендовали непременно подняться на третий этаж,
полюбоваться на Ван Дер Дейде, а теперь,
когда выставка музейных экспонатов уехала в Японию, очень волновались: не дай
бог найдется там какой-нибудь знаток
живописи, завсегдатай Сотби, как в фильме "Афера Томаса Крауна"...
Впрочем, с точки зрения Ларисы Ивановны, ничего особенного в этом Ван Дер
Дейе, как и в каком-нибудь Лукасе Кранахе
Старшем, тоже уехавшем в Японию, нет. Ей нравились русские художники XIX века,
особенно исторические. Васнецов,
например, или Суриков. Но самой любимой ее картиной была "Последние минуты
Дмитрия Самозванца" Бенинга. До чего
здорово все нарисовано, каждая деталь костюма, ковер, даже щербинки в оконном
проеме - глаз не оторвешь!
Исторически-достоверные детали. Лариса Ивановна пользовалась каждым
моментом, чтобы забежать в зал XIX века, ну и
посетителям этак ненавязчиво подсказывала: обратите, мол, внимание, вот истинный
шедевр...
Конечно, она и теперь не удержалась, чтобы вскользь не посоветовать этому
намасленному парню:
- Когда будете в зале девятнадцатого века, взгляните на Бенинга.
Уникальный экспонат! Молодой человек сказал:
- Спасибо, обязательно, - и пошел по направлению осмотра, в зал
древнерусской живописи, где висело несколько весьма
ценных икон.
И тут снова открылась входная дверь. Лариса Ивановна удивленно
переглянулась с кассиршей Любой. Считай, до полудня
просидели вообще в пустоте, а тут народ появился. Вообще, чтобы в первой
половине дня во вторник, сразу после выходного,
пришло сразу два посетителя, - это просто нечто. Как любил говорить Костя
Аверьянов, бывший охранник музея (царство ему
небесное, бедняжке!), "не иначе леший в лесу сдох".
При мысли о Косте у Ларисы Ивановны сразу портилось настроение, и она не
больно-то приветливо взглянула на новую
посетительницу. Хотя та оказа
...Закладка в соц.сетях
