Жанр: Детектив
Ад да винчи
...л ей Мишка Ливанский,
вспомнила, как надвигалось на картину с изображением Мадонны темное облако, и
почувствовала, что точно такое же облако надвигается сейчас на ее душу. Из последних
сил Маша уставилась в этот янтарный глаз. Ее глаза полыхали такой же ненавистью.
Азраил отступил еще на шаг.
- Если надо, я приволоку тебя к Повелителю силой!
- А понравится ли Повелителю то, как ты обращаешься с женщиной царской крови?
Он наклонил голову, и Маша поняла, что победила. Азраил рывком поднял Старыгина
на ноги и поглядел ему в лицо. Глаза Дмитрия медленно приоткрылись. Он покрутил
головой и поморщился. Рядом с Азраилом возникли двое мужчин самого зверского вида.
- Идите за мной! - глухо приказал Азраил и пошел вперед, прижимая к груди каменную
призму.
Старыгин пропустил Машу вперед. Они прошли длинным коридором, свернули налево,
и в это время из темного бокового прохода выскочили какие-то люди с факелами.
Подручный Азраила выронил фонарь, когда бедуин в развевающемся черном одеянии с
размаху ткнул ему пылающим факелом в лицо. Фонарь не разбился, тогда бедуин ударил
ногой, и фонарь раскололся. В неверном свете факелов Старыгин увидел, как двое
бедуинов схватили Машу и потащили куда-то в сторону. Азраил зарычал и прыгнул за
ними, но ему преградили путь мелькающие факелы. Послышался крик боли и запах
паленого, потом один из бедуинов взмахнул черным плащом, и факелы погасли.
В полной темноте Старыгин пытался драться. Он наугад пинал кого-то ногами, хватал
за одежду и даже заехал кому-то кулаком в лицо.
Судя по крику, который издал его противник, заехал удачно. Однако недолго
радовался, потому что тут же получил в ответ такой удар в солнечное сплетение, что
согнулся и оглох от боли. Минуты две он находился как под водой, а когда звуки
прорезались, он услышал крик Маши где-то вдалеке. Ее уводят эти бандиты, уводят, чтобы
принести в жертву или что там они собираются делать с ее кровью! Азраил, этот ангел
смерти выследил их, чтобы отобрать ключ. И теперь у них в руках есть три составляющих,
Образ, Кровь и Ключ. И ничто не мешает этим страшным людям приступить к своей
церемонии.
Эти мысли придали ему сил. Старыгин рванулся, отбросив двоих противников, но
споткнулся в кромешной тьме и упал, ударившись головой о каменный выступ.
Последнее, что он слышал, это приглушенное ругательство и крик досады. Потом все
стихло.
Очнулся Старыгин оттого, что щека, касавшаяся холодного камня, едва ли не
заледенела.
Он поднял левую руку и ощупал голову. Крови не было. Тогда он попытался сесть,
опершись руками. Правая рука что-то сжимала, и Старыгин с изумлением понял, что это -
потрепанная тетрадка, дневник профессора Магницкого! В темноте злоумышленники ее
не заметили. Да и зачем им теперь дневник? Он им нужен был, чтобы найти Ключ. Но
Старыгин сам привел их на место. Они забрали Ключ, а тетрадку оставили. Старыгин
спрятал тетрадку в карман куртки и попытался встать. Голова кружилась, дыхание было
учащенным, перед глазами в темноте плясали красные мухи.
Старыгин понятия не имел, куда идти. Но нужно было выбираться из этой
преисподней.
И тут он увидел в одном из коридоров далекие отблески сильного фонаря. Он сумел
сдержать первый порыв закричать и броситься на свет. Вряд ли это ищут его спасатели.
Никто не видел, как они с Машей вошли в подземелье. А если кто и заметил, то не
обратил внимания. В этакой толпе туристов двое людей, старающихся не привлекать к
себе внимания, могут исчезнуть весьма легко. Скорее всего, это возвращаются за ним его
преследователи..
Старыгин как мог быстро бросился в противоположную сторону, свернул в узкий
боковой проход, пробежал, стараясь не шуметь, несколько метров и спрятался в нише,
которая больше напоминала каменную щель.
Он не ошибся, это шел Азраил.
- Зачем вы оставили его здесь? - ругался он по-английски. - Нужно было взять его с
собой!
- Мы торопились в погоню за женщиной, отвечал ему низкий мужской голос, - к тому
же Повелитель сказал, что мужчина нам больше не нужен. Он уже сделал свое дело -
привез к нам девушку...
- Ее вы тоже упустили! - раздраженно вскричал Азраил, и Старыгин обрадовался.
- Эти чертовы бедуины дрались, как дьяволы! - возразил голос. - Их было гораздо
больше, чем нас! Они в этом проклятом подземелье как у себя дома, мы не могли долго их
преследовать, они исчезли вместе с девушкой!
Преследователи покрутились еще на месте драки, осветили боковые коридоры и ушли.
Старыгин решил, что он не слишком был им нужен. Если бы они искали Машу, они
разобрали бы тут все по камешку.
Он выждал некоторое время и направился в тут же сторону, что и преследователи.
Коридор был прямой, так что долго видно было отблески их фонарей. Машу увели в
другую сторону, но идти туда одному без света было бы глупостью. К тому же прошло
слишком много времени, он все равно никогда не догонит этих бедуинов. Старыгин
понятия не имел, зачем им понадобилась Маша. Откровенно говоря, он вообще не знал,
что же сейчас делать.
Голова кружилась все сильнее. Старыгин брел тихонько, опираясь рукой о стену. Свет
фонарей впереди давно пропал, он брел по инерции. И наконец услышал впереди звуки
голосов. Сначала неразборчивое гуденье, потом отдельные возгласы. А вот чей-то хорошо
поставленный голос долго рассказывает что-то.
"Слава тебе, Господи, - подумал Старыгин, - это туристы".
Не привлекая к себе внимания, он смешался с группой, потом потянулся за другими,
которые шли уже к выходу. В полумраке никто не заметил его пыльной одежды и
огромной шишки на голове. Но когда Старыгин выбрался на площадку, залитую косыми
лучами заходящего солнца, силы оставили его и он упал бы, если бы не поддержала его
могучая американка в полосатом платке, завернутом на голове на манер турецкого
тюрбана.
Старыгин все заваливался на бок, американка кудахтала так громко, что сбежались
остальные туристы.
- Врача, врача! - кричала сухонькая старушка в элегантной соломенной шляпке. -
Джордж, где же вы? Человеку нужна ваша помощь!
- Но я же стоматолог! - отнекивался мужчина в выгоревшей футболке.
- Но вы же говорили, что стоматолог - тоже врач!
Под давлением общественности Джордж взял Старыгина за руку и с
глубокомысленным видом стал считать пульс.
- Я говорил, что в пирамидах очень плохая экология! - сказал он. - Наверное, у вас
слабые сосуды.
- Благодарю вас, - сказал Старыгин, настойчиво пытаясь освободить свою руку, - мне
уже лучше...
Американка в тюрбане протянула ему пластиковую бутылку с минеральной водой,
которой Дмитрий Алексеевич обрадовался несказанно. Он вылил воду себе на голову,
допил остатки и встал довольно решительно.
- Не надо врача! - пресек он попытки сердобольной старушки. - Я найду своих...
Американцы отпустили его с большой неохотой. Но Старыгину вовсе не улыбалось
сейчас объясняться с какими бы то ни было властями. Ему совершенно нечего было им
сказать. Да и времени не было.
Он отошел в сторону и с трудом нашел небольшой пятачок в тени. Американка в
полосатом платке все оглядывалась по сторонам, так что Старыгину пришлось спрятаться
за выгоревший шатер.
Наконец американские туристы с шумом погрузились в автобус и уехали в Каир.
Старыгин с облегчением выпрямился и сел свободнее.
Выветренные камни пирамид понемногу окутывал легкий вечерний туман. Горы
Мукаттама на другом берегу Нила розовели в лучах заходящего солнца.
Площадь перед пирамидами быстро пустела. Солнце село очень быстро, как это всегда
бывает на юге, и люди торопились уехать до темноты. Торговцы свертывали свои палатки,
торопливо собирали товар. Старыгин закрыл голову руками и почувствовал, что силы
совершенно его покинули.
Из полосатого выгоревшего шатра вышел пожилой араб, тронул его за плечо и сказал
что-то по-своему.
- Мне нужно быть здесь, я жду свою подругу, - ответил Старыгин по-английски.
- Скоро будет совсем темно и холодно, возразил настойчивый араб на ломаном
английском, - здесь никого не останется, кроме меня и еще нескольких сторожей.
Поезжайте в город!
Старыгин не глядя протянул ему денежную купюру. Араб разгладил ее на смуглой
ладони и уважительно замолчал. Потом он жестом пригласил Старыгина в палатку.
Старыгин пил красный душистый чай и слушал, как на улице араб шаркает метлой.
Мысли понемногу возвращались на место, но были по-прежнему безрадостны. Маша
пропала, а он не смог ее защитить. Но если рассуждать логически, то те люди, что увели
ее, являются врагами людей Азраила. И если Азраил - злодей, то, возможно, бедуины не
собираются причинять Маше вред.
Логика не помогала, Старыгин все больше волновался за Машу. Чтобы отвлечься, он
раскрыл дневник ее деда. Расшифровка шла медленно. Старыгин листал пожелтевшие
страницы. Кое-где записи так стерлись, что разобрать их не было никакой возможности,
тем более что в палатке было полутемно. Вот попались несколько страниц, заполненных
текстом, но без заглавия. Приглядевшись, Старыгин увидел, что кое-что вырвана из
тетрадки. Кем, когда? Нужно будет спросить у Маши...
Он вспомнил, что Маша где-то далеко, в опасности, и может быть именно сейчас ей
плохо, больно и страшно. От этой мысли самому стало нехорошо, и Старыгин с удвоенной
энергией принялся за чтение, чтобы отвлечься.
"...Серебряной парчи на 15 лир 4 сольда, алого бархата на отделку на 9 лир, шнурков на
9 сольдов, пуговиц на 12 сольдов. Настаджио, мошенник, опять требует денег на овес, а
ведь я только на той неделе дал ему пять лир. И его-то тоже грех не понять: три месяца
ведь жалованья ему не платим. Ох, Учитель, Учитель! Вот уже больше года от герцога ни
гроша не получает, герцогский казначей, Амброджио Феррари, каждый день только
обещает завтра, мол, будут вам деньги, а сам только насмехается., а все деньги, что есть,
уходят на прихоти Учителя - на лошадей, да на трупы для его анатомии, да на диковинных
зверей, да на рыб, да на прочих гадов. Одному только палачу, что ворует для анатомии
трупы повешенных, пять флоринов намедни заплачено. Виданное ли дело! Да три
флорина на починку стекол и печей в теплице, где рыбы и гады содержатся, да четыре
флорина Учитель дал в долг Пачиоли, который ни в жисть этих денег не вернет! Ох,
Пресвятая Дева, и за что мне только эти мучения! Сам я, по своей воле, взвалил на себя
хозяйство, что же теперь делать? За одного этого полосатого дьявола, за жирафа, что
Учителю для его штудий понадобился, шесть золотых дукатов заплатили! А ведь все равно
подохнет, зачем только эту проклятую тварь откармливать! И ученики недовольны, один
Джакомо, маленький мошенник, ходит и посмеивается, потому как на руку нечист, а
Учитель все ему прощает. Сколько на него денег ушло, одному Господу известно. Только
на одежду в первый год: плащ - 2 лиры, 6 рубашек - 4 лиры, 3 куртки - 6 лир, 4 пары
штанов - 7 лир 8 сольдов, одежда на подкладке - 5 лир, 24 пары сапог 6 лир 5 сольдов,
шапка -1 лира, поясов, шнурков 1 лира. Как только этот паршивец истоптал за год
двадцать четыре пары сапог? А 7 сентября пропал у меня серебряный штифт ценою в 22
сольдо, и я вдоволь наискался и нашел его в сундуке того Джакомо. И когда Учитель брал
его с собою в дом мессера Галеаццо да Сансеверино, Джакомо подобрался к кошельку
одного из слуг и вытащил из него деньги, 2 лиры 4 сольда. И когда Учителю магистр
Агостино ди Павия подарил турецкую кожу на пару башмаков, этот Джакомо ее украл и
продал сапожнику за 20 сольдов. А Учитель все ему прощает и водит с собою всюду, а
когда он повел его с собою ужинать, тот мошенник поужинал за двоих и набедокурил за
четырех, разбил три графина и разлил вино, а платить опять мне.
Ох, Пресвятая Дева!
Старыгин отложил тетрадку и протер усталые глаза. В свое время он очень много
читал про жизнь и творчество Леонардо да Винчи, так что теперь без труда понял, что
речь в заметках идет о нем. Его неизвестный ученик называет почтительно Учителем.
Каким образом эти записи попали в тетрадку? Где нашел их профессор Магницкий, в
какой библиотеке, в каком архиве и зачем-то переписал себе в дневник, не только
переведя, но и зашифровав?
Старыгин внезапно забеспокоился. Отчего-то ему казалось очень важным прочитать
записи, возможно именно там таится разгадка всех странных событий, которые случились
с ним за последнее время? Он допил остывший чай и продолжал читать.
"А прочие ученики недовольны, особенно Чезаре. И можно их понять, потому что
Учитель малому их учит, а занимается все больше своими диковинными машинами,
анатомией да математикой. Однако Чезаре..."
Дальше был пропуск, и записи снова возобновлялись как бы с полуслова:
"... Настаджио, мошенник, за лошадьми ухаживает худо, и Пегий захромал. Так он
повел его к коновалу, который лечил Пегого дрянной вонючей мазью, от которой только
хуже стало. И опять на овес денег требует, а денег нет.
Ох, Пресвятая Дева!
Вчера прогуливались с Чезаре и с Джиованни по садам, и Чезаре, меня не замечая,
будто я камень или истукан бессловесный, начал перед Джиованни изрыгать свою злобу
на Учителя, как василиск или ехидна изрыгает яд.
- Чему ты научился у него за все время?
Сделал ли он тебя мастером, сделал ли художником? Нет, даже имени твоего -
Бальтраффио - никто не знает! Да и сам он.., много ли он работ закончил? Много ли
заказов выполнил? По году и более делает одну картину!
Оттого и заказы ему не идут, и живем мы чуть не впроголодь! Давно уже пошла о нем
слава, что не может закончить Леонардо ни одной работы!
- Чезаре! - попытался остановить его Джиованни. - Ты же видел лик Господень в
"Тайной Вечере"! Как ты можешь дурно говорить об Учителе! Ангелы кистью его водят!
Чезаре же только рассмеялся в ответ и злобно передразнил друга:
- Ангелы! Так оно кажется, только покуда не раскусишь! Умиляйся, коли тебе любо, а
меня уволь! Конечно, мастерства у него не отнимешь, но в том ли дело?
- Что ты хочешь сказать?
- А будто сам ты не знаешь! Все тут есть и перспектива, и анатомия, и законы света и
тени, да только сам ты понимаешь - все это один только разум, одна математика! Все с
природы списано, числами исчислено. Все геометрическими фигурами изображено - тут
тебе треугольники, тут тебе золотые сечения, с числами Фибоначчи совместно. А жизньто
где? Где душа? Душу свою Учитель потерять боится, оттого и не вкладывает в свои
творения! А не потерявши души - не обретешь! Хоть дьяволу ее заложи, да только чтобы
было в картине вдохновение!
- Что ты такое говоришь? - перепугался Джиованни. - Не поминай имя врага
человеческого!
А Чезаре по сторонам огляделся, голос понизил и проговорил:
- Художник ничего не должен бояться! Если надо - и дьяволу поклонюсь, и душу ему
заложу! Но только докажу, что Чезаре да Сэсто - не мальчик на побегушках, а художник, и
может, ничуть не хуже вашего Леонардо!
- Может, уже и заложил? - спросил я его как бы в шутку.
Только тут он на меня обратил внимание, взглянул удивленно, как будто камень
заговорил или кисть в его руке.
- Может, и заложил... - ответил тихо.
И так страшно мне стало от этих слов, что показалось, будто среди лета зима
наступила.
И задумался я, не следует ли рассказать об этой беседе отцу Доминику..."
Снова в записях последовал пропуск.
И опять они возобновились с полуслова:
"...Пресвятая Дева! До сих пор трясутся руки, и сердце колотится, будто кто меня
сглазил.. Джакомо, мошенник, рылся в чужих сундуках. Я его застукал и хотел как следует
вздуть, но тут увидел... О, Матерь Божия, спаси меня и помилуй!
Джакомо открыл сундук Чезаре да Сэсто и достал оттуда доску, обернутую холстиной.
Как я в горницу вошел, он эту доску выронил и бросился наутек. Холстина с той доски
упала, и я разглядел, что на доске написана картина, вроде как копия той Мадонны, что
недавно закончил Учитель. Подумал было я, что Чезаре копировал Мадонну, дабы лучше
изучить мастерство Учителя, и хотел завернуть картину и убрать ее обратно в сундук.
Взял ее в руки и только тут как следует разглядел...
Лик Мадонны точь-в-точь, как на той картине, что написал Учитель, и одежды ее
таковы же, и задний план - два полукруглых окна с пробегающими по небу облаками.
Но там, где Учитель изобразил Святого Младенца, коему и надлежит быть на руках у
Пресвятой Девы, этот еретик Чезаре поместил такое чудовище, страшнее которого не
приходилось мне видеть ни в страшном сне, ни в теплице Учителя, куда помещает он
всевозможных редкостных гадов. Страшное это создание, о двух головах, обеими пастями
своими яд источает, взор же его лучится такой злобой, что руки мои ослабели и уронил я
кощунственную картину.
И тут сзади послышались шаги, и появился Чезаре.
- Все вынюхиваешь? - проговорил он обманчиво спокойно. - Ох, Марко, Марко, не
доведет тебя до добра длинный нос!
Не стал я ему объяснять, как это получилось и что я не по своей воле увидел его
картину.
Ох, хоть бы вовек ее не видеть! А только спросил, вспомнив прежний разговор:
- Неужто заложил ты душу, как грозился?
- А хоть бы и заложил! - рассмеялся он в ответ. - Не потерявши души, не обретешь! Зато
вижу, что есть душа в этой картине. Вон как ты трясешься! Будто воистину дьявола
увидел!
- Разве же это душа? - ответил я, как только собрался с силой. - Это тьма черная, зло
кромешное, а не душа! Вот в той картине, с которой эта списана, - вот в ней есть душа, и
во взоре Пресвятой Девы, и в чистом лице Младенца! А ты над ними только надругался!
Только грязью их забросал, будто можно святыню грязью запачкать! Она чистотой своей
от любой грязи оборонится!
- Ох, Марко, Марко! - прошипел он в ответ. Что ты понимаешь! Никогда тебе не стать
художником, занимайся лучше овсом для лошадей и капустой для супа! Это для тебя в
самый раз, не зря Леонардо поручил тебе вести хозяйство! А что есть добро и что есть зло
- того тебе никогда не понять, то не по твоему разуму! И кому я душу заложил и кто на
этой картине изображен - о том ты никогда не узнаешь! А если хочешь выдать меня отцу
Доминику - так не держу, вольному воля! - и страшно так улыбнулся, как будто смертью
мне пригрозил.
И понял я, что ничего не расскажу отцу Доминику, хоть и добр он, и умеет выслушать,
так что сразу легче становится на душе, потому что не захочу больше вспоминать ту
картину, и не захочу видеть ее, и не захочу ни с кем о ней говорить.
А только потом, под вечер, когда я все дела переделал, и конюшню проведал, и
теплицу Учителя - только тогда вспомнил я, откуда у Чезаре такие страшные мысли могли
появиться.
Жила в Милане, неподалеку от нас, одна знатная донна. Не буду даже имя ее поминать,
не хочу будить зло к ночи. Жила она вместе со своим родственником, почтенным
старцем, и нередко к нам приходила, то с одним, то с другим делом. Хотела было
Учителю портрет свой заказать, да он не взялся, не в духе был. Хотя и была эта донна на
диво хороша собой. В отсутствие Учителя не раз виделась донна с его учениками,
перекидывалась парой слов и смеялась их шуткам, словно звенела серебряным
колокольчиком. Чаще других говорила эта донна с Джиованни нашим Бальтраффио. И
рассказывала ему всякие чудеса и небылицы про страны Востока, где она побывала, и про
людей тамошних, и про зверей диковинных, и про дворцы восточных владык, по
сравнению с которыми дворец нашего герцога - все равно что хижина простолюдина. А
потом кто-то донес отцу Доминику, что донна та ведьма и еретичка и летает по ночам на
шабаш, где совокупляется с дьяволом. И отец Доминик призвал ее на суд, и суд признал ее
виновной, и отправил на костер. Потому как отец Доминик добр и всем сердцем
грешников жалеет, и не хочет допустить, чтобы горели они в огне вечном. Лучше краткая
мука на костре, чем бесконечное страдание в адском пламени. И перед казнью та донна
смеялась, и говорила, что все правда, и что дьявол много лучше всех мужчин. И старика,
родственника ее, тоже сожгли, потому что оказался он колдуном и чернокнижником. Так
вот, Бальтраффио мне после той казни шепотом рассказывал, что, может, та донна и не
ведьма, но уж точно еретичка, потому как на Востоке спозналась она с офитами, которых
иначе зовут змеепоклонниками, и поклонялась тайно в доме у себя змею с двумя
головами, а богатство ее от этого змея и проистекло, потому как тот змей всем, кто ему
поклоняется, отворяет тайны богатства и вручает ключи от неисчерпаемой
сокровищницы.
И я тогда посоветовал Джиованни про все то помалкивать и донну даже не
вспоминать, поскольку костры отца Доминика горят жарко.
И видно по всему, что Джиованни про то забыл, а вот Чезаре да Сэсто очень даже
помнит, и то чудовище, что он на греховной своей картине изобразил, - это и есть тот
змей с двумя головами, коему поклоняются те восточные еретики..."
Старыгин отложил дневник и уставился прямо перед собой невидящими глазами.
"Джиованни Бальтраффио, Чезаре да Сэсто..." несомненно речь идет об учениках
Леонардо да Винчи. Был там и некий Марко, от лица которого пишутся записки.
Некоторые искусствоведы высказывают мнение, что именно Бальтраффио писал
одежды мадонны Литта. Дескать, не слишком прописаны складки и все такое. У
Старыгина было свое мнение на этот счет. Возможно, таков был замысел самого
Леонардо - четко прописать лица, уловить малейшую черточку, малейшее изменение
выражений, легкую материнскую улыбку и переменчивый взгляд младенца. Он добился
своей цели, потому что люди, любующиеся картиной, обращают внимание только на
лица...
Правда ли то, что он сейчас прочел? Возможно ли, чтобы Чезаре да Сэсто сумел
написать картину, где вместо младенца на руках у мадонны покоится уродливый монстр?
Но ведь Старыгин видел эту картину собственными глазами, держал ее в руках и
исследовал ее с помощью специальной аппаратуры! Он сам говорил тогда Маше, что и
состояние холста, и краски говорят о том, что картина написана примерно в то же время,
что и Мадонна Литта.
Но зачем, зачем это все нужно?
Старыгин почувствовал, что еще немного, и он рехнется от таких мыслей. Не лучше ли
сосредоточиться на одной, самой простой. Он приехал в Рим, чтобы найти похищенную
картину. Как выяснилось, его кто-то заманил в Рим, чтобы он привез за собой Машу.
Маша и картина Леонардо да Винчи связаны. Стало быть, если он найдет Машу, то найдет
и картину.
Тут же возникла непрошенная мысль, что если бы пришлось выбирать, кого спасти -
Машу или картину, - он выбрал бы девушку.
Причем ни секунды бы не сомневался. Мысль эта так его поразила, что он взял себя в
руки и отогнал ее, как несвоевременную.
Дальше в дневнике были отрывочные записи, трудно поддающиеся расшифровке.
Вот попалось слово, которое он быстро разгадал - "Исида". Старыгин взял себя в руки и
заставил внимательно вглядываться в пожелтевшие страницы дневника и сравнивать их с
глиняными табличками. Профессор писал наспех, заметки для себя, на первый взгляд в
них не было никакой системы.
"Богиня Исида. В греко-римском мире ее называют "Та, у которой тысяча лиц".
Храмы Исиды были во многих греческих и римских городах - в том числе в Помпеях, в
Риме...
Во многих средневековых соборах статуэтки Исиды сохраняются как священные
реликвии...
В Каире древние рельефы с изображением Исиды есть в государственном Египетском
музее, в Гизе, а также в древнем святилище Абд-аль-Касим..."
Старыгин закрыл дневник и снова обхватил тяжелую голову руками. Азраил со своими
подручными ушел, он торопился отнести Ключ Повелителю. Значит, очень скоро у них
произойдет эта их Церемония. Наверное, Азраил сейчас усиленно ищет Машу. И не
успокоится, пока не найдет.
Старыгин встряхнул головой, отгоняя тяжесть и боль. В голове забрезжила
парадоксальная мысль.
Азраил наблюдал за ними здесь, в Гизе. Еще в Риме злоумышленники поняли каким-то
образом, что у Маши есть дневник ее деда, который содержит нужные сведения. Они
наняли воришку, чтобы выкрасть дневник. Вряд ли он помог бы им, потому что только он,
Старыгин может расшифровать дневник. После того как они с Машей очень удачно
вернули дневник обратно, злодеи выбрали более простой путь - наблюдение. Они с
Машей разгадали загадку и поднесли Азраилу Ключ, можно сказать, на блюдечке с
голубой каемочкой!
Теперь Старыгин решил действовать так же. Если они привели Азраила к Ключу, то
Азраил приведет его к Маше. Совершенно очевидно, что Церемония будет проводиться
там, где есть изображение Исиды, кормящей грудью своего сына Хора. Не в музей же они
пойдут.. И не здесь, потому что полиция охраняет пирамиды. Значит...
Старыгин выглянул из шатра и поманил пожилого араба.
- Мне нужно в Каир, срочно. Здесь можно достать такси?
- Мой племянник отвезет вас куда надо, - с готовностью ответил араб и исчез.
Старыгин огляделся. Площадь была пустынной. По темному куполу ночного неба
плыла луна, и огромные глыбы известняка казались в ее неверном свете еще больше.
Серебряный поток лунного света стекал по стенам пирамид, сглаживая края каменных
блоков. На юго-востоке за расплывчатыми силуэтами сфинксов просвечивали
посеребренные луной вершины песчаных холмов и черные тени от них.
Старыгин вздохнул. Лицо обвевал ветерок.
В стороне виднелось зарево ночных огней над Каиром, длинная цепочка огней
сверкала по набережной Нила, как драгоценное ожерелье.
Послышался шум и треск. К палатке подъехал автомобиль, такой старый и ржавый, что
жуть брала. Рыдван громко чихнул и остановился.
- Куда ехать? - спросил толстый усатый араб, выглянув в окно.
Старыгин замешкался, с опаской поглядывая на допотопный автомобиль.
- Не беспокойтесь! - обнадежил араб. - Доставлю куда скажете.
- К мечети Абд-аль-Касим! - негромко сказал Старыгин.
Араб молча кивнул. Старыгин влез в машину, и она понеслась через пески к городу.
Маша шла, вернее, почти бежала, подталкиваемая жесткими руками. Идти было
тяжело. Один раз она едва не упала, споткнувшись на каменной ступеньке, но ее тут же
подхватили и поддержали те же жесткие руки. Когда прошел первый шок. Маша
попыталась оглядеться. Но вокруг были темные стены узкого подземного коридора,
определить направление движения, а уж тем более запомнить дорогу не было никакой
возможности.
Куда ее ве
...Закладка в соц.сетях
