Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 11:Алмазная колесница 1-2.
...мы порозовели от лучей восходящего солнца, Фандорин
сказал хмурому инспектору Асагаве:
- Они не придут.
- Этого не может быть! Самурай никогда не бросит свою катану!
К исходу ночи от насмешливой уверенности японца мало что осталось. Он
делался все бледнее, углы рта нервно
подрагивали - было видно, что он с трудом сохраняет остатки самообладания.
После вчерашнего издевательства Фандорин не испытывал к инспектору ни
малейшего сочувствия.
- Не надо было до такой степени полагаться на собственные силы, -
мстительно заметил он. - Сацумцы заметили
вашу слежку. Мечи самураям, возможно, и дороги, но собственная шкура все-таки
дороже. Я отправляюсь спать.
Лицо Асагавы мучительно дрогнуло.
- А я останусь и буду ждать, - процедил он сквозь стиснутые зубы, уже
безо всяких "с вашего позволения" и "если
господин вице-консул соизволит разрешить".
- Ну-ну.
Попрощавшись с Локстоном и доктором Твигсом, Эра"ст Петрович отправился
домой.
Пустая набережная была окутана прозрачным, нежным туманом, но титулярный
советник не смотрел ни на
нарядные фасады, ни на влажно посверкивающую мостовую - его взгляд был прикован
к нерукотворному чуду,
именуемому "восход над морем". Молодой человек шел и думал, что если б каждый
человек начинал свой день, наблюдая,
как Божий мир наполняется жизнью, светом и красотой, то в мире исчезли бы
мерзость и злодейство - в омытой восходом
душе просто не нашлось бы для них места.
Впрочем, жизнь Эра"ста Петровича сложилась таким образом, что прекрасным
мечтаниям он мог предаваться лишь
наедине с собой, да и то самое недолгое время - безжалостный рассудок немедленно
расставлял всё на свои места. "Очень
возможно, что созерцание восхода над морем и понизило бы уровень преступности в
первой половине суток, но лишь
затем, чтобы еще более повысить его во второй, - сказал себе титулярный
советник. - Человеку свойственно стыдиться
моментов умильности и прекраснодушия. Можно было бы, конечно, для равновесия
принудить всё население земли
любоваться и закатом, зрелище тоже хоть куда. Однако страшно представить, во что
тогда превратятся пасмурные дни..."
Фандорин со вздохом отвернулся от картины, сотворенной Богом, к пейзажу,
созданному людьми. В этот чистый,
умытый росой час сей последний тоже был очень недурен, хоть и куда менее
совершенен: под фонарем, подложив под щеку
кулак, дрых обессилевший матрос, на углу противно шаркал метлой не в меру
усердный дворник.
Вдруг он уронил свое орудие, оглянулся, и в ту же секунду Фандорин
услышал стремительно нарастающий грохот,
женские крики. Из-за угла на набережную бешено вынеслась легкая одноколка. Чуть
не перевернулась, оторвавшись от
мостовой одним колесом, но кое-как выровнялась - лошадь успела свернуть перед
самым парапетом, однако замедлила бег
не более чем на долю секунды. С истошным ржанием мотнула башкой, роняя клочья
пены, и припустила сумасшедшим
галопом вдоль моря, быстро приближаясь к Фандорину.
В коляске была женщина, она держалась обеими руками за сиденье и
пронзительно кричала, растрепавшиеся
черные волосы развевались по ветру - шляпка, должно быть, давно слетела. Всё
было ясно: лошадь чего-то испугалась,
понесла, а хозяйка не смогла удержать поводья.
Эра"ст Петрович не анализировал ситуацию, не пытался предугадать возможные
последствия, он просто соскочил с
тротуара и побежал в том же направлении, в каком неслась коляска, - настолько
быстро, насколько можно бежать, если все
время глядишь назад.
Лошадь была красивой белой масти, но грубовата и невысока в холке.
Титулярный советник уже видел таких здесь,
в Йокогаме. Всеволод Витальевич сказал, что это исконно японская порода,
отличающаяся капризностью и малой
пригодностью для езды в упряжке.
Фандорину никогда в жизни не доводилось останавливать взбесившуюся
лошадь, но однажды, во время недавней
войны, он видел, сколь ловко это получилось у казака и, с всегдашней своей
любознательностью, выспросил, как это
делается. "Ты, барин, главно дело, за уздейку её не лапь, - поделился наукой
донец, - они, когда сдуремши, энтого не
любят. Ты ей на шею прыгай, голову к земле гни. Да ори на нее не матерно, а
ласково: "донюшка, голубушка, невестушка
моя". Она в разум и войдет. А ежели жеребец, то его надо "братишкой", еще
"земелей" можно".
Когда обезумевшее животное поровнялось с бегущим, Эра"ст Петрович поступил
в полном соответствии с теорией.
Прыгнул, повис на потной, скользкой шее и только тут сообразил, что не знает,
жеребец это или кобыла - не было времени
рассматривать. Поэтому на всякий случай запустил и "донюшку", и "земелю", и
"братишку" с "голубушкой".
Сначала не помогло. То ли надо было уговаривать по-японски, то ли лошади
не понравился груз на шее, но
представительница (а может, представитель) капризной породы страшно фыркнула,
замотала башкой, попробовала цапнуть
титулярного советника зубами за плечо. Не преуспела и лишь тогда начала
понемногу замедлять бег.
Шагов через двести скачка, наконец, прекратилась. Лошадь стояла, вся
дрожа, по спине и крупу сползали мыльные
клочья. Фандорин расцепил объятия. Пошатываясь, встал на ноги. Первым делом
выяснил вопрос, занимавший его всё
недолгое, но показавшееся ему бесконечным время, пока он исполнял роль оглобли.
- Ага, все-таки д-донюшка, - пробормотал Эра"ст Петрович и лишь после
этого взглянул на спасенную даму.
Это была содержанка достопочтенного Алджернона Булкокса, она же
излучательница волшебного сияния госпожа
О-Юми. Ее прическа рассыпалась, со лба свешивалась длинная прядь, платье было
разорвано, так что виднелось белое плечо
с алой царапиной. Но и в этом виде владелица незабываемой серебряной туфельки
была до того прекрасна, что титулярный
советник замер и потерянно захлопал своими длинными ресницами. Никакое это не
сияние, пронеслось у него в голове. Это
ослепительная красота. Потому так и называется, что от нее будто слепнешь...
А еще он подумал, что вряд ли растерзанность ему так же к лицу, как ей.
Один рукав сюртука у титулярного
советника был оторван полностью и болтался на локте, второй рукав успела
погрызть кобыла, панталоны и штиблеты
почернели от грязи, а ужаснее всего, конечно, был едкий запах конского пота,
которым Эра"ст Петрович пропитался с головы
до ног.
- Вы целы, сударыня? - спросил он по-английски и слегка попятился, чтоб
не терзать ее обоняния. - У вас на плече
к-кровь...
Она взглянула на ссадину, опустила край платья ниже - показалась впадинка
под ключицей, и Фандорин проглотил
конец фразы.
- А, это я сама. Рукояткой кнута зацепила, - ответила японка и беспечно
смахнула пальцем коралловую капельку.
Голос у куртизанки оказался неожиданно низкий, хрипловатый - по
европейским меркам некрасивый, но было в
его звуке нечто, заставившее Фандорина на миг опустить глаза.
Взяв себя в руки, он снова посмотрел ей в лицо и увидел, что она
улыбается - его смущение, похоже, ее забавляло.
- Я вижу, вы не очень испугались, - медленно произнес Эра"ст Петрович.
- Очень. Но у меня было время успокоиться. Вы так пылко обнимались с моей
Наоми. - В удлиненных глазах
сверкнули лукавые искорки. - Ах, вы настоящий герой! И если бы я, в свою
очередь, была настоящей японкой, то мне
следовало бы выплачивать вам долг благодарности до конца моих дней. Но я
научилась у вас, иностранцев, многим
полезным вещам. Например, что можно просто сказать "спасибо, сэр", и быть в
расчете. Спасибо, сэр. Я вам очень
признательна.
Она приподнялась с сиденья и изобразила грациозный книксен.
- Не за что, - наклонил голову Фандорин, увидел злополучный болтающийся
рукав и поскорей его оторвал. Очень
хотелось, чтобы ее голос звучал еще, и молодой человек спросил. - Вы отправились
кататься в такое раннее время? Еще нет
и п-пяти часов.
- Каждое утро езжу на мыс любоваться, как над морем восходит солнце.
Самое лучшее зрелище на свете, - ответила
О-Юми, закладывая локон за свое маленькое оттопыренное ухо, просвечивающее
розовым.
Эра"ст Петрович удивленно посмотрел на нее - казалось, она подслушала его
недавние мысли.
- И вы так рано встаете?
- Нет, так поздно ложусь, - рассмеялась удивительная женщина. Смех, в
отличие от голоса, у нее был совсем не
хриплый, а чистый и звонкий.
Теперь Фандорину захотелось, чтобы она рассмеялась еще. Но он не
придумал, как этого добиться. Сказать чтонибудь
шутливое про лошадь?
Титулярный советник рассеянно потрепал кобылу по крупу. Та испуганно
покосилась на него воспаленным глазом,
жалобно заржала.
- Безумно жалко шляпку, - вздохнула О-Юми, продолжая приводить в порядок
прическу. - Она была такая
красивая! Слетела, теперь не найдешь. Это плата за патриотизм. Мой друг
предупреждал, что японская лошадь не сможет
хорошо ходить в упряжке, а я решила доказать ему обратное.
Это она про Булкокса, догадался Эра"ст Петрович.
- Теперь она не понесет. Нужно только немного повести ее в поводу. Если
п-позволите...
Он взял кобылу под уздцы, медленно повел по набережной. Очень хотелось
оглянуться, но Фандорин держал себя в
руках. В конце концов, он не мальчишка, чтобы, разинув рот, пялиться на
красоток.
Молчание затягивалось. Эра"ст Петрович, положим, выдерживал характер, но
почему молчала она? Разве женщины,
только что спасшиеся от смертельной опасности, молчат, да еще в обществе своего
избавителя?
Прошла минута, другая, третья. Тишина перестала быть просто паузой в
разговоре, она начала обретать некий
особый смысл. Известно ведь, хотя бы из той же беллетристики: когда едва
знакомые женщина и мужчина надолго
умолкают, это сближает больше всякого разговора.
Не выдержав, титулярный советник незаметно потянул уздечку на себя, и
когда кобыла мотнула башкой в его
сторону, полуобернулся - а заодно искоса взглянул на японку.
Оказывается, она и не думала смотреть ему в спину! Отвернулась, раскрыла
зеркальце и занялась лицом - уже
успела причесаться, заколоть волосы, напудрить носик. Вот вам и
многозначительное молчание!
Рассердившись на собственную глупость, Фандорин передал японке поводья и
твердо сказал:
- Всё, сударыня. Лошадь совершенно успокоилась. Можете ехать дальше,
только потише и не выпускайте поводьев.
Он приподнял шляпу, каким-то чудом удержавшуюся на голове, и хотел
откланяться, но заколебался - вежливо ли
уйти, не представившись. С другой стороны, не велика ли честь - представляться
распутной женщине, будто светской даме?
Возобладала учтивость.
- П-простите, я забыл назваться. Я...
Она остановила его движением руки:
- Не нужно. Имя мне скажет очень мало. А главное я увижу и без имени.
Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, нежные губы беззвучно
зашевелились.
- И что же вы видите? - поневоле улыбнулся Фандорин.
- Пока немногое. Вас любит удача и любят вещи, но не любит судьба. Вы
прожили на свете двадцать два года, но на
самом деле вы старше. И это неудивительно: вы часто бывали на дюйм от смерти,
потеряли половину сердца, а от этого
быстро стареют... Ну что ж. Еще раз: спасибо, сэр. И прощайте.
Услышав про половину сердца, Эра"ст Петрович вздрогнул. Дама же тряхнула
поводьями, пронзительно крикнула
"Ёси, икоо!" и пустила кобылу рысью - очень резвой, несмотря на предостережение.
Лошадь по имени Наоми послушно бежала, мерно прядая острыми белыми ушами.
Подковы выстукивали по
мостовой веселую серебряную дробь.
А в конце пути
Вспомнишь: неслась сквозь туман
Белая лошадь.
Последняя улыбка
В тот день он видел ее еще раз. Ничего удивительного, Йокогама -
маленький город.
Вечером Эра"ст Петрович возвращался в консульство по Мэйн-стрит после
совещания с сержантом и инспектором и
видел, как мимо в открытом бруэме проехали огненноволосый Булкокс и его
наложница. Англичанин был в чем-то
малиновом (Фандорин на него едва взглянул); его спутница - в черном облегающем
платье, шляпе со страусовым пером,
невесомая вуаль не закрывала лица, а лишь словно окутывала черты легкой дымкой.
Титулярный советник слегка поклонился, постаравшись, чтобы движение не
выражало ничего кроме самой
обыкновенной учтивости. О-Юми на поклон не ответила, но посмотрела долгим и
странным взглядом, в смысл которого
Эра"ст Петрович потом долго пытался вникнуть. Что-то ищущее, немного тревожное?
Пожалуй, так: она будто пыталась
рассмотреть в его лице нечто сокрытое, одновременно надеясь и страшась это
"нечто" обнаружить.
С немалым трудом он заставил себя выбросить пустое из головы и вернуться
мыслями к существенному.
В следующий раз они встретились назавтра, после полудня.
Из Токио в муниципальную полицию приехал капитан-лейтенант Бухарцев -
узнать, как продвигается
расследование. По сравнению с первой встречей морской агент вел себя сущим
ангелом. К титулярному советнику
совершенно переменился, держался уважительно, мало говорил и внимательно слушал.
Ничего нового от него не узнали - лишь то, что министра Окубо охраняют
днем и ночью, он почти не покидает
свою резиденцию и страшно из-за этого бесится. Может обещанную неделю не
продержаться.
Эра"ст Петрович кратко изложил соотечественнику состояние дел. Сацумцы
бесследно исчезли. Слежка за Горбуном
усилена, ибо теперь точно установлено: он с заговорщиками заодно, но проку от
секретного наблюдения пока нуль. Хозяин
"Ракуэна" все время торчит у себя, под утро уходит домой спать, потом снова идет
в притон. И никаких зацепок.
Еще Фандорин показал Бухарцеву собранные улики, специально ради такого
случая разложенные на столе у
сержанта: три меча, целлулоидный воротничок, зеркало.
Два последних предмета капитан-лейтенант рассмотрел в лупу, потом в ту же
лупу долго разглядывал подушечку
собственного пальца, пожал плечами и изрек: "Ерундистика".
Когда вице-консул провожал агента до коляски, тот вещал о сугубой
важности доверенного Фандорину дела.
- ...Можем либо повысить градус нашего влияния до небывалых высот - это
если вам удастся изловить убийц - либо
же подорвать свою репутацию и вызвать неприязнь всемогущего министра, который не
простит нам, что мы засадили его в
клетку, - доверительно приглушив голос, разглагольствовал Мстислав Николаевич.
Титулярный советник слушал и слегка морщился - во-первых, потому что всё
это было ему и так известно, а вовторых,
раздражала фамильярность, с которой посольский хлыщ положил руку на его
плечо.
Вдруг Бухарцев прервался на полуслове и присвистнул:
- Экая мартышечка.
Фандорин обернулся.
В первый миг он ее не узнал, потому что на сей раз она была с высокой
замысловатой прической, одета по-японски
- в белом кимоно с синими ирисами, под голубым зонтиком. Таких красавиц Эра"сту
Петровичу доводилось видеть на
цветных гравюрах укиёэ. Проведя несколько дней в Японии, он было решил, что
изысканные прелестницы укиёэ такая же
выдумка, как все прочие фантазии европейского "жапонизма", но О-Юми ничуть не
уступала красавицам старинного
художника Outamaro, чьи работы ныне продавались в парижских салонах за немалые
деньги.
Она проплыла мимо, искоса взглянув на Эра"ста Петровича и его собеседника.
Фандорин поклонился, Бухарцев
галантно коснулся козырька кепи.
- А шейка, шейка! - простонал морской агент. - Обожаю эти их воротники. В
своем роде пикантней наших
декольте.
Высокий ворот кимоно сзади был приспущен. Эра"ст Петрович не мог оторвать
глаз от нежных завитков на затылке,
от беззащитной ложбинки на шее, но более всего от трогательно, по-детски
оттопыренных ушей. Она, должно быть, летами
еще совсем ребенок, вдруг подумалось ему. Ее насмешливость - не более чем маска,
защита от грубого, жестокого мира, в
котором ей довелось жить. Как колючки на розовом кусте.
С Бухарцевым он распростился рассеянно, едва повернув голову, - всё
смотрел вслед тонкой фигурке, плавно
пересекающей площадь.
Вдруг О-Юми остановилась, будто почувствовав его взгляд.
Обернулась, пошла назад.
Поняв, что она не просто возвращается, а направляется именно к нему,
Фандорин сделал несколько шагов ей
навстречу.
- Берегитесь этого человека, - быстро сказала О-Юми, качнув подбородком
в сторону отъехавшего капитанлейтенанта.
- Я не знаю, кто он, но вижу: он прикидывается вашим другом,
обнимает вас за плечо, а на самом деле желает
вам зла. Сегодня он написал или напишет на вас донос.
Договорив, она хотела уйти, но Эра"ст Петрович не позволил, преградил
путь. Из зарешеченного окна полицейского
участка за этой сценой с любопытством наблюдали две испитые, бородатые
физиономии. Дежурящий у входа констебль
тоже поглядывал с ухмылкой.
- Вы обожаете эффектно исчезать, но на сей раз я т-требую ответа. Что за
чушь про донос? Кто вам это рассказал?
- Его лицо. Вернее, морщинка в углу левого глаза в сочетании с линией и
цветом губ. - О-Юми слегка улыбнулась.
- Не нужно на меня так смотреть, Я не шучу и не морочу вам голову. Просто у нас
в Японии есть древняя наука нинсо, она
позволяет читать человеческие лица, как открытую книгу. Владеют этим искусством
очень немногие, но в нашей семье
мастера нинсо не переводятся уже двести лет.
До приезда в Японию титулярный советник, конечно же, рассмеялся бы,
услышав подобные басни, но теперь-то он
знал, что в этой стране существует поистине бессчетное количество самых
невероятных "искусств", и потому смеяться не
стал, а лишь переспросил:
- Читать лицо, как книгу? Что-то вроде физиогномистики?
- Да, но только гораздо шире и подробнее. Мастер нинсо умеет истолковать
и форму головы, и строение тела, и
походку, и голос - одним словом, всё, что человек сообщает о себе внешнему миру.
Мы умеем различать на коже сто сорок
четыре оттенка цвета, двести двенадцать типов морщин, тридцать два запаха и
многое, многое другое. Мне далеко до
мастерства, которым владеет мой отец, но я могу в точности определить возраст,
мысли, недавнее прошлое и скорое
будущее человека...
Услышав про будущее, Фандорин понял, что его все-таки дурачат. А он-то,
легковерный!
- Ну, и чем же я сегодня занимался? Или нет, лучше определите, о чем я
думал? - иронически улыбнулся он.
- С утра у вас болела голова, вот здесь. - Легкие пальцы чуть коснулись
его виска, и Фандорин вздрогнул - то ли от
удивления (про головную боль она угадала), то ли от самого прикосновения. - Вас
одолевали печальные мысли. По утрам
это с вами часто бывает. Вы думали о женщине, которой больше нет. Еще вы думали
о другой женщине, которая жива. Вы
представляли себе всякие картины, от которых вам стало жарко.
Эра"ст Петрович залился краской, а кудесница лукаво улыбнулась, но
развивать тему не стала.
- Это не волшебство, - сказала она, посерьезнев. - Всего лишь плод
многовековых исследований, проведенных
очень внимательными людьми, сосредоточенными на своем ремесле. Правая половина
лица - это вы сами, левая половина -
связанные с вами люди. Например, если я вижу на правом виске маленький прыщик
цвета инсёку, я знаю, что этот человек
влюблен. А если такой же прыщик на левом виске - значит, в него влюблены.
- Нет, вы всё же надо мной смеетесь!
О-Юми качнула головой:
- Недавнее прошлое можно определить по нижним векам. Скорое будущее - по
верхним. Вы позволите?
Белые пальцы опять коснулись его лица. Прошлись по бровям, щекотнули
ресницы. Фандорин почувствовал, что
цепенеет.
Внезапно О-Юми отшатнулась. Ее глаза смотрели на него со страхом.
- Что... что такое? - спросил он хрипло - вдруг пересохло в горле.
- Сегодня вы убьете человека! - испуганно прошептала она, повернулась и
побежала через площадь.
Он едва не бросился вдогонку, да вовремя взял себя в руки. Не только не
побежал, но еще и отвернулся. Вынул из
портсигара тонкую манилу. Раскурить сумел лишь с четвертой спички.
Титулярного советника трясло - должно быть, от злости.
- Лопоухая к-кокетка! - процедил он. - И я тоже хорош! Развесил уши!
Да только что толку себя обманывать? Поразительная женщина! А может быть,
дело даже не в ней самой, вдруг
пронзило Эра"ста Петровича. Между нами существует какая-то странная связь. Он сам
удивился этой мысли, но додумать ее
до конца не успел, ибо в этот миг стряслось нечто такое, отчего молодому
человеку стало не до таинственных красавиц.
Сначала откуда-то донесся звон разбитого стекла, потом истошный рев:
- Stop! Stop the bloody ape! "Стой! Держи чертову обезьяну! (англ.)"
Фандорин узнал голос Локстона и кинулся назад к участку. Пробежал по
коридору, ворвался в кабинет сержанта и
увидел, как тот, свирепо бранясь, пытается вылезти в окно, но довольно неуклюже
- мешают острые осколки. В комнате
едко пахло горелым, у потолка клубился дым.
- Что случилось?
- Вон тот... сукин сын... тварь! - орал Локстон, показывая куда-то
пальцем.
Фандорин увидел человека в коротком кимоно и соломенной шляпе, очень
быстро бежавшего по направлению к
набережной.
- Улики! - выдохнул сержант и с размаху двинул по окну кулачищем. Рама
вылетела наружу.
Американец спрыгнул вниз.
Услышав слово "улики", Эра"ст Петрович обернулся к столу, на котором еще
десять минут назад лежали мечи,
воротничок и зеркало. Там дотлевала суконная обивка, пылали какие-то бумаги.
Мечи были целы, но целлулоид свернулся
обугленной трубочкой, оплавленная поверхность зеркала расплывалась и
подрагивала.
Разглядывать весь этот разгром, впрочем, было некогда. Титулярный
советник перемахнул через подоконник, в
несколько прыжков догнал буйволоподобного сержанта. Крикнул:
- Отчего пожар?
- Уйдет! - рыкнул тот вместо ответа. - Срежем через "Звезду"!
Беглец и в самом деле уже скрылся за углом.
- Вошел! Ко мне! Кланялся! - орал Локстон, через черный ход врываясь в
салун "Звезда". - Потом вдруг яйцо! Об
стол! И дым, пламя!
- Как это - яйцо? - кричал и Фандорин.
- Не знаю! Но пламя столбом! А сам прямо спиной в стекло! Чертова
обезьяна!
Вот и про обезьяну разъяснилось, но про огненное яйцо Фандорин все-таки
не понял. Преследователи промчались
через полутемный зальчик, выскочили на залитый солнцем Банд. Соломенная шляпа
маячила в каких-нибудь двадцати
шагах. С поразительной ловкостью лавируя между прохожими, "обезьяна" быстро
отрывалась от погони.
- Это он! - ахнул Эра"ст Петрович, приглядевшись к щуплому, низкорослому
силуэту. - Я уверен, это он!
Возле меняльной конторы дежурил констебль, держа в сгибе локтя карабин.
Локстон гаркнул:
- Что вылупился? Лови его!
Полицейский взял с места, и так яро, что обогнал и своего начальника, и
вице-консула, но догнать преступника
было не под силу и ему.
Бегущий свернул с набережной в пустой переулок, одним махом преодолел
мостик через канал. Там, под
полосатым навесом кафе "Паризьен", сидела чинная публика. Из-за столика
вскинулась долговязая фигура - Ланселот
Твигс.
- Господа, в чем дело?
Локстон только отмахнулся. Тогда доктор кинулся за членами следственной
группы, крича:
- Да что случилось-то? За кем это вы?
Беглец оторвался на добрых полсотни шагов, и дистанция всё увеличивалась.
Ни разу так и не оглянувшись, он
мчался по противоположной стороне канала.
- Уйдет! - простонал сержант. - Там туземный город, настоящий лабиринт!
Он выхватил из кобуры револьвер, но так и не выстрелил - для "кольта"
было далековато.
- Дай!
Начальник полиции вырвал у констебля карабин, приложился к ложу, повел
ствол вслед за шустрым бегуном и
выпалил.
Соломенная шляпа отлетела в одну сторону, ее владелец в другую. Упал,
несколько раз перевернулся и остался
лежать, раскинув руки.
В кафе загалдели, повскакивали со стульев.
- То-то. Уф! - Локстон рукавом вытер пот. - Джентльмены, вы свидетели -
если б я не выстрелил, преступник бы
ушел.
- Капитальный выстрел, - тоном знатока похвалил Твигс.
Через мостик шли не спеша: впереди победитель-сержант с дымящимся
карабином, за ним Фандорин с доктором,
потом констебль, и на почтительном отдалении праздная публика.
- Если вы уложили его наповал, мы в т-тупике, - озабоченно сказал Эра"ст
Петрович. - И отпечатков больше нет.
Американец пожал плечами:
- На что они нам, если есть тот, кто их наляпал? Я целил в спину. Может,
жив?
Предположение немедленно подтвердилось, причем самым неожиданным образом.
Лежащий вдруг вскочил на ноги и, как ни в чем не бывало, с прежней прытью
запустил вдоль канала.
Публика ахнула, Локстон захлопал глазами.
- Черт! Ну и живучесть!
Он снова поднял карабин, но то был не новомодный "винчестер", а
однозарядный итальянский "веттерли". С
проклятьем сержант швырнул констеблю бесполезное оружие и выхватил "кольт".
- Дайте, дайте я! - оживился доктор. - Вы не попадете!
Он чуть не силой вырвал револьвер. Встал в картинную позу дуэлянта,
закрыл глаз. Грянул выстрел.
Беглец снова упал, на сей раз ничком.
В толпе зааплодировали. Локстон стоял и чесал подбородок, его подчиненный
перезаряжал свой карабин. Один
Фандорин бросился вперед.
- Не спешите! - остановил его Твигс и хладнокровно объяснил. - Теперь он
никуда не денется. Я перебил ему
позвоночник в области поясницы. Конечно, жестоко, но, если это ученик тех самых
синоби, единственный способ захватить
его живьем - парализовать. Держите ваш "кольт", Уолтер. И благодарите судьбу,
что в это время дня я всегда пью чай в
"Паризьене". Иначе вам ни за что бы...
- Смотрите! - вскрикнул Фандорин.
Упавший поднялся на четвереньки, потом встал, встряхнулся, как мокрая
собака, и огромными прыжками
помчался дальше.
Теперь уже никто не ахал, не орал - все растерянно молчали.
Локстон открыл пальбу из револьвера, но всё не попадал, да еще доктор
хватал за руку - просил отдать оружие. Про
второй револьвер на поясе у сержанта оба забыли.
Эра"ст Петрович прикинул расстояние (шагов семьдесят, а до серых лачуг
туземного города не далее ста),
повернулся к констеблю.
- Зарядили? Дайте.
Прицелился по всей стрелковой науке. Затаил дыхание, выровнял прицел.
Опережение взял самое малое - выстрел
получался почти прямой. Одна пуля, промахнуться нельзя.
Ноги заколдованного беглеца мелькали часто-часто. Не выше колен, не то
можно убить, приказал пуле титулярный
советник и нажал спуск.
Есть! Фигура в кимоно упала в третий раз. Только теперь преследователи не
остались на месте, а стремглав
бросились вперед.
Было видно, что
...Поділитися у соцмережах
