Лубянская преступная группировка
...ю. Этот мент отказался братву по подъездам стрелять, потому и сел. Братва, говорит, следит за твоим делом. Запомни, если что с тобой случится, то это мусорские дела. Мы здесь ни при чём, от нас зла не жди. Блатным, говорит, ты не станешь, потому как ты есть мент. Но будешь сидеть спокойно.
Я потом на суде протест заявил:
Что ж вы, говорю, делаете? С уголовниками меня возите, убить же могут!
А они — ноль внимания.
— А что он имел в виду, говоря
отказался братву по подъездам стрелять
?
— В криминальном мире прекрасно знали, что такое УРПО, что у нас, по сути, есть лицензия на беспредел, и знали, какая у каждого из нас репутация. Конкретно, думаю, он имел в виду историю с Метисом.
В своё время я работал по одной банде, которой руководил Петросян, кличка Зверь. Эта банда совершала тягчайшие преступления, таких называют отморозками. Однажды они среди бела дня ворвались в Краснодаре в ювелирный магазин
Жемчуг
, расстреляли сотрудника милиции, покупателей, продавцов… Член этой банды Ермолинский (кличка Метис) совершил также заказное убийство — жена заказала мужа. Пришли к человеку домой, позвонили, спросили: "Вы такой то?' Он кивает. Подельник Метиса вытащил пистолет и выстрелил ему в лоб. Вот такие преступления.
Первый раз этих бандитов осудили на длительные сроки лишения свободы, а двоих приговорили к высшей мере. Потом Верховный суд отменил приговор, дело отправили на новое рассмотрение, и бандитов начали судить заново в Мосгорсуде. И меня из Лефортово вызвали туда в качестве свидетеля. Так ФСБ меня полностью расшифровала и всё передала в суд. Бандиты меня увидели и смеются:
Ну чего, и ты здесь? Доработался
.
У меня не было адвоката на этом допросе. Только наручники и конвой за спиной. Кстати, за раскрытие того дела многие мои начальники получили награды. Теперь эти вот начальники сидят на Лубянке, а я стою и жду, что решат бандиты, — нарушил я их права при аресте или нет.
Ободянский (один из членов банды), приговорённый к высшей мере наказания, естественно, понимал, что ему грозит в лучшем случае пожизненное заключение. Он всё смотрел в окно. А я вспоминал обстоятельства нашей последней встречи. После задержания я с ним беседовал, и у нас случился инцидент — он в меня плюнул и обозвал —крысоловом. И вот, пять лет спустя Ободянский в суде встаёт и говорит:
— Хочу извиниться перед майором Литвиненко, — он не знал, что я уже подполковник, — за то, что плюнул в него. Посмотрел на меня и добавил:
— Саш, ты знаешь, почему ты в наручниках? Потому что не взяточник. Брал бы взятки, сидел бы на месте этого прокурора. И это уголовник.
— Это всё было сказано под протокол?
— Говорилось в суде. Я не знаю, записали они это в протокол или нет. А Ермолинский сказал следующее:
— Я хочу пояснить, что меня избивали после задержания и уже собирались выдавить глаза. Но в кабинет зашёл Литвиненко, остановил сотрудников милиции и всю ночь со мной просидел, чтобы меня не убили.
Судья спросила:
— Вы подтверждаете этот факт?
Я рассказал, что зашёл в комнату и увидел сотрудников милиции и Ермолинского, который пожаловался, что его избивают. Я всю ночь просидел с ним, потому что милиционеры были пьяные.
— Постой. Здесь что то не так. Вечер, ты после работы, дома жена, сын, ужин, постель. А ты сидишь и оберегаешь бандита. И судья не смеялся? Для чего тебе это было надо?
— Просто опасался, что они, пьяные, могут забить его до смерти. Я массу фактов таких знаю — когда людей забивали. Даже на Петровке. Как то бандит при задержании оказал сопротивление и застрелил сотрудника милиции. Его привезли в кабинет и забили палками насмерть, всем отделом. Самосуд фактически устроили.
Мне Ермолинский тогда пообещал:
Если мы когда нибудь выберемся из тюрьмы, мы тебя выкупим и уедем в Африку
.
— То есть ты хочешь сказать, что уголовники чётко делят ментов на плохих и хороших?
— Конечно, они досконально разбираются. Если бы Путин с президентского кресла туда попал, его бы спросили:
Слушай, братан, а ты когда там сидел, понимал, что нам тут жрать нечего?
И началось бы долгое разбирательство. Причём оно было бы таким скрупулёзным, что никакой прокуратуре и не снилось.
С Путаным, я думаю, жулики разбирались бы месяцев восемь. В тюрьме в первую очередь спрос идёт за изломанные человеческие судьбы. Если ты прокурор, никто не тронет только за то, что ты прокурор, но зададут первый вопрос:
А кого ты сажал? . Ты скажешь: „Иванова — за убийство, Петрова — за убийство, а Сидорова — за грабёж“. — „Хорошо. А ты по заказу их сажал или по закону?“ — „По закону“. — „Ты смотри, брат, если нас обманешь, мы должны будем тебе хребет сломать. Ты лучше сразу скажи. Если по заказу, то будешь жить под шканарём, никто тебя не тронет“.
— Что такое под шканарём
?
— Под шконкой, внизу, под кроватью… С мышами и тараканами. И начинают они на волю писать, выяснять. Выясняется, что — да, по закону. Вопросов нет. Или вдруг выясняется, что Иванова, Петрова, Сидорова он посадил по закону, а какого то Семёнова — по заказу, за деньги. И пока Семёнов сидел в тюрьме, у него умерла мать. И они ему скажут: Ну ты пойми, паскуда, на тебе же человеческая жизнь! И вот за это надо отвечать
.
К примеру, если мой следователь Барсуков попадёт в тюрьму, его спросят, кого он сажал по заказу. Он ответит: Никого . И тогда ему конец. Ему скажут: „А Литвиненко кто посадил? Не ты ли?! А ты знаешь, что, когда он сидел в тюрьме, у него бабушка пошла в церковь за внука помолиться и попала под машину? И отчим после допроса скончался. Ты загубил две человеческие жизни. Потому что посадил невинного человека“. И вот за это с него спросят. Жестоко, но справедливо.
Засада в зале суда
— Вернёмся к суду. Когда он начался?
— В начале октября 1999 го.
— Тебя обвиняли в том, что ты поставил человеку синяк при задержании.
— Да никто меня не обвинял. Меня просто унижали, размазывали. Следователь моей жене неоднократно заявлял: Марина Анатольевна, вы же понимаете, отчего у Саши проблемы. Зачем он пошёл на телевидение?' То же он говорил моим адвокатам. Меня посадили только за то, что я выступил на пресс конференции и обвинил руководство ФСБ в коррупции, в преступлениях.
Когда на суде допрашивали Харченко, которому я якобы поставил синяк, он сказал: Меня били долго, вначале автоматами, потом ногами'. Судья прервал Харченко: „Вынужден зачитать показания, которые вы давали на следствии“. Тогда он утверждал, что его бил только я. Судья спрашивает: „Так где же вы говорите правду?“ — „Сейчас“. — „А почему вы на следствии говорили другое?' — А мне следователь сказал, что начальство приказало Литвиненко посадить в тюрьму. Поэтому надо давать показания на него“.
— Это он в суде произнёс?
— Конечно! И в протоколе судебного заседания это зарегистрировано.
— Кто процесс вел?
— Судья Кравченко. Он мне прямо сказал, что ему угрожали, требовали посадить в тюрьму. А он меня оправдал.
— И тебя в зале суда отпустили?
— Было так. Судье угрожали. Офицер ФСБ пришёл к нему и предупредил, что если не дашь этому подонку восемь лет, будешь следующий
. Судья не испугался, вынес оправдательный приговор, который был два или три раза опротестован. Главная военная коллегия Верховного суда оставила приговор без изменения. Приговор вступил в силу, отмене уже не подлежит ни при каких обстоятельствах.
Я не виновен. А Кравченко уже не судья. После этого его с работы выгнали. Заодно и председателя суда.
Кстати, когда адвокат сказал прокурору: "Снимите обвинение, вы же видите, Литвиненко не виновен
, тот ответил:
— Я ещё не получил квартиру…
— Вот так прямо на суде это и заявил?
— Конечно, не под протокол, но заявил. И все слышали. Мои друзья ему даже крикнули: Мы купим тебе квартиру. Отпусти человека
.
В общем, обвинение полностью развалилось, и они не знали, что с этим делать.
Тогда прокурор вдруг заболел и месяц не приходил в зал суда. Меня привозили и увозили, судья слал факсы главному военному прокурору, требовал прокурора в зал суда. Я объявил голодовку и заявил: Если государство посадило меня в тюрьму, пусть оно поддержит обвинения. Я требую прокурора
.
Прокурор появился в зале суда ровно через месяц. За один день — и прения, и последнее слово. Прокурор попросил год условно — фактически выпустить. Я поблагодарил за то, что условно. Но ведь я не виновен и прошу меня оправдать. Тогда меня снова отвели в камеру, и суд удалился на совещание. Часа через четыре, уже к вечеру, меня вывели. Полный коридор народу: журналисты, камеры… Меня опять посадили за решётку и стали зачитывать приговор:
— Именем Российской Федерации…
Я не слышал приговора, потому что был в шоке. Когда вошёл в зал суда, увидел прокуроров: в ряд стояли начальник отдела Иванов, старший следователь по особо важным делам Барсуков и ещё один прокурор. Стояли, как на параде. Я почему то подумал: Может, пришли извиниться?
Потом мелькнуло: Нет, эти люди не умеют извиняться
.
На последнем свидании в Лефортово я жене сказал, что меня, наверное, арестуют в зале суда.
После того как судья сказал: Невиновен. Оправдать и выпустить из под стражи немедленно
, — конвой открыл двери решётки. Вдруг в зал врываются люди в масках с автоматами и в камуфляжной форме, точно на боевой операции. Кинулись они на меня, заорали, что это ФСБ и что я арестован.
Растолкали всех, надели на меня наручники и потащили из зала суда.
— Но суд же ещё не закончился?
— Судья кричит: Верните подсудимого. Дайте мне закончить судебное заседание. Что вы делаете?"… Фактически прокуратура, вместе с ФСБ, устроила засаду в зале суда. Потом председатель Московского окружного суда написал заявление, что это явное неуважение к суду.
— А когда это было?
— 26 ноября 1999 года, около шести часов вечера. Я был арестован прямо по ходу судебного процесса.
— Как они могли арестовать человека, который ещё не освобождён?
— А вот растолкали конвой, схватили и выволокли. Для них суд — всё равно что ничего. Ведь ФСБ — над законом. Существуют только внутриведомственные правила игры, которые меняются в зависимости от того, с кем они играют.
И что удивительно, на арест опять приехал Борис Дицеев. Только в маске на этот раз. Начальник группы захвата, я его очень хорошо знал, был без маски, в гражданке, он удостоверение впереди себя нёс. Эту сцену по телевидению показывали.
— Ну хоть на этот раз не били? Или — по привычке…
— Нет. На этот раз почти тихо. Просто выволокли. Судья закричал:
Верните его в зал суда!
И меня потащили обратно. Я начал вырываться, говорить: Слушайте, я же под конвоем нахожусь
. К начальнику конвоя обратился: .Я требую взять меня под конвой
. Тогда прикладом объяснили: Молчи
.
Когда прокуроры стали зачитывать обвинения, судья опешил: Подождите, господа прокуроры, дайте я закончу судебное заседание
. Дали закончить. Зачитали обвинения. Новые.
Опять надели наручники. Сижу, изучаю своё новое преступление. Мне адвокат говорит: Ничего не подписывай!
Прочитал, что на какой то овощной базе у кого то что то вымогал. Хотя в жизни никогда на овощных базах не бывал.
— Тебе предъявили новое обвинение?
— Даже не обвинение. Я опять по подозрению был задержан. Как и в первый раз. Это очень важно. Такой арест разрешён или на месте преступления, то есть с поличным, или когда есть улики, но необходимо собрать — за десять дней! — дополнительные доказательства. Меня же арестовали оба раза грубо, незаконно, нечисто, по надуманным обвинениям. И что удивительно — не стесняясь ни себя самих, ни армии юристов, ни общества, которое всё же следило за тем, что со мной будет (хотя и не вмешивалось). Это был шантаж, торг: примешь наши условия — выпустим.
…Привезли в прокуратуру. Иванов входит и говорит: Ну что, будешь давать показания?
Спрашиваю, за что арестовали?
— Довыступался, — говорит. — Теперь сдохнешь в тюрьме, в Нижний Тагил загоним, там и загнёшься.
Пришли адвокаты, говорят: Нам надо побеседовать с задержанным
. Он говорит: Нет'. Адвокаты настаивают: "Тогда мы напишем в протоколе, что вы нам отказываете во встрече с клиентом
. Он подумал и решил:
Ладно, беседуйте
. Меня адвокаты спросили: В чём тебя обвиняют?
А я сам не знаю в чём.
— Какие хоть вопросы задавали? Хоть что то пытались выяснить?
— Вообще ничего. Спросили: Где ты был 30 мая 1996 года в два часа дня?" Я ответил: „Не помню“. — „Ну, раз не помнишь, значит, в тюрьму. Тебя помнят“. Оказывается, в тот день я на овощной базе якобы ударил какого то украинца резиновой палкой. Иванов сидит, печатает: „Знаешь гражданку Киселёву?“ — „Не знаю, — говорю, — и отказываюсь давать показания“. — „Сейчас в тюрьму поедешь“.
Опять прибежала группа захвата, опять спрашивают: Есть у вас претензии к группе захвата?
Я не стал с ними разговаривать.
Офицер оскалился:
— Ты в Бутырку поедешь. Это тебе не Лефортово. А я поеду к твоей жене.
У меня нет претензий к группе захвата. Какие могут быть претензии к бандитам?
Отвезли в тюрьму. Посадили в одиночный боксик, ни туалета, ни крана. Невозможно лечь. Если ложишься на спину, то ноги надо поднимать на стену.
Бутырка
Я всю ту ночь не спал — вспоминал советы Володи Кумаева про Бутырку — как себя вести.
— В чём состояли его советы?
— Ну, чтобы не нарываться. Вот зашёл в камеру, поставь свои вещи, Подошёл к дубку — это стол так называется — встал, представился. Сказал, кто ты есть, по какой статье. В каждой камере есть смотрящий. Он подзовёт к себе. Подойдёшь, расскажешь о себе коротко. Он тебе укажет место, где спать. И начнёшь жить камерной жизнью.
Тюрьма живёт не по законам власти, а по воровским. И это понимают все. Ну, конечно, администрация свои порядки наводит, но воровская власть противостоит официальной, и чем она сильнее, тем легче сидеть.
Все осуждённые просятся в тюрьмы, где установлена воровская власть,
чёрные
тюрьмы. И все боятся
красных
тюрем, где хозяйничает администрация.
В Бутырке, конечно, режим особый, это не Лефортово. Гонят по коридору толпу, человек сорок. Подводят к куче грязных матрасов. Что меня первое в Бутырке поразило — это страшная грязь. Вонь и грязь. Одеяла дали. Малюсенькие. Если укроешь ноги, то оно до пояса. Если укроешь голову, ноги будут голые. Ни простыней, ни наволочек не положено. Привели в камеру. Ту самую — 131. Там сидело восемь человек. А мест всего семь: шесть шконок в два яруса и одна под решёткой, под окном. Спросили:
Ты кто?
Я говорю:
Литвиненко
. Они:
А а, слышали. Знаем всё, что с тобой было. У тебя чего нибудь есть?" А у меня всё в Лефортово осталось. И они дали мне тапочки, зубную щётку, пасту, одеяло, наволочки, всё дали.
— Какой то супермаркет, а не Бутырка…
— Экипировали полностью. И говорят: Вот еда. Хочешь, ешь с нами, хочешь — сам, как тебе удобно
.
Когда мне жена через семь дней передала продукты, я ребят угощал. Ешё она мне передала полотенца и одеяло хорошее верблюжье, подушку нормальную. Я потом всё оставил ребятам. Вот так и супермаркет образуется. Но не вещи главное. А то, как их предлагают. Дали бы они мне дырявое одеяло — так и оно бы грело!
— А это камера специальная, для сотрудников милиции?
— Конечно. Я не знаю, повлияла ли на них ситуация, но обстановка в камере была… человеческая, что ли. Люди, с которыми я сидел, были абсолютно нормальными. Переживали о жёнах, детях, не было ничего блатного. Когда я туда попал, мне ребята сразу сказали: У нас нет по воровском ходу и всё такое. Тюрьма чёрная, здесь воровская власть, но у нас в камере нормально
.
Только когда к нам посадили Виталика, сотрудника Московского ОМОНа, за изнасилование, мы попросили его не есть с нами за одним столом. Этот закон тюрьмы мы приняли. Жили дружно, никто никого не трогал, смех, шутки были. В общем, нормально. Время намного быстрее шло в Бутырке.
— Ты знаешь, меня всегда поражало свойство человека в плохом помнить хорошее. Для ветерана самые светлые годы — война. А ты вспоминаешь Бутырку почти что нежно.
— Это, наверное, после ледяного Лефортово. Но правда, что то было человеческое. Вот в тюрьме тщательно оберегают сон — когда человек спит, он не в тюрьме, ведь ему снится свобода. А утром 4 декабря меня вдруг будит песня. Стоят вокруг шконки бывшие менты и поют на ломаном английском: С днём рожденья!
Из печенья и сгущёнки торт слепили, натыкали спичек, зажгли и поют.
Мне в тот день исполнилось тридцать семь. Ты знаешь, когда мне исполнится пятьдесят, я закажу торт из печенья и сгущёнки. И хор ментов…
— И передачами делились?
— А как же? Когда заносят тебе в камеру передачу, сразу все собираются, дубок (стол) очищают и начинают раскладывать. Берут лист бумаги и всё расписывают. Сверток всегда повреждён, администрация масло режет, сахар распечатывает, сигареты ломает. Для чего? Для того, чтобы украсть. Вот тебе жена передала двадцать пачек сигарет. Но надо же хапнуть! И они говорят, что в пачках тебе патроны могут передать. Сигареты сломаны, но зэки по фильтрам считают. Так, говорят: украли пачку и две сигареты, сволочи! Считается, что если в передаче пачку украли, это нормально. А если ещё две сигареты, это уже беспредел.
Сколько зефира в килограмме — всё подсчитано. Сколько кусков сахара в килограмме — всё известно. Сколько колбасы? Батоны складывают, смотрят по длине — понятно! А её же режут, колбасу, чтобы посмотреть, нет ли там чего внутри, и всю среднюю часть вырезают. А зэки её складывают и считают, сколько украли. Если десять сантиметров, то нормально, а если пятнадцать, то беспредел.
В банках нельзя передавать сгущёнку. Заставляют переливать её в пластиковые бутылки. И разбавляют водой. Хорошо, если кипяченой. А если сырой, у всех начинается понос.
Власть посадила человека в тюрьму, лишила свободы (до суда ещё!), не кормит, не даёт лекарств. И объясняет: Ребята! Да у нас нет денег!
Ну хорошо, нет денег, но чего ж вы передачи то воруете?! Когда у меня из пяти батонов колбасы два с половиной украли, причём подменили — хорошую забрали, а подсунули отравленную, ребята мне сказали: Саша, это беспредел, надо заявление писать
. Я написал заявление. Меня вызвали режимники: Ты чего заявление написал? Тебе чего, плохо в этой камере сидеть? Можем в другую перевести
. Ты же понимаешь, могут в общую кинуть.
— А друг у друга зэки воруют?
— Такого не бывает. Русские законы тюремные — жёсткие. Если ты их нарушаешь — наказание неминуемо. Но никто тебя не тронет и пальцем, ни в чём не обвинит, пока не разберутся досконально. Разбираться будут долго, объективно. Если только тень подозрения появится, что вор принял решение в отношении какого то человека за деньги или за кусок хлеба, он будет моментально раскоронован. А это самое страшное для вора. Он с самого верха падает на самый низ тюремной иерархии.
Я был поражён системой коммуникации, доставки информации, которая там существует — просто поражён. Ведь в каждой камере идёт учёт общаковых денег. Если деньги проходят куца то, везде записывается, в какое время прошла эта стодолларовая купюра в эту камеру и куда она пошла дальше. Ведётся учёт, так называемая тачковка. Если деньги пропали, моментально в тюрьме найдут, где они пропали и у кого.
— Чего нет в государственной системе.
— Вот это то и поразительно.
Освобождение
— Будем считать, что до второго суда ты сидел в человеческих условиях.
— Будем считать. Тем более, что меня почти не допрашивали. Всем всё было ясно. И вот назначили день суда, на котором будет решаться мера пресечения — сидеть ли мне под следствием или ходить под подпиской. Подняли в три часа ночи. Если в Лефортово ты встаёшь на суд в восемь утра, то здесь в три ночи. В четыре часа тебя отпускают на сборку, куда нагоняют много народу. Начинают рассаживать по автозакам и — по судам. К десяти одиннадцати часам ты в здании суда. Если процесс идёт каждый день, то тебя где то к полуночи привозят в тюрьму, к часу ночи поднимают в камеру, а в три — обратно везут на скамью. Через неделю любой нормальный человек согласен на всё, лишь бы дали поспать. Согласен на любой срок, только дайте упасть где нибудь. Вот что делается в тюрьмах.
Меня привезли в суд, и началось судебное заседание. Судья: В чём обвиняется Литвиненко? Документы покажите
. Прокурор: Обвиняется в вымогательстве зелёного горошка на овощной базе
. Я: Никогда не вымогал горошек, гражданин судья
. Адвокат: —Вы вменяете Литвиненко имущественное преступление. Вы установили, где это имущество? Где этот горошек, который он вымогал? Где он сейчас? Установили?
Они говорят:
Нет
. Тогда адвокат спрашивает:
А какой умысел был у Литвиненко вымогать горошек? У него что, были рынки, магазины, деньги он получал за этот горошек? Какой умысел? Умысла нет. Вымогательство — преступление умышленное. Как можно человека обвинять в умышленном преступлении без умысла?
Адвокат спрашивает:
А кто же потерпевший? У кого мой клиент горошек вымогал?
Говорят;
У гражданки Киселёвой". Я: „Никогда с такой не встречался“.
И тут выясняется, что Киселёва меня тоже не знает. Она написала жалобу на следователя, как он выбивал у неё показания: Он повёл меня в свой кабинет, на котором висела табличка „Помощник прокурора полковник Иванов С. В.“, где я оказалась с ним наедине. Там он мне сказал:
"Ты мне его сдай, сдай! Ты всю жизнь ни в чём не будешь нуждаться
… Когда я взмолилась и стала уверять, что мне нечего сказать, он схватил меня за волосы, начал таскать силой. Я закричала: Больно, пустите!
… Он пытался меня целовать. Поднимал мне юбку, я изворачивалась …
Суд рассмотрел дело и вынес решение об освобождении меня из под стражи. Причём в тот день председатель суда поставил охрану и приказал ФСБ не пропускать. Чтоб не хулиганили.
— И тебя освободили?
— Да. Это было 16 декабря 1999 года.
После этого в зал вошёл следователь Паламарчук и вызвал меня в прокуратуру на следующий день. В коридоре стояли журналисты, но я решил не давать никаких интервью. Прокуратура и ФСБ боялись, что я открою рот. Барсуков мне всё время говорил:
Веди себя хорошо
. Молчи, стало быть. Вышел из зала суда, адвокаты давали интервью журналистам, я — без комментариев. Мне специально повестку дали на следующий день, то есть намекнули: если открою рот, завтра меня арестуют в прокуратуре. А когда я туда пришёл, мне предъявили результаты экспертизы какого то гражданина Украины, которому я якобы сломал ребро резиновой палкой.
Вот так. Вымогая горошек, я сломал человеку ребро. Не то шестое, не то седьмое. Адвокат говорит:
Подождите. Как же так, вы вменяете моему подзащитному, что он сломал ребро, а какое — не установлено?
Следователь объясняет, что аппаратура не позволяла это установить точно. Адвокат опешил:
А как же она позволила установить, что ребро вообще сломано? Как это — не то шестое, не то седьмое? Мы просим назначить повторную экспертизу
. Следователь задумался;
Ведь в 1996 году сломали. Они уже заросли, через четыре то года . Адвокат заявил: "Это ваши проблемы. Вы обвиняете человека, я прошу провести повторную экспертизу.
Но в общем я тогда отбился и остался на свободе под подпиской. Хотя прокуратура и опротестовала моё освобождение из под стражи.
— А чем закончилось твоё второе дело?
— Барсуков был вынужден закрыть дело о вымогательстве горошка за отсутствием состава преступления. У меня было стопроцентное алиби. Я вспомнил, где был 30 мая 1996 года в два часа дня. В это время я проводил другое мероприятие. Совместно с сотрудниками ГУОПа и со службой безопасности Армении мы задерживали лиц, которые занимались контрабандой оружия, в том числе и в Чечню. Пять машин с оружием поймали на границе Армении и Грузии.
Президент Армении и министр безопасности тогда прислали бумаги, чтобы поощрили участников этой операции. То есть прокуратура умылась
со своим горошком. Не вспомни я про армян, скажи я, что был с женой дома или с друзьями, меня бы осудили. Дали бы лет восемь или девять за вымогательство зелёного горошка…
— Что ты чувствовал сразу после выхода на волю?
— Первые дни — это, конечно, незабываемое ощущение. Когда спишь в тюрьме, тебе снятся дом, жена, дети. Просыпаешься — и видишь тюрьму. Ужас. Как будто с воли в тюрьму попал.
А дома мне снилась… тюрьма. Мне и сейчас она часто снится. Ещё снится, что я в Москве, у себя дома, а за мной послана группа захвата.
Мы сразу же отправились с друзьями в дом отдыха, встречать 2000 й год. Там же был мой бывший товарищ Сергей Нефёдов. Мы вместе ловили бандитов в 1991 году. Он отдыхал с женой и ребёнком. Я как то подсел к ним за стол. Он с пистолетом, сотрудник ФСБ. А я под следствием, преступник вроде, Пошёл разговор. Но говорили мы уже на разных языках.
Счастливая, благополучная гебистская семья такая. Сытый ребёнок, весёлая жена и уверенный в себе муж с ксивой в кармане и с пистолетом на боку. Он вообще без пистолета и удостоверения на улицу не выходит. В стране, где они обеспечивают безопасность, мало кто из них ходит по улицам без оружия....
Поділитися у соцмережах
