Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
...ь меня,
открывая, какие мне уготованы неизбежные бедствия, разве с твоей стороны не добрее
было бы, Робин, указать мне способ избежать их?
- Верно, государь, но так как единственный путь к спасению труден и тернист, нужно,
чтобы вы сперва уяснили себе безусловную необходимость вступить на этот путь, и лишь
тогда я осмелюсь указать его вашей милости. Хирург должен сперва убедить больного,
что поврежденный член неизлечим, и лишь затем он дерзнет заговорить об отсечении,
даже если нет другого выхода.
Эти слова возбудили в короле такую сильную тревогу и негодование, на какую никак
не рассчитывал его брат.
- Поврежденный, омертвелый член, милорд Ол-бени? Отсечение - единственный
выход? Непонятные слова, милорд... Применяя их к нашему сыну Ротсею, ты должен их
обосновать, или тебе придется горько раскаяться в последствиях!
- Вы толкуете их слишком буквально, мой царственный господин, - сказал Олбени. - В
таких неподобающих выражениях я говорил отнюдь не о принце, призываю небо в
свидетели: как сын моего горячо любимого брата, он мне дороже собственного сына. Я
говорил в том смысле, что надо бы отлучить его от безумств и суеты светской жизни,
которые, по словам святых людей, подобны омертвелым членам и должны быть отсечены
и отринуты, потому что мешают нам следовать путями добра.
- Понимаю... ты хотел бы, чтобы Джон Рэморни, которого полагают виновным в
безрассудствах моего сына, был удален от двора, - с облегчением сказал монарх, - до
поры, когда эти неприятные пересуды забудутся и наши подданные научатся смотреть на
нашего сына иными глазами - с большим доверием?
- Хорошее предложение, - государь мой, но я пошел бы несколько дальше. Я
посоветовал бы удалить на короткое время от двора также и принца.
- Как, Олбени? Расстаться с сыном, с моим первенцем, светом очей моик, когда он...
при всей своей взбалмошности он так дорог моему сердцу!... Ох, Робин, я не могу, я не
хочу!
- Нет, я только предложил, милорд. Я понимаю, какую рану такое решение должно
нанести родительскому сердцу, разве я сам не отец? - И он склонил, голову, как будто
безнадежно сокрушенный.
- Я этого не переживу, Олбени! Ведь и наше на него влияние, иногда забываемое в
наше отсутствие, но неизменно действенное, пока он с нами, должно, по твоему замыслу,
совершенно прекратиться. Подумай же, какие опасности могут тогда обрушиться на
принца! Я лишусь сна, если Давида удалят от меня, в каждом вздохе ветра мне будет
слышаться его предсмертный стон. Да и ты, Олбени, хоть ты и лучше умеешь это скрыть,
и ты будешь тревожиться не меньше, чем я!
Так слабовольный государь старался ублажить брата и обмануть самого себя,
утверждая как нечто безусловное, что между дядей и племянником существует нежная
привязанность, которой на деле не было и тени.
- Ваша отцовская нежность слишком легко переходит в тревогу, милорд, - сказал
Олбени. -
Я отнюдь не предлагаю предоставить принцу свободу следовать буйным его
наклонностям. Я разумею так: Ротсея следует поместить на короткое время в какоенибудь
подобающее место уединения, отдать на попечение какого-либо разумного
советника, который будет отвечать за поведение и безопасность принца, как наставник
отвечает за ученика.
- Что ты! Наставник? Словно Ротсей не взрослый! - возмутился король. - Он уже два
года как вышел из возраста, когда юноша считается по нашим законам
несовершеннолетним,
- Римляне были мудрее, - заметил Олбени, - по их законам совершеннолетие наступало
четырьмя годами позже, а если следовать здравому смыслу, право надзора может
простираться в случае нужды и дальше, так что срок, когда человека признают
совершеннолетним, должен меняться в зависимости от нрава. Возьмите, например, юного
Линдсея, графа Крофорда (кстати, он выступает покровителем Рэ-морни в его споре с
городом): это мальчик пятнадцати лет, обуреваемый сильными страстями и твердо
идущий к цели, как мужчина лет тридцати, тогда как мой царственный племянник,
обладая куда более приятными и благородными свойствами и ума и сердца, в свои
двадцать три года проявляет иногда легкомыслие своенравного юноши, которого ради его
же блага следует держать в узде. Но не огорчайтесь, что это так, государь мой, и не
гневайтесь на вашего брата, если он говорит вам правду, потому что лучшие плоды - те,
что медленно созревают, и лучшие кони - те, с которыми было немало труда, пока их не
объездили для поля битвы или для ристалища.
Герцог умолк и, дав королю Роберту погрузиться в раздумье, выждал две-три минуты, а
затем добавил более веселым тоном:
- Но не сокрушайтесь, мой благородный государь, может быть спор удастся еще
разрешить без боя и без всяких трудностей. Вдова бедна, потому что ее муж, хоть и
получал достаточно заказов, был склонен к безделью и мотовству, так что дело, пожалуй,
можно будет уладить посредством денег, а то, что придется уплатить во искупление за
пролитую кровь, мы покроем из доходов с поместья Рэ-морни.
- Нет, мы всё уплатим сами, - сказал король Роберт, жадно ухватившись за надежду
мирно разрешить неприятный спор. - Состояние Рэморни сильно пошатнется в связи с его
отставкой от двора и увольнением от обязанностей при доме Ротсея, невеликодушно бить
лежачего... Но вот идет наш секретарь, настоятель монастыря, возвестить нам, что пора
открывать совет... С добрым утром, мой достойный отец!
- Benedicite, государь, - отвечал приор.
- Добрый отец, - продолжал король, - не будем ждать Ротсея - мы сами поручимся, что
он примет наши советы, и приступим к разбору дел, касающихся королевства. Какие у вас
вести от Дугласа?
- Он прибыл в свой замок Танталлон, государь, и прислал гонца с извещением, , что
хотя граф Марч отсиживается в крепости Данбар, никого к себе не допуская, друзья и
вассалы изменника собрались и стали лагерем близ Колдингема, где, по-видимому, ждут
из Англии подмоги. Хотспер и сэр Ралф Перси стягивают к шотландской границе
большие силы.
- Невеселые новости, - вздохнул король. - И да простит господь Джорджа Данбара!
В эту минуту вошел принц. Король продолжал:
- Ага, наконец явился и ты, Ротсей... Тебя не видно было на обедне.
- Нынче утром я позволил себе полентяйии-чать, - ответил принц, - так как ночью у
меня была бессонница и лихорадка.
- Ах, безрассудный мальчик! - сказал король. - Когда бы ты не провел без сна
заговенье, тебя не лихорадило бы в ночь на пепельную среду.
- Боюсь, я перебил вас на словах молитвы, государь мой, - сказал небрежно принц. -
Ваша милость призывали на кого-то благословение небес - несомненно, на вашего врага,
потому что чаще всего вы молитесь за врагов.
- Садись и успокойся, безрассудный юноша! - сказал отец, остановив взгляд на
красивом лице и грациозном стане любимого сына.
Ротсей пододвинул подушку поближе к трону и небрежно раскинулся на ней в ногах у
отца, тогда как король продолжал:
- Я выражал сожаление о том, что граф Марч, которому при расставании мы твердо
обещали возместить все обиды, на какие мог он пожаловаться, оказался способен
вступить в предательский сговор с Нортумберлендом против родной страны. Неужели он
усомнился в нашем намерении сдержать слово?
- Отвечу за него: "Нет", - сказал принц. - Марч не усомнился в слове короля. Но у него
могло явиться опасение, что многоученые советники ваши не дадут вашему величеству
сдержать королевское слово.
Роберт III широко применял трусливый прием делать вид, что не расслышал слов,
которые, когда они дошли до слуха, требуют - даже по его суждениям - гневной отповеди.
Он поэтому пропустил мимо ушей возражение сына и продолжал свою речь. Тем не менее
неосторожные слова Ротсея усилили то недовольство, которое зародилось против него в
душе отца.
- Хорошо, что Дуглас сейчас на границе, - сказал король. - Предки Дугласа всегда
умели постоять за отчизну, и грудь его для Шотландии - самый верный оплот.
- Значит, горе нам, если он повернется спиной к неприятелю, - сказал неисправимый
Ротсей.
- Ты посмел бросить тень на доблесть Дугласа? - ответил с сердцем король.
- Кто посмеет усомниться в доблести графа? - сказал Ротсей. - Она бесспорна, как его
гордыня... Но можно не слишком верить в его счастье.
- Клянусь святым Андреем, Давид, - вскричал его отец, - ты - что филин: каждым
словом предвещаешь раздор и беду!
- Молчу, отец, - ответил юноша.
- А что слышно о раздорах в Горной Стране? - продолжал король, обратившись к
настоятелю.
- Там как будто дела принимают благоприятный оборот, - отвечал аббат. - Огонь,
грозивший охватить всю страну, удастся, по-видимому, загасить кровью полусотни
удальцов. Два больших союза племен торжественно поклялись на мечах тридцатого
марта, то есть в вербное воскресенье, в вашем королевском присутствии разрешить свой
спор любым оружием, какое назовет ваше величество, и на указанном вами поле. Решено
ограничить число сражающихся тридцатью бойцами с каждой стороны, но биться они
будут до последней крайности. При этом кланы обращаются с покорной просьбой к
вашему Величеству, чтобы вы отечески соизволили сложить с себя на этот день
королевское право присудить победу одной" из сторон до окончания боя: вы не бросите
на землю жезл, не крикнете "довольно", пока они сами не доведут дело до конца.
- Лютые дикари! - огорчился король. - Неужели они хотят ограничить самое нам
дорогое королевское право - право положить конец сражению и провозгласить перемирие
в битве? Они отнимают у меня единственное побуждение, которое могло бы меня
привлечь на зрелище их резни. Хотят они сражаться как люди или как волки их горного
края?
- Милорд, - сказал Олбени, - мы с графом Крофордом по некоторым причинам
позволили себе, не снесшись с вами, дать предварительное согласие па эти условия.
- Граф Крофорд! - заметил король. - Мне кажется, он слишком молод, чтобы с ним
советоваться о таком важном деле.
- Невзирая на молодость, - возразил Олбени, - он пользуется среди соседствующих с
ним горцев большим уважением. Без его помощи и воздействия едва ли я о чем-либо
договорился бы с ними.
- Слышишь, юный Ротсей? - укоризненно обратился король к своему наследнику.
- Мне жаль Крофорда, сэр, - ответил принц. - Он слишком рано лишился отца, чьи
советы были бы так ему нужны в его юные лета.
Король поднял на Олбени торжествующий взгляд, как бы призывая брата оценить
сыновнюю преданность, сказавшуюся в этом ответе. Нисколько не тронутый, Олбени
продолжал:
- Не жизнью своей, а только смертью эти горцы могут послужить Шотландскому
королевству, и, сказать по правде, графу Крофорду, да и мне самому представилось весьма
желательным, чтоб они дрались до полного взаимного истребления.
- Вот оно что! - воскликнул принц. - Если Линдсей в столь юные годы держится такой
политики, каким же милосердным правителем станет он лет через десять - двенадцать!
Ну и мальчик - еще ни волоска над губой, а уже такое твердокаменное сердце! Уж лучше
бы он развлекался вволю петушиными боями на проводах масленой, чем строил замыслы
массового избиения людей в вербное воскресенье. Ему, видать, по нраву уэльсский
обычай делать ставку только на смерть.
- Ротсей прав, Олбени, - сказал король. - Не подобает христианскому государю
уступать в таком вопросе. Я не могу согласиться, чтобы люди у меня на глазах сражались,
пока не полягут все до одного, как скот на бойне. Такое зрелище будет для меня
нестерпимо, и жезл выпадет из моей руки уже потому, что не станет у меня силы держать
его.
- А этого никто и не заметит, - сказал Олбе-пи. - Я позволю себе указать вашей
милости, что вы лишь отказываетесь от королевской привилегии, которая, прибегни вы к
ней, не стяжает вам почета, ибо не встретит повиновения. Если король опустит жезл в
разгаре боя, эти люди, разгоряченные борьбой, не больше с ним посчитаются, чем волки
со скворцом, когда бы тот во время их драки уронил в их стаю соломинку, которую нес в
свое гнездо. Этих бойцов ничто не заставит разойтись, пока они не полягут мертвыми все
до единого, и пусть уж лучше они перережут друг друга своими руками, чем пасть им от
мечей наших воинов, когда те ввяжутся в бои, пытаясь их разнять по приказу вашего
величества. Попытка водворить мир насилием будет истолкована как ловушка, и
противники объединятся, чтобы вместе дать отпор. Получится такая же бойня, а надежда
на водворение мира в будущем рухнет.
- Слова твои слишком близки к истине, брат Робин! - ответил податливый король. -
Что пользы отдавать приказы, если я бессилен добиться их исполнения? И хотя я имею
несчастье поступать так каждый день моей жизни, ни к чему выставлять па вид перед
толпами людей, которые стекутся на это зрелище, беспомощность их короля. Пусть
дикари вершат друг над другом кровавую расправу - я отказываюсь от попытки запретить
то, чему не в силах воспрепятствовать... Да поможет небо несчастной на-шей стране!
Пойду в молельню и помолюсь за Шотландию, потому что мне не дано помочь ей ни
рукой моей, ни разумом. Отец настоятель, прошу вас, дайте мне опереться на ваше плечо.
- Но, брат мой, - сказал Олбени, - простите, если я вам напомню, что мы еще должны
обсудить спор между гражданами Перта и Рэморни по поводу смерти одного
горожанина...
- Верно, верно, - сказал монарх, опять усаживаясь. - Снова насилие, снова битва... О
Шотландия, Шотландия! Если бы лучшая кровь вернейших твоих сыновей могла утучнить
твою скудную почву, какие поля на земле могли бы сравниться плодородием с твоими!
Дожил ли хоть один шотландец до седины в бороде, если он не жалкий калека, подобно
твоему государю? Своим увечьем король защищен от убиения ближних, но его
принуждают смотреть на кровавую бойню, которую он бессилен пресечь!... Пусть войдут,
не будем их задерживать. Они спешат убивать, завистливо отнимают друг у друга
благотворный воздух, дарованный им создателем. Демон борьбы и убийства завладел всей
страной!
Когда мягкосердечный государь откинулся на спинку кресла с видом нетерпения и
гнева, мало ему свойственным, дверь в дальнем конце зала распахнулась, и из галереи,
куда она выходила (и где видна была в глубине охрана из вооруженных бранданов),
явилась в скорбном шествии вдова бедного Оливера, которую вел под руку сэр Патрик
Чартерис так почтительно, словно самую высокородную леди. За ними шли две
почтенные горожанки - жены членов городского совета, обе в трауре, из них одна несла
на руках грудного младенца, другая вела ребенка постарше. Далее следовал Смит в
лучшей своей одежде, и поверх его камзола буйволовой кожи был наброшен креповый
шарф. Скорбное шествие замыкал Крейг-дэлли в паре еще с одним советником, оба с теми
же знаками траура.
Гневная вспышка короля сразу погасла, как только он взглянул на бледное лицо
скорбящей вдовы и увидел малых сирот, не ведающих, какую понесли они утрату, и, когда
сэр Патрик Чартерно помог Магдален Праудфьют опуститься на колени и, все еще не
выпуская ее руки, сам преклонил одно колено, король Роберт уже с глубоким
состраданием в голосе спросил, как ее зовут и в чем ее просьба. Она не ответила и лишь
пролепетала что-то, подняв глаза на своего провожатого.
- Говори ты за бедную женщину, сэр Патрик Чартерис, - повелел король, - и объясни
нам, какая нужда привела ее к нам.
- Я скажу, если так угодно моему государю, - ответил, поднявшись, сэр Патрик. - Эта
женщина и эти бедные сироты приносят вашему величеству жалобу на сэра Джона
Рэморни из Рэморни, рыцаря, в том, что собственной его рукой или рукой одного из его
приспешников ее ныне покойный муж Оливер Праудфьют, свободный человек и пертский
горожанин, был убит на улицах города в ночь на пепельную среду или на заре того же дня.
- Женщина, - отвечал король как мог ласковее, - ты уже по природе своей кротка и
должна Сыть жалостлива даже в своем горе, ибо самые бедствия наши должны делать нас
- и, полагаю, действительно делают - милосердными к другим. Твой супруг лишь прошел
стезю, предназначенную каждому из нас.
- Но его стезя, - сказала вдова, - не забывайте, государь, оказалась короткой и кровавой.
- Согласен с тобою, ему была отпущена скудная мера. Но так как я оказался бессилен
его оградить, как мне повелевал мой королевский долг, я пожалую тебе такое воздаяние,
чтобы ты и твои сироты могли жить не хуже или даже лучше, чем при жизни твоего
супруга, только отступись от обвинения и не требуй нового кровопролития. Уясни себе: я
предлагаю тебе выбор между милосердием и отмщением, между достатком и нуждой.
- Это верно, мой государь, мы бедны, - с неколебимой твердостью ответила вдова, - но
я и мои дети - мы лучше согласимся кормиться с лесным зверьем чем бог пошлет, нежели
станем жить в довольстве ценою крови моего супруга. Государь, вы не только
коронованный король, вы и препоясанный рыцарь, и я прошу: позвольте моему
заступнику сразиться за правое дело.
- Я знал, что так будет! - тихо сказал король, обращаясь к Олбени. - В Шотландии
первые слова, какие лепечет младенец, и последние, какие бормочет, умирая,
седобородый старец - это поединок, кровь, месть!... Бесполезно увещевать. Впусти
ответчиков.
В палату вошел сэр Джон Рэморни. Он был в длинном платье на меху, какое носили в
те дни мужчины высшего сословия, когда ходили невооруженными. Прикрытая складками
плаща, его изувеченная правая рука лежала у пояса, на перевязи алого шелка, а левой он
опирался на плечо юноши, который по годам едва вышел из отрочества, однако уже носил
на челе глубокую печать ранней думы и зрелых страстей. Это был тот знаменитый
Линдсей, граф Крофорд, который в более поздние годы свои был известен под прозвищем
"граф Тигр" и правил обширной и богатой долиной Стратмора с необузданным
произволом и безжалостной жестокостью феодального деспота. Несколько дворян - его
личные друзья или друзья Линдсея - сопровождали сэра Джона Рэморни, чтобы своим
присутствием придать ему бодрости в споре. Обвинение было вновь повторено и
решительно отвергнуто обвиняемым, в ответ на что обвинители предложили доказать
свою правоту божьим судом, путем испытания гробом.
- Я, - ответил сэр Джон Рэморни, - не подлежу такому испытанию, поскольку могу
доказать свидетельством бывшего моего царственного господина, что я находился в
собственном своем жилище и лежал больной в своей кровати в те часы, когда я, как
уверяют сей мэр и господа старшины, якобы совершил преступление, на какое никогда не
склонили б меня ни соблазн, ни собственная воля. Следовательно, на меня не может лечь
подозрение.
- Могу подтвердить, - сказал принц, - что в ту самого ночь, когда произошло убийство,
я виделся с сэром Джоном Рэморни и беседовал с ним о делах, касающихся моего двора.
Поэтому я знаю, что он действительно был нездоров и не мог лично совершить деяние, о
котором идет речь. Но я ничего не знаю касательно того, чем заняты были его слуги, и не
возьму на себя утверждать, что никто из них непричастен к преступлению, в котором их
обвиняют.
В начале этой речи сэр Джон Рэморни обвел окружающих высокомерным взглядом,
однако выражение его лица резко изменилось при заключительных словах Ротсея.
- Благодарю, ваше высочество, - сказал он с улыбкой, - за ваше осторожное и
половинчатое свидетельство в мою пользу. Был мудр тот, кто написал: "Не уповай на
князей".
- Если у тебя нет других свидетелей твоей невиновности, сэр Джон Рэморни, - сказал
король, - мы не можем в отношении твоих слуг отказать твоей обвинительнице,
потерпевшей вдове с ее сиротами, в нраве требовать испытания гробом - либо, если кто
предпочтет, поединком. Что касается тебя самого, то в силу свидетельства принца ты от
испытания освобождаешься.
- Государь мой, - ответил сэр Джон, - я могу поручиться, что ни один из моих слуг и
домочадцев не виновен.
- Так мог бы говорить монах или женщина, - сказал сэр Патрик Чартерис. - Отвечай на
языке рыцарей, готов ли ты, сэр Джон Рэморни, сразиться со мною за дело твоих
приспешников?
- Мэр города Перта не успел бы вымолвить слово "поединок", - сказал Рэморни, - как я
тотчас же принял бы вызов. Но в настоящее время я не в состоянии держать копье.
- С твоего дозволения, сэр Джон, я этому рад... Меньше будет кровопролития, - сказал
король. - Итак, ты должен привести всех своих слуг, какие числятся в домовой книге
твоего дворецкого, в собор святого Иоанна, чтобы они в присутствии всех, кого это
касается, могли очиститься от обвинения. Прими меры, чтобы каждый из них явился в
собор к часу обедни, , иначе на твою честь ляжет несмываемое пятно.
- Они явятся все до одного, - сказал сэр Джон Рэморни. Низко поклонившись королю,
он подошел к молодому герцогу Ротсею и, изогнувшись в почтительном поклоне,
заговорил так, чтобы слышал он один:
- Великодушно обошлись вы со мною, милорд! Одно слово из ваших уст положило бы
конец этой передряге, но вы отказались произнести это слово...
- Клянусь, - прошептал принц, - я сказал все, что было можно сказать, не слишком
погрешив против правды и совести. Не ожидал же ты, что ради тебя я стану лгать... И в
конце концов, Джон, в смутных воспоминаниях этой ночи мне как будто видится немой
мясник с короткой секирой в руке - разве не похоже, что такой человек мог исполнить ту
ночную работу?... Ага! Я вас поддел, сэр рыцарь!
Рэморни не ответил, но отвернулся так стремительно, как если бы кто-либо вдруг задел
его раненую руку, и направился с графом Крофордом к себе домой. И хотя меньше всего
он был склонен в тот час к пированию, ему пришлось предложить графу блистательную
трапезу - хотя бы в знак признательности за поддержку, какую оказал ему юный
вельможа.
Глава XXII
Он с толком зелья составлял: Врачуя, многих убивал...
Данбар
Трапеза затянулась, превратившись в пытку для хозяина, и когда наконец Крофорд сел
в седло, чтобы отправиться в далекий замок Даплин, где он гостил в те дни, Рэморни
удалился в свою спальню, истерзанный телесной болью и душевной мукой. Здесь он
застал Хенбейна Двайнинга, который волею злой судьбы один лишь и мог принести ему
утешение в том и другом. Лекарь с напускным подобострастием выразил надежду, что
видит своего высокого пациента веселым и счастливым.
- Веселым, как бешеная собака, - сказал Рэ-морни, - и счастливым, как тот бедняга,
который был укушен псом и уже начинает ощущать в себе первые признаки бешенства.
Этот Крофорд, бессовестный юнец, видел, как я мучаюсь, и ничуть не пожалел меня...
Что? Быть к нему справедливым? Вот уж поистине! Захоти я быть справедливым к нему и
ко всему человечеству, я должен бы вышвырнуть юного графа в окно и на этом прервать
его карьеру. Потому что если Линдсей вырастет тем, чем обещает стать, его успех явится
источником бедствий для всей Шотландии, а для долины Тэя в особенности... Ты
осторожней снимай повязку, лекарь: незаживший обрубок так и горит, коснись его муха
крылом -
для меня это что кинжал!
- Не бойтесь, мой благородный покровитель, - усмехнулся лекарь, тщетно стараясь
притворным сочувствием прикрыть свое злорадство. - Мы приложим новый бальзам и -
хе-хе-хе! - облегчим вашему рыцарскому благородию зуд, который вы так стойко
переносите.
- Стойко, подлец! - сказал Рэморни с гримасой боли. - Я его переношу, как переносил
бы палящие огни чистилища... Кость у меня как раскаленное железо! Твоя жирная мазь
зашипит, если капнуть ею на рану... Но это декабрьский лед по сравнению с той
лихорадкой, в которой кипят мои мысли.
- Мы попробуем сперва успокоить мазями телесную боль, мой благородный
покровитель, - сказал Двайнинг, - а потом, с разрешения вашей чести, покорный ваш слуга
попытается применить свое искусство к врачеванию возмущенного духа... Впрочем,
душевная боль должна до некоторой степени зависеть от воспаления в ране, когда мне
удастся смягчить телесные муки, я надеюсь, волнение мыслей уляжется само собой.
- Хенбейн Двайнинг! - сказал пациент, почувствовав, что боль в ране утихла. - Ты
драгоценный, ты неоценимый лекарь, но есть вещи, которые вне твоей власти. Ты мог
заглушить телесную боль, сводившую меня с ума, но не научишь ты меня сносить
презрение мальчишки, которого я взрастил! Которого я любил, Двайнинг, - потому что я и
впрямь любил его, горячо любил! Худшим из дурных моих дел было потакание его
порокам, а он поскупился на слово, когда единое слово из его уст сняло бы всю тяжесть с
моих плеч! И он еще улыбался - да, я видел на его лице улыбку, когда этот ничтожный
мэр, собрат и покровитель жалких горожан, бросил мне вызов, а он ведь знал,
бессердечный принц, что я не способен держать оружие... Я не забуду этого и не прощу -
скорее ты сам начнешь проповедовать прощение обид! А тут еще тревога о том, что
назначено на завтра... Как ты думаешь, Хенбейн Двайнинг, раны на теле убитого в самом
деле должны открыться и заплакать кровавыми слезами, когда к нему приблизится
убийца?
- Об этом, господин мой, я могу судить только с чужих слов, - ответил Двайнинг. -
Слыхал я, что бывали такие случаи.
- Скотину Бонтрона, - сказал Рэморни, - берет оторопь при одной мысли об этом. Он
говорит, что скорее пойдет на поединок. Что ты скажешь?... Он железный человек.
- Не впервой оружейнику бить железо, - ответил Двайнинг.
- Если Бонтрон падет в бою, меня это не очень опечалит, - признался Рэморни, - хотя я
потеряю полезного подручного.
- Полагаю, ваша светлость не станет так о нем печалиться, как о той руке, которую вы
потеряли на Кэрфью-стрит... Простите мою шутку, хе-хе-хе!... Но какими полезными
свойствами обладает этот Бонтрон?
- Бульдожьими, - сказал рыцарь, - он кусает не лая.
- А вас не страшит его исповедь? - спросил врач.
- Как знать, до чего может довести страх перед близкой смертью, - ответил пациент. -
Он уже выказывает трусость, хотя она всегда была чужда его обычной угрюмости, бывало,
он и рук не ополоснет, }бив человека, а сейчас не смеет глянуть на мертвое тело - боится,
что из ран выступит кровь.
- Хорошо, - сказал лекарь, - я сделаю для него что смогу, потому что как-никак тот
смертельный удар он нанес в отмщение за мои обиды - даром что удар пришелся не по
той шее.
- А кто тому виной, подлый трус, - сказал Рэ-морни, -
...Закладка в соц.сетях
