Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
... если не ты сам, принявший
жалкую косулю за матерого оленя?
- Benedicite, благородный сэр! - возразил изготовитель зелий. - Вы хотите, чтобы я,
работающий в тиши кабинета, оказался так же искусен в лесной потехе, как вы, мой
высокородный рыцарь, и умел в полночном мраке на прогалине отличить оленя от лани,
серну от сайги? Я почти не сомневался, когда мимо нас к кузнице пробежал по переулку
человек в одежде для пляски моррис. Но все-таки тогда меня еще смущала мысль, тот ли
это, кто нам нужен: мне показалось, что он вроде бы ростом поменьше. Но когда он
вышел опять, пробыв в доме достаточно долго, чтоб успеть переодеться, и враскачку
прошел мимо нас в кожаном камзоле и стальном шлеме, да еще насвистывая любимую
песенку оружейника, сознаюсь, тут я был введен в обман super totam mate-riem . Я и
напустил на него вашего бульдога, благородный рыцарь, и тот неукоснительно исполнил
свой долг - хоть и взял не того оленя. Поэтому, если проклятый Смит не убьет на месте
нашего бедного друга, я сделаю так, что дворовый пес Бонтрон не пропадет, или все мое
искусство ничего не стоит!
- Трудное это будет испытание для твоего искусства, лекарь, - сказал Рэморни. - Знай:
если наш боец потерпит поражение, но не падет убитым на поле боя, - его прямо с места
поволокут к виселице и без долгих церемоний вздернут, как уличенного убийцу, и когда
он часок-другой прокачается в петле, как мочало, вряд ли ты возьмешься лечить его
сломанную шею.
- Извините, благородный рыцарь, я другого мнения, - скромно ответил Двайнинг. - Я
перенесу его от подножия виселицы прямо в царство эльфов, как некогда были
перенесены король Артур, и Угеро Датчанин, и сэр Юон Бордоский, или же, если угодно,
я дам вашему Бонтрону поболтаться на виселице сколько-то минут или даже часов, а там -
фыоить! - умчу его прочь с глаз людских так легко, как уносит ветер увядший лист.
- Пустое хвастовство, сэр лекарь, - ответил Рэморни. - Его пойдет провожать на казнь
вся пертская чернь, каждому лестно поглазеть, как помирает челядинец благородного
рыцаря за убийство кичливого горожанина. У подножия виселицы соберется тысяча
зрителей.
- А соберись их там хоть десять тысяч, - сказал Двайнинг, - неужели я, мудрый врач,
учившийся в Испании и даже в Аравии, не сумею обмануть глаза грубой своры горожан,
когда ничтожный плут, набивший руку на фокусах, умеет обдурить, как ни зорко за ним
следят, самых разумных рыцарей? Говорю вам, я напущу на них мороку, как если бы я
обладал волшебным перстнем Кедди.
- Если ты правду говоришь, - ответил рыцарь, - а думаю, ты не посмел бы лукавить со
мной в таком деле, то, значит, ты полагаешься на помощь сатаны. Но с ним я не желаю
путаться. Я ему не слуга!
Двайнинг засмеялся своим сдавленным смешком, когда его покровитель отрекся от
нечистого и в подтверждение осенил себя крестом. Однако он притих под строгим
взглядом Рэморни и заговорил почти серьезно, хотя не без труда подавлял разбиравшее
его веселье:
- Сговор, мой благочестивый сеньор! Сговор - вот на чем зиждется искусство
фокусника. Но... хе-хе-хе!... я не имею чести... хе-хе-хе!... состоять в союзе с
джентльменом, о котором вы говорите... и в чье существование... хе-хе-хе... я не очень
верю, хотя вашей рыцарской чести, несомненно, представлялось больше случаев завязать
с ним знакомство.
- Дальше, мерзавец! И без твоей усмешки, или ты за нее поплатишься!
- Слушаюсь, мой бесстрашный рыцарь, - отозвался Двайнинг. - Так знайте же, у меня
тоже есть тайный пособник, без которого мое искусство немногого стоило бы.
- Кто он, позволь узнать?
- Стивен Смазеруэлл, если угодно вашей чести, горстяник Славного Города.
Удивительно, как это вы, мой благородный рыцарь, с ним незнакомы.
- А меня, подлый раб, удивляет, что ты не познакомился с ним при отправлении его
профессиональной обязанности, - ответил Рэморни. - Вижу, нос тебе не обрезали и уши
не отсекли, а если и есть у тебя на плечах рубцы или клеймо, так ты умно придумал
носить камзол с высоким воротом.
- Хе-хе!... Ваша милость изволите шутить, - сказал лекарь. - Я не как пациент свел
знакомство со Стивеном Смазеруэллом, а в порядке купеческой сделки: коли угодно знать
вашей милости, я выплачиваю некоторые суммы серебром за тела, головы, руки и ноги
тех, кто помирает при содействии кума Стивена.
- Несчастный! - отшатнулся в ужасе рыцарь. - Ты покупаешь бренные останки
смертных, чтобы творить колдовство и наводить порчу на людей?
- Хе-хе-хе!... Никак нет, ваша честь! - ответил врачеватель, забавляясь невежеством
своего покровителя. - У нас, рыцарей скальпеля, в обычае производить тщательное
рассечение трупов (мы называем это диссекцией): мы таким путем исследуем мертвые
члены и уясняем себе, как нам поступить с тем или другим членом тела у живого
человека, когда он занедужил из-за ранения или по другой причине. Ах, если бы
высокородный рыцарь заглянул в мою бедную лабораторию, я бы ему показал головы и
руки, ноги и легкие, о которых люди полагают, что они давно гниют в могильной земле!
Череп Уоллеса, украденный с лондонского моста, сердце сэра Саймона Фрезера , не
боявшегося никого на свете, милый череп прекрасной Мегги Лоджи ...
Ох, когда бы только посчастливилось мне заполучить рыцарскую руку моего
многочтимого покровителя!
- Сгинь ты, раб! Ты хочешь, чтобы меня стошнило от перечня твоих мерзких диковин?
Говори прямо, к чему ты клонишь? Каким образом твоя сделка с подлым палачом может
послужить нам на пользу или спасти моего слугу Бонтрона?
- Я это советую вашей рыцарской чести только па случай крайности, - ответил
Двайнинг. - Но допустим, бой состоялся и наш петух побит. Вот тут нам важно держать
его в руках: пусть знает, что, если он не победит, мы все-таки спасем его от казни - но
только если он не скажет на исповеди ничего, что бросит тень на вашу рыцарскую честь.
- Стой! Меня осенило! - сказал Рэморни. - Мы можем сделать больше... Можем
вложить в уста Бонтрону слово, которое будет не совсем приятно тому, кого я проклинаю
как виновника собственной моей беды. Пойдем в конуру этого дворового пса и разъясним
ему, как он должен себя вести при всех возможных обстоятельствах. Уговорить бы его на
испытание гробом, и мы в безопасности - это ведь только зря народ пугают. Если он
предпочтет поединок - он свиреп, как затравленный медведь, и, возможно, одолеет
противника, - тогда мы не только в безопасности, мы отмщены. Если же Бонтрон будет
сам побежден, мы пустим в ход твой фокус, и, если ты сумеешь чисто обделать дело, мы
еще продиктуем ему предсмертную исповедь и воспользуемся ею (а как - я объясню тебе
при следующей встрече), чтобы ускорить месть за мои обиды! Все же остается некоторый
риск. Допустим, наш бульдог будет смертельно ранен на арене боя - что тогда помешает
ему выбрехать совсем не ту исповедь, какую мы хотим ему внушить?
- Пустое! Лекарь уладит и это! - сказал Двайнинг. - Поручите мне выходить его, дайте
мне случай хоть раз приложить палец к его ране, и я вам поручусь, он ничего не выдаст.
- Эх, люблю, когда черт покладист и не надо его ни уламывать, ни поощрять! - сказал
Рэморни.
- Зачем? Я и без того рад услужить благородному рыцарю.
- Пойдем, вразумим нашего пса, - продолжал рыцарь. - Он тоже будет сговорчив,
потому что, как истый пес, он умеет отличить, кто кормит, а кто дает пинка, моего
бывшего царственного господина он люто возненавидел за оскорбительное обхождение и
унизительные клички, какими тот награждал его. И я еще должен вызнать у тебя
подробно, какой уловкой ты рассчитываешь вырвать собаку из рук оголтелых горожан.
Оставим двух достойных друзей плести свою интригу, к чему она привела, мы узнаем в
дальнейшем. Хоть и различные по складу, оба они были, каждый по-своему,
приспособлены измышлять и проводить в жизнь преступные замыслы, как приспособлена
борзая хватать дичь, которую подняла легавая, а легавая - выслеживать добычу, которую
углядел глаз ищейки. Гордость и эгоизм были главной чертой у обоих, но в людях,
принадлежавших к двум разным сословиям, в людях разного воспитания и дарования эти
свойства проявлялись по-разному.
Что могло быть более несходно с надменным тщеславием придворного фаворита,
любимца дам и отважного воина, нежели заискивающая приниженность лекаря, который,
казалось, принимал оскорбления с подобострастным восторгом, в то время как в тайниках
души он сознавал, что обладает высоким превосходством учености - силой, какую дают
человеку знание и ум, бесконечно его возвышавшие над невежественной знатью
современного ему общества. Это свое превосходство Хенбейн Двайнинг сознавал так
отчетливо, что, подобно содержателю зверинца, от важивался иногда забавы ради
возбуждать буйный гнев в каком-нибудь Рэморни, уверенный, что внешнее смирение
позволит ему уйти от бури, которую он вызвал сам. Так мальчишка, индеец швыряет
легкий челнок, устойчивый в силу своей хрупкости, навстречу бурунам, которые
неизбежно разбили бы в щепы более тяжелое судно. Что феодальный барон должен
презирать низкородного врачевателя, разумелось само собой, хоть это не мешало рыцарю
Рэморни подпасть под влияние Двайнинга, и нередко в их умственном поединке лекарь
одерживал верх над противником, как иногда двенадцатилетний мальчик смиряет
причуды норовистого коня, если владеет искусством выездки. Но далеко не так
естественно было презрение Двайнинга к Рэморнн. Сравнивая рыцаря с самим собой, он
считал его чем-то вроде дикого животного, правда способного погубить человека, как бык
рогами или волк зубами, но одержимого жалкими предрассудками и погрязшего в
"церковном дурмане" - выражение, в которое Двайнинг включал религию всех толков.
Вообще он считал Рэморни существом, коему сама природа назначила быть его рабом,
добывающим для него золото в копях, а золото он боготворил, и стяжательство было его
величайшей слабостью, хотя отнюдь не худшим пороком. В собственных глазах он
оправдывал эту свою неблаговидную наклонность, убеждая самого себя, что ее
источником была жажда власти.
"Хенбейн Двайнинг, - говорил он, со сладострастием глядя па собранные втайне
сокровища, когда время от времени навещал их, - ты не какой-нибудь глупый скупец,
которого тешит в червонцах золотой их блеск, власть, которую они дают своему
владельцу, - вот чем ты дорожишь! Что в том, что все это еще не в твоих руках? Ты
любишь красоту, когда сам ты - жалкий, уродливый, бессильный старик? Вот та
приманка, которая привлечет самую красивую пташку. Ты слаб и немощен, над тобою
тяготеет гнет сильного? Вот то, что вооружит на твою защиту кое-кого посильнее, чем
жалкий тиран, перед которым ты дрожал. Тебе потребна роскошь, ты жаждешь выставить
напоказ свое богатство? В этом темном сундуке заперта не одна цепь привольных холмов,
пересеченных долинами, не один прекрасный лес, кишащий дичью, и покорность тысячи
вассалов. Нужна тебе милость при дворах светских или духовных владык? Улыбки
королей, прощение старых твоих преступлений папами и священниками и терпимость,
поощряющая одураченных духовенством глупцов пускаться на новые преступления? Все
это святейшее попустительство пороку покупается на золото Даже месть, которую, как
говорится, боги оставляют за собой - не уступать же человеку самый завидный кусок! -
даже месть можно купить на золото! Но в мести можно достичь успеха и другим путем -
высоким искусством, и такой путь куда благородней! А потому я приберегу свое
сокровище на другие нужды, а месть свершу gratis , более того - к торжеству отмщения
обиды я прибавлю сладость приумноженных богатств! "
Так размышлял Двайнинг, когда он, вернувшись от сэра Джона Рэморни, прибавил к
общей массе своих накоплений золото, полученное за разнообразные услуги, затем,
полюбовавшись минуты две на свои сокровища, он запер на ключ тайник и отправил- ся в
обход пациентов, уступая проход у стены каждому встречному, кланяясь и снимая шляпу
перед самым скромным горожанином, владельцем какой-нибудь жалкой лавчонки, или
даже перед подмастерьем, еле-еле зарабатывающим на хлеб трудом своих мозолистых
рук.
"Мерзавцы, - думал он про себя, делая поклон, - подлые, скудоумные ремесленники!
Знали бы вы только, что я могу отворить этим ключом! Злейшая непогода не помешала бы
вам снять шляпу предо мной, самая гнусная лужа среди вашего городишки не показалась
бы вам слишком мерзкой, чтобы пасть в нее ниц, благоговея пред владельцем такого
богатства! Но я еще дам вам почувствовать мою силу, хотя мне нравится прятать ее
источник. Я стану инкубом для вашего города, раз вы отвергли меня и не избираете в
городской совет. Я, как злой кошмар, буду гнать вас и душить, оставаясь сам невидимым...
А этот жалкий Рэморни туда же! Потеряв руку, он, как бедный ремесленник, утратил с
нею единственную ценную часть своего существа - и он еще осыпает меня
оскорблениями, как будто хоть что-нибудь из всего, что может он сказать, в силах
пошатнуть стойкий ум, подобный моему! Обзывая меня плутом, мерзавцем или рабом, он
поступает не умнее, чем если бы вздумал развлекаться, выдергивая мне волосы в тот час,
когда я держал бы в руке пружины его сердца. За каждое оскорбление я тут же могу
отплатить телесным страданием или душевной болью... Хе-хе! Надо сознаться, я не
остаюсь у рыцаря в долгу! "
В то время как лекарь тешился своею дьявольской думой и, крадучись, пробирался по
улице, за его спиной послышались женские голоса.
- А, вот он, слава пречистой деве! Во всем Перте кто, как не он, поможет нам сейчас! -
сказал один голос.
- Пусть там говорят о рыцарях и королях, воздающих за обиды, как это у них
называется, а мне, кумушки, подайте достойного мастера Двайнинга, составителя
лекарств! - добавил другой.
В ту же минуту лекарь был окружен и схвачен говорившими - почтенными матронами
славного города Перта.
- В чем дело? Что такое? - усмехнулся Двайнинг. - У кого тут корова отелилась?
- Не в отёле на этот раз дело, - сказала одна из женщин. - Умирает бедный малыш,
потерявший отца. Иди скорее с нами, ибо все наше упование на тебя, как сказал Брюс
Доналду, Властителю Островов.
- Opiferque per orbem dicor , - сказал Хенбейн Двайнинг. - От чего умирает ребенок?
- Круп у него... круп, - запричитала одна из кумушек. - Бедняжка хрипит, как ворон.
- Cynanche Irachealis . Эта болезнь быстро вершит свое дело. Немедленно ведите меня в
дом, - продолжал врач, который зачастую оказывал помощь больным бесплатно - невзирая
на свою жадность, и человеколюбиво - несмотря на свой злобный нрав. Так как мы не
можем заподозрить его в более высоких побуждениях, возможно его толкали на это
тщеславие и любовь к своему искусству.
Тем не менее в этом случае он, пожалуй, уклонился бы и не пошел к больному, знай он,
куда его ведут добрые кумушки, и располагай временем придумать отговорку. Но лекарь
не успел сообразить, куда идет, как его чуть ли не втолкнули в дом покойного Оливера
Праудфьюта, откуда доносилось пение женщин, обмывавших и обряжавших тело
покойного шапочника к назначенному на утро обряду. Их песнь, если ее переложить на
современный язык, прозвучала бы примерно так:
Дух незримый, дух парящий,
Кротко на того глядящий,
В ком ты сам когда-то жил,
В чьем обличий ты был,
- Жди, крылами помавая,
Вправо, влево ли порхая.
Ввысь взлетишь иль канешь ты
- Жди у роковой черты!
Мстя за раннюю разлуку,
Неурочной смерти муку,
Подчини себе ты вновь
Тайной силой ум и кровь.
Коль того приметит око,
Кто пронзил тебя жестоко,
Коль того заслышишь шаг,
Кто тебя поверг во мрак,
- Силы тайные проснутся,
Мышцы дрогнут, встрепенутся,
Зев разверзнут раны вновь,
Взывая: "Кровь за кровь! "
Лекарю, как ни был он закален, претило переступить порог человека, к чьей смерти он
был непосредственно причастен, пусть даже вследствие ошибки.
- Отпустите меня, женщины, - сказал он, - мое искусство может помочь только живым
- над мертвыми мы уже не властны.
- Да нет, больной наверху - меньшой сиротка... Пришлось Двайнингу войти в дом. Но
когда он перешагнул порог, его поразило, что одна из кумушек, хлопотавших над мертвым
телом, вдруг оборвала пение, а другая сказала остальным:
- Во имя господа, кто вошел?... Проступила большая капля крови.
- Да нет, - возразил другой голос, - это капля жидкого бальзама.
- Нет, соседки, то была кровь... Еще раз спрашиваю: кто вошел в дом?
Женщины выглянули из комнаты в тесную прихожую, где Двайнинг, встревоженный
донесшимися до него обрывками разговора, нарочно замешкался и не шел дальше, делая
вид, что не различает лесенку, по которой ему надлежало подняться на верхний этаж дома
скорби.
- Это же только достойный мастер Хенбейн Двайнинг, - отозвалась одна из сивилл.
- Мастер Двайнинг? - более спокойно подхватила та, которая заговорила первой. - Наш
верный помощник в нужде? Тогда, конечно, то была капля бальзама.
- Нет, - сказала другая, - это все-таки могла быть и кровь, потому что лекарю, когда
нашли труп, власти приказали поковыряться в ране инструментами, а откуда бедному
мертвому телу знать, что это делалось с добрыми намерениями?
- Верно, соседушка, верно! Бедный кум Олизер и при жизни частенько принимал
друзей за врагов, так уж нечего думать, что он теперь поумнел.
Больше Двайнинг ничего не расслышал, потому что его втащили по лестнице в горенку
вроде чердака, где Магдален сидела на своем вдовьем ложе, прижимая к груди младенца.
У крошки уже почернело личико, и он, задыхаясь, выдавливал из себя похожие па
карканье звуки, по которым и получила в народе свое название эта болезнь. Казалось,
недолгая жизнь младенца вот-вот оборвется. Возле кровати сидел монах-доминиканец со
вторым ребенком на руках и время от времени произносил слова духовного утешения или
ронял замечания о болезни.
Лекарь бросил на монаха беглый взгляд, полный того невыразимого презрения, какое
питает человек науки к знахарю. Его собственная помощь оказалась мгновенной и
действенной. Он выхватил младенца из рук отчаявшейся матери, размотал ему шею и
отворил вену, из которой обильно полилась кровь, что немедленно принесло облегчение
больному крошке. Все угрожающие симптомы быстро исчезли, и Двайнинг, перевязав
вену, снова положил младенца на колени полуобезумевшей матери.
Горе несчастной по утраченному супругу, отступившее было перед смертельной
опасностью, угрожавшей ребенку, теперь нахлынуло на Магдален с повой силой, как река
в половодье, когда она вдруг сокрушит плотину, преградившую на время ее поток.
- Ах, мой ученый господин, - сказала она, - перед вами бедная женщина, которую вы
знавали раньше богатой... Но тот, кто вернул мне мое дитя, не оставит этот дом с пустыми
руками. Великодушный, добрый мастер Двайнинг, примите эти его четки... они черного
дерева и отделаны серебром... Он любил, чтобы вещи были у него красивые, как у
джентльмена. Ну, он больше всякого другого, равного ему по состоянию, был похож в
своих обычаях на джентльмена, оттого и погиб как джентльмен.
С этими словами в немом порыве скорби она приложила к груди и губам четки своего
покойного мужа и снова стала настойчиво совать их в руки - Двайнингу.
- Возьмите, - сказала она, - возьмите из любви к тому, кто сам искренне вас любил. Ах,
он, бывало, говаривал: "Если кто может оттащить человека от края могилы, так только
мастер Двайнинг... " И вот его родное дитя возвращено к жизни в этот божий день, а он
лежит неподвижный и окоченевший и не знает ни здоровья, ни болезни!... Ох, горе мне,
горе!... Но возьмите же четки и вспоминайте о его чистой душе, когда станете перебирать
их, он скорей освободится из чистилища, если добрые люди будут молиться за спасение
его души.
- Убери свои четки, кума, я не умею показывать фокусы, не знаю никаких знахарских
ухищрений, - сказал лекарь: растроганный сильнее, чем сам ожидал при черствой своей
натуре, он упирался, не желая принять жуткий дар.
Но последние его слова задели монаха, о чьем присутствии он забыл, когда произносил
их.
- Это что же, господин лекарь? - сказал доминиканец. - Молнтзу по усопшему вы
приравниваете к скоморошьим фокусам? Слыхал я, будто Чосер, английский стихотворец,
говорит о вас, лекарях, что вы хоть и ученые, да не по святому писанию. Наша матерь
церковь долго дремала, но глаза ее ныне раскрылись, и она начинает различать, где ее
друзья, а где враги. Я верно вам говорю...
- Что вы, досточтимый отец! - перебил Двайнинг. - Вы же не дали мне договорить! Я
сказал, что не умею творить чудеса, и собирался добавить, что церковь, конечно, могла бы
сотворить непостижимое, а потому богатые четки следует передать в ваши руки, ибо вы,
перебирая их, принесете больше пользы душе усопшего.
Он набросил четки на руку доминиканца и выбрался за порог дома скорби.
"Удивительно, что меня привели сюда - ив этот час! - сказал он про себя, когда вышел
на улицу. - Я не больно-то верю в такие вещи... а все же, хоть это и пустая блажь, я рад,
что спас жизнь младенца, висевшую на волоске... Но пойду-ка я поскорей к другу
Смазеруэллу, он мне, конечно, понадобится в деле с Бонтроном. Вот и выйдет, что я в
этом случае спас две жизни, а сгубил только одну".
Глава XXIII
То кровь его, а не бальзам, Он кровью умащен ... Она взывает к небесам: "Да будет
отомщен! "
"Уран и Психея"
По решению городского совета обряд должен был состояться в соборе святого Иоанна
Пертского: поскольку Иоанн считался покровителем города, казалось, что здесь
испытание должно было пройти с наибольшим успехом. Церкви и монастыри доминикаицев,
картезианцев и других монашеских орденов щедро одаривали и король и знать, а
потому горожанe единодушно решили, что надежней будет положиться на суд "своего
святого - старого доброго Иоанна", в чьей благосклонности они не сомневались, и
предпочесть его новым покровителям, которым доминиканцы, картезианцы, кармелиты и
прочие построили новые обители вокруг Славного Города. Извечная тяжба между белым
и черным духовенством придала остроту этому спору о выборе места, где должно
свершиться чудо при прямом воззвании граждан к богу для изобличения преступника. И
городской писец так ревностно ратовал за то, чтобы предпочтение было отдано собору
святого Иоанна, как будто и святые в небесах делились на две партии и одна из них
держала сторону Славного Города, другая же была его противницей.
В связи с выбором храма строилось и разрушалось немало мелких интриг. Но все же
городской совет, полагая это делом высокой чести для города и уповая на справедливость
и неподкупность своего покровителя, постановил доверить исход божьего суда влиянию
святого Иоанна.
Итак, с большой торжественностью, как требовал случай, отслужили обедню, после
чего собравшиеся, обстоятельно и горячо помолившись, приготовились воззвать к небу,
чтобы оно прямым своим знамением произнесло суд о загадочном убиении несчастного
шапочника.
Сцена являла ту впечатляющую торжественность, какая всегда отличает обряды
католического богослужения. Восточное окно, богато и затейливо расписанное,
пропускало струн смягченного света на высокий алтарь. На поставленных подле него
носилках лежали бренные останки убитого, причем руки его были сложены на груди
ладонь к ладони, кончиками пальцев вверх, как будто бесчувственное тело само взывало к
небесам об отмщении тому, кто насильственно разлучил бессмертный дух с его земной
оболочкой.
Рядом с носилками установили троны, на которых восседали Роберт Шотландский и
его брат Олбени. Принц сидел подле отца, на сиденье пониже. По этому поводу пошли
толки среди собравшихся, что Олбени посажен почти на одном уровне с королем, тогда
как сына королевского, хоть он и достиг совершеннолетия, хотят, очевидно, поставить
ниже его дяди пред лицом всех граждан Перта. Носилки помещены были таким образом,
чтобы тело, распростертое на них, было видно по возможности всему набившемуся в
церковь народу.
Подле носилок стоял у изголовья рыцарь Кикфоне, обвинитель, а в ногах - юный граф
Крофорд, представитель ответчика. Свидетельство герцога Ротсея "в обеление", как
говорилось тогда, сэра Джона Рэморни избавило его бывшего конюшего от
необходимости явиться самому в качестве лица, подлежащее го искусу, а болезнь
послужила для него оправдание ем, чтобы и вовсе остаться дома. Его домочадцев,
включая и тех, кто прислуживал непосредственно сьру Джону, но числился за двором
принца и еще не получил отставки, насчитывалось до десяти чело-Еек. Большей частью
это были люди распутной жизни, и, по общему суждению, любой из них мог, озоруя в
праздничную ночь, совершить убийство шапочника. Они выстроились в ряд в левом
приделе храма, облаченные в белую одежду кающихся - нечто вроде рясы. Под
пристальным взором всех глаз многие из них ощущали сильное беспокойство, и это
предрасполагало наблюдателей считать их виновными. У истинного же убийцы лицо
было таково, что не могло его выдать: этот тупой и мрачный взгляд не оживляло ни
праздничное веселье, ни вино, никогда не воз-мутил бы его страх разоблачения и казни.
Мы уже отметили, какая поза придана была мертвецу. Лицо было открыто, равно как
руки и грудь, тело завернуто в саван самого тонкого полотна, так что, где бы ни
проступила кровь, ее тотчас же заметили бы.
Когда закончилась месса и вслед за нею прозвучал торжественный призыв к небу,
чтобы оно оградило невинного и указало виновного, Ивиот, паж сэра Джона Рэморни,
был первым приглашен подвергнуться испытанию. Он подошел нетвердой поступью.
Может быть, он боялся, что его тайная уверенность в виновности Бонтрона делала и его
самого причастным убийству, хотя он и не был непосредственно в нем замешан. Юноша
стал перед носилками, и у него срывался голос, когда он клялся всем, что создано в семь
дней и семь ночей, небом и адом, и местом своим в раю, и господом богом, творцом всего
сущего, что он чист и не запятнан кровавым деянием, свершенным над этим телом,
простертым перед ним, - ив подтверждение своего призыва перекрестил грудь мертвеца.
Не последовало ничего. Тело осталось недвижным и окоченелым, на запекшихся ранах -
никаких признаков крови.
Го
...Закладка в соц.сетях
