Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
...чинить себе
людскую совесть, их жажду приумножить свое земное богатство.
- Ради бога, Кэтрин, - сказал ее отец, - говори потише: тебя слышно с улицы, и речь
твоя звучит ожесточением, глаза сверкают. Вот из-за такого твоего рвения в делах,
которые касаются тебя не больше чем других, злые пюди и приклеили тебе ненавистное и
опасное прозвание еретички.
- Вы знаете, что я говорю чистую правду, - сказала Кэтрин. - Вы и сами не раз ее
признавали.
- Клянусь иглой и замшей - никогда! - поспешно возразил Гловер. - Никак ты хочешь,
чтобы я признался в том, за что меня лишат здоровья и жизни, земли и добра? Создана
комиссия, уполномоченная хватать и пытать еретиков, на которых теперь валят всю вину
за недавнюю смуту и беспорядки. Так что, девочка, чем меньше слов, тем лучше. Я всегда
держался одного мнения со старым стихотворцем:
Ведь слово - раб, лишь мысль свободна, Держи в узде язык негодный!
- Ваш совет опоздал, отец, - сказала Кэтрин, опустившись на стул подле кровати отца. -
Слова были сказаны и услышаны, и сделан уже донос на Саймона Гловера, пертского
горожанина, в том, что он вел непочтительные речи об учении святой церкви...
- Как-то, что я живу иглой и ножом, - перебил Саймон, - это ложь! Никогда я не был
так глуп, чтобы говорить о вещах, в которых ничего не смыслю.
- ... и поносил духовенство, черное и белое, - продолжала Кэтрин.
- Не стану отпираться от правды, - сказал Гловер, - я, может, позволял себе иной раз
сказать пустое слово в доброй компании за жбаном вина, а в общем, не тот у меня язык,
чтобы губить маю же голову.
- Так вы полагаете, мой дорогой отец. Но каждое ваше словцо подстерегалось, каждое
самое безобидное суждение толковалось вкривь, и в доносе вас выставляют злостным
хулителем церкви и духовенства - из-за тех речей, какие вели вы против них среди разных
распутников вроде покойного Оливера Праудфьюта, кузнеца Генри из Уинда и других...
Они все объявлены приверженцами учения отца Климента, которого обвиняют в ереси и
разыскивают именем закона по всему свету, чтобы предать пыткам и казни... Но этого им
не свершить, - добавила Кэтрин, опустившись на колени и возведя глаза к небу, сейчас она
напоминала одну из тех святых, чьи образы католическая церковь запечатлела в
живописи. - Он избежал расставленных сетей, и, слава небесам, при моем содействии!
- При твоем содействии, девочка? Ты не сошла с ума? - сказал в ужасе Гловер.
- Я не хочу отрекаться от того, чем горжусь, - ответила Кэтрин. - По моему призыву
Конахар явился сюда с отрядом своих людей и увел старика. Теперь отец Климент далеко
в глубине Горной Страны.
- О мое неразумное, несчастное дитя! - вскричал Гловер. - Ты осмелилась
содействовать побегу человека, обвиненного в ереси, и призвать в город горцев, чтобы
они с оружием в руках помешали правосудию? Горе, горе! Ты преступила законы церкви
и законы королевства. Что... что теперь станется с нами, если об этом узнают!
- Об этом узнали, дорогой отец, - сказала твердо девушка, - и узнали как раз те, кто рад
отомстить за это дело.
- Пустое, Кэтрин, ничего они не узнали! Это все происки хитрых священников и
монахинь. Но мне невдомек - ведь ты последнее время была такая весе-лая и согласилась
выйти за Смита?
- Ах, дорогой отец! Вспомните, как мне было горько услышать вдруг о его смерти и
какою радостью было найти его живым, да и вы меня поощряли... что же тут
удивительного, если я сказала больше, чем позволяло мне здравое рассуждение! Но я
тогда еще не прослышала о самом худшем и думала, что опасность не так велика. Увы!
Самообман рассеялся, и я узнала страшную правду, когда аббатиса самолично явилась
сюда и с нею монах-доминиканец. Они показали мне грамоту за большой королевской
печатью - полномочие выискивать и карать еретиков, они мне показали наши имена, ваше
и мое, в списке заподозренных лиц, и со слезами, подлинными слезами аббатиса меня
заклинала отвратить от себя страшную участь, как можно скорей удалившись в
монастырь, а монах - тоже со слезами - клятвенно обещал, что если я постригусь, то вас
они не тронут.
- Унеси их обоих нечистый за их крокодиловы слезы! - озлился Гловер.
- Увы, - сказала Кэтрин, - жадобы и гнев нимало нам не помогут. Но теперь вы видите,
у меня достаточная причина для тревоги.
- Для тревоги? Назови это гибелью! Горе, горе! Безрассудное мое дитя, где ж было твое
разумение, когда ты устремилась очертя голову в их ловушку?
- Послушайте, отец, - сказала Кэтрин, - нам оставлен все же путь к спасению, и это то,
о чем я часто сама помышляла, на что напрасно молила вас дать мне согласие.
- Понимаю тебя - монастырь! - сказал ее отец. - Но ты подумай, Кэтрин, какая же
аббатиса, какая игуменья посмеет...
- Сейчас я все разъясню, отец, и вы поймете, почему я казалась нетвердой в своем
решении, может быть, напрасно и вы и другие корили меня за это. Мой духовник старый
отец Франциск, которого я выбрала по вашему настоянию в доминиканском монастыре...
- И то верно, - перебил Гловер. - Таков был мой совет: я на нем настаивал, чтобы
рассеять слухи, будто ты всецело под влиянием отца Климента.
- Так вот, отец Франциск при случае вызывал меня на разговор о таких вещах, о
которых, думал он, я стану судить, следуя учению картезианского проповедника. Да
простит мне бог мою слепоту! Я не разглядела ловушки, говорила свободно, а так как
возражал он неуверенно, будто и сам был готов сдаться на мои доводы, я говорила даже с
жаром в защиту того, во что свято верю. Он не показывал, каков он на самом деле, и не
выдавал своих тайных намерений, пока не выведал всего, что я могла ему доверить. И вот
лишь тогда он стал грозить мне карами на этом свете и вечным осуждением на том. Если
бы его угрозы касались меня одной, я держалась бы стойко, потому что жестокость их на
земле я могла бы стерпеть, а в их власть надо мною за гробом я не верю.
- Ради всего святого! - вскричал Гловер. Он был вне себя, за каждым новым словом
дочери усматривая все большую опасность. - Остерегись кощунствовать против святой
церкви... Уши ее слышат все, а меч разит быстро и нещадно.
- То наказание, - сказала пертская красавица, поднимая к небу глаза, - которым
грозили мне самой, не устрашило меня. Но когда мне сказали, что и на тебя, отец мой,
они возведут те же обвинения, признаюсь, я дрогнула и стала искать пути к примирению.
Так как аббатиса Марта из женского монастыря в Элкоу - родственница моей покойной
матери, я доверилась ей в моем горе, и она обещала взять меня к себе, если я, отрекшись
от мирской любви и помыслов о браке, постригусь и стану одной из сестер ее ордена. Она
на этот счет сговорилась, я уверена, с доминиканцем Франциском, и они стали петь в
один голос ту же песню. "Останешься ты в миру, - говорили они, - и вы оба, твой отец и
ты, пойдете под суд, как еретики. Наденешь на себя покрывало монахини - и ваши
заблуждения будут прощены и забыты". Они даже и не говорили, что я должна отречься
от якобы ложного учения: все мирно уладится, лишь бы я пошла в монастырь,
- Еще бы... еще бы! - сказал Саймон. - Старый Гловер слывет богатеем, все его золото
вслед за дочерью утечет в Элкоу, разве что оттягают себе кое-что доминиканцы. Так вот
оно, призвание, тянувшее тебя в монастырь!... Вот почему ты отвергаешь Генри Уинда!
- Сказать по правде, отец, на меня давили со всех сторон, и мой собственный разум
подсказывал мне то же решение. Сэр Джон Рэморни грозил мне тяжкой местью со
стороны молодого принца, если я не уступлю его домогательствам. А бедный Генри... я
же сама только совсем недавно поняла, к своему удивлению, что мне... что я больше ценю
его достоинства, нежели ненавижу его недостатки... Увы! Мне это открылось только для
того, чтобы уход от мира стал еще труднее, чем в те дни, когда я думала, что буду
сожалеть лишь о разлуке с тобой.
Она склонила голову на руку и горько заплакала.
- Глупости! - сказал Гловер. - Как бы ни прижала нужда, умный человек всегда найдет
выход, достало, бы только отваги. Не та у нас страна и народ не тот, чтобы священники
стали здесь править именем Рима - и никто не пресек бы такую узурпацию. Если начнут у
нас наказывать каждого честного горожанина, когда он говорит, что монахи любят золото
и что многие из них живут позорной жизнью, вопиющей против их же проповеди, - право,
у Стивена Смазеруэлла будет работы по горло! И если каждой глупой девчонке прикажут
отрешиться от мира лишь за то, что она следует ложному учению монаха-краснобая, то
придется открыть множество новых женских монастырей и снизить вклад для затворниц.
В старое время наши добрые короли не раз вступали в спор с самим папой, защищая
привилегии своей страны, а когда папа пытался подавить шаткую королевскую власть, так
у нас на то был шотландский парламент: однажды он напомнил королю о его долге
письмом, которое следовало бы начертать золотыми буквами. Я видел сам это послание, и
пусть я не умел его прочесть, но, когда глянул на привешенные к нему печати глубоко
почитаемых прелатов и верных благородных баронов, у меня от радости чуть не
выскочило сердце из груди. Тебе не надо бы таиться от меня, дочка... Но сейчас не время
для попреков. Сойди вниз, принеси мне поесть. Я сейчас же сяду на коня и отправлюсь к
нашему лорду-мэру, посоветуюсь с ним. Полагаю, он и другие истинные шотландские
рыцари окажут мне свое покровительство, не допустят, чтобы честного человека топтали
ногами за лишнее слово.
- Увы, отец, - сказала Кэтрин, - твоей горячности я и боялась. Я знала: пожалуйся я
тебе, сразу разгорятся пожар и вражда, как будто религия, данная нам отцом мира, может
только порождать раздор! И вот почему я должна теперь - даже теперь! - отречься от мира
и удалиться со своей печалью к сестрам в Элкоу... если ты согласишься на эту жертву и
отпустишь меня. Но только, отец, утешь бедного Генри, когда мы расстанемся навеки, и
пусть... пусть он не слишком сурово меня осуждает. Скажи, что Кэтрин больше никогда не
станет докучать ему своими попреками и всегда будет поминать его в молитвах.
- Так красно девчонка говорит, что, слушая ее, заплакал бы и сарацин! - сказал Саймон,
и от жалости к дочери у него самого на глазах проступили слезы. - Только не позволю я,
чтобы монахиня да священник своими происками отняли у меня единственное дитя!
Ступай, дочка, дай мне одеться и изволь-ка повиноваться мне в том, что я тебе прикажу
ради твоего же спасения. Собери кое-какую одежду и какие есть у тебя драгоценности,
возьми ключи от кованого ларца, который подарил мне бедный Генри Смит, и раздели
все золото, какое там найдешь, на две части. Одну положи в свой кошелек, другую - в мой
двойной пояс, что я всегда ношу на себе в путешествиях. Так мы будем оба обеспечены в
том случае, если судьба нас разлучит. Когда суждено тому быть, пусть ветер господень
сорвет увядший лист и пощади г зеленый! Вели, чтобы не мешкая оседлали моего коня и
белую испанскую лошадку, которую я купил не далее как вчера в надежде, что ты на ней
отправишься в храм святого Иоанна с девицами и почтенными мужними женами самой
счастливой невестой, какая только переступала когда-либо святой порог. Но к чему
пустой разговор!... Иди и помни, что силы небесные помогают только тому, кто сам готов
себе помочь. Ни слова поперек! Ступай, сказал я, сейчас не до причуд. В тихую погоду
кормчий может позволить мальчишке-корабельщику побаловаться рулем, но, ей-богу,
когда воют ветры и горой вздымаются волны, он сам встает за штурвал. Иди, не возражай!
Кэтрин вышла из комнаты, чтобы послушно выполнить распоряжение отца. Мягкий по
натуре и нежно привязанный к дочери, он, казалось, нередко уступал ей руководство -
однако же, как ей хорошо было известно, не терпел ослушания и умел проявить
родительскую власть там, где обстоятельства требовали твердой домашней дисциплины.
Итак, прекрасная Кэтрин исполняла распоряжения отца, а добрый старый Гловер
поспешно одевался в дорогу, когда на узкой улице раздался стук копыт. Всадник был
закутан в плащ для верховой езды, под-нятый ворот закрывал нижнюю половину лица, а
шляпа, надвинутая на глаза, и ее широкое перо затеняли верхнюю. Он соскочил с седла, и
едва Дороти успела в ответ на его вопрос доложить, что Гловер в спальне, как незнакомец
уже взбежал по лестнице и вошел в комнату. Саймон, удивленный и даже испуганный (в
раннем госте он заподозрил судебного пристава, присланного забрать его дочь), вздохнул
свободней, когда пришедший снял шляпу, спустил плащ и он узнал в незваном госте
благородного мэра Славного Города, чье появление в его доме во всякую пору означало
бы немалую милость и честь, а в этот час показалось чуть ли не чудесным, хотя при
создавшихся обстоятельствах не могло не встревожить хозяина.
- Сэр Патрик Чартерис? - сказал Гловер. - Ваш смиренный слуга не знает, как
благодарить вас за высокую честь...
- Брось! - сказал рыцарь. - Сейчас не время для пустых любезностей. Я сюда явился
потому, что в час испытаний человек сам свой вернейший слуга. Я успею-только
предложить тебе бежать, добрый Гловер: твоя дочь и ты обвинены в ереси, и сегодня
королевский со-р. ет издаст приказ арестовать вас. Промедление будет стоить вам обоим
свободы, а возможно, и жизни.
- Дошли и до меня такие слухи, - сказал Гловер, - так что я и сам думал сейчас поехать
в Кин-фоне, чтобы обелить себя по этому доносу и просить у вашей милости совета и
покровительства.
- Твоя невиновность, друг Саймон, мало поможет тебе там, где судьи предубеждены.
Мой совет будет короток: беги и выжидай более счастливой поры. А с моим
заступничеством придется повременить до того часа, когда волна спадет, не причинив
тебе вреда. Тебе надо будет переждать несколько дней пли, возможно, недель где-нибудь
в укрытии, а там церковников поставят на место. Опираясь в придворных интригах на
герцога Олбени и выставляя единственной причиной всех народных бед распространение
ереси, они сумели полностью подчинить короля своему влиянию.
Но я уверен, что скоро им дадут отпор. А пока что, да будет тебе известно, король
Роберт не только предоставил им полномочия на подавление ереси - он еще согласился
утвердить папского ставленника Генри Уордло архиепископом на престоле святого
Андрея и примасом Шотландии. Таким образом, он в угоду Риму отступился от всех
вольностей и непререкаемых прав шотландской церкви, которые так смело отстаивали его
предки со времен Малькольма Кэнмора. Его храбрые отцы скорей подписали бы договор с
дьяволом, чем пошли в таком вопросе на уступки Риму.
- Вот горе! А какой же выход?
- Никакого, старик, кроме немедленной перемены при дворе, - сказал сэр Патрик. -
Наш король - что зеркало: не имея в себе света, оно всегда готово отразить тот свет, какой
окажется поближе. Ныне Дуглас, хоть он и спелся с Олбени, все же не склонен
поддерживать притязания князей церкви, так как он с ними рассорился из-за тех поборов,
которые произвела его свита в Абербротокском аббатстве. Скоро граф возьмет большую
силу, потому что, по слухам, он обратил Марча в бегство. Дуглас вернется, и сразу все у
нас пойдет по-другому, потому что его присутствие наложит узду на Олбени, это тем
вернее, что многие бароны, и я в том числе (скажу тебе доверительно), решили
сплотиться вокруг графа для защиты наших прав. Значит, с появлением Дугласа при
королевском дворе придет конец и твоему изгнанию. Тебе нужно только найти местечко,
где бы ты мог укрыться на время.
- На этот счет, милорд, - сказал Глосер, - мне ломать голову не придется, потому что
сейчас я вправе рассчитывать на покровительство одного из властителей Горной Страны,
Гилкриста Мак-Иана, вождя клана Кухил.
- Ну, если ты можешь ухватиться за его плащ, тебе нет нужды искать иной помощи: за
рубежом Горной Страны закон бессилен, кто бы ни повел судебное преследование,
мирянин ли из Нижней Шотландии или наши церковники.
- Но как быть с моей дочерью, благородный сэр, с моей Кэтрин? - спросил Гловер.
- Пусть едет с тобой, приятель. От овсяных лепешек ее зубы станут лишь белее, козье
молоко вернет ей румянец, который все эти тревоги согнали с ее щек, и даже для
красивейшей девушки Перта не будет слишком жестким ложе из горного вереска.
- Не такие пустые заботы, милорд, смущают меня, - сказал Гловер. - Кэтрин - дочь
простого горожанина и не избалована ни в смысле еды, ни в смысле жилья. Но сын МакИана
много лет был гостем в моем доме, и я, признаться, не раз подмечал, что он
заглядывается на мою дочь, а сейчас она, можно сказать, обрученная невеста! Пока все мы
жили здесь, на Кэрфью-стрит, меня это мало тревожило, но как не опасаться дурных
последствий, когда мы окажемся с нею в горном клане, где у Конахара множество друзей,
а у меня ни единого?
- Фыо, фыо! - свистнул в ответ благородный мэр. - В таком случае посоветую тебе
отправить дочь в монастырь Элкоу - ведь там аббатисой, если память мне не изменяет,
какая-то ваша родственница? Нет, в самом деле, она мне это говорила сама и добавляла,
что нежно любит свою кузину, как и весь твой дом, Саймон.
- Правильно, милорд, я полагаю, аббатиса настолько ко мне расположена, что охотно
возьмет на свое попечение и мою дочь и все мое добро в придачу... Черт возьми,
привязанность ее довольно крепка, мать-настоятельница потом не захочет выпустить из
своих рук ни девицу, ни ее приданое.
- Фью... Фью! - свистнул опять рыцарь Кинфоне. - Не зваться мне таном, если этот узел
легко развязать. Но никто не скажет, что лучшая девушка Славного Города попала в
монастырь, как курочка в силки, да еще накануне своей свадьбы с честным Генри
Уиндом. Нет, не будет такой молвы, пока я ношу пояс и шпоры и зовусь мэром Перта.
- Но что же делать, милорд? - спросил Гловер.
- Придется каждому из нас пойти на некоторый риск. Вот что: немедленно садитесь на
коней вы оба, и ты и дочь. Вы поедете со мною, и посмотрим, посмеет ли кто косо на вас
поглядеть. Приказ на твой арест еще не подписан, а если пришлют в Кинфонс судебного
пристава без грамоты за собственноручной подписью короля, клянусь душою Красного
Разбойника, я заставлю наглеца проглотить всю его писанину как она есть - пергамент
вместе с воском. В седло, в седло! И ты, - обратился он к Кэтрин, которая вошла в
комнату, - собирайся и ты, моя красавица.
В седло! И не страшись за дом: Печется хартия о нем.
Не прошло и двух минут, как отец с дочерью уже сидели на конях и скакали в
Кинфонс, держась, по указанию мэра, на полет стрелы впереди него, чтобы не выдать, что
они едут все вместе. Поспешно миновали они Восточные ворота и понеслись дальше, не
сбавляя хода, пока не скрылись с глаз. Сэр Патрик следовал за ними не спеша, но как
только стражники и его потеряли из виду, он пришпорил своего резвого скакуна, и вскоре,
когда рыцарь нагнал Гловера с Кэтрин, между ними завязался разговор, который прольет
свет на многое, о чем упоминалось раньше в этой повести.
Глава XXVI
Привет тебе, край лучников, чьи предки. Не гнули шею перед властным Римом...
Любезнейшая Альбиона часть, Как валом обнесенная волнами!
"Албания" (1737)
- Я все гадаю, - сказал заботливый мэр, - как бы мне надежней укрыть вас обоих на
неделю-другую от злобы ваших врагов, а там, я нимало не сомневаюсь, обстановка при
дворе изменится. Но чтобы мне вернее рассудить, что тут лучше всего предпринять, скажи
мне откровенно, Саймон, какие у тебя отношения с Гилкристом Мак-Ианом? Что
позволяет тебе так безусловно на него полагаться? Ты хорошо знаком с обычаем горожан,
и уж тебе ли не знать, какие суровые наказания налагает город на тех своих жителей,
которые ведут сношения и дружбу с горными кланами.
- Верно, милорд. Но вам должно быть также известно, что нашему цеху, поскольку нам
приходится работать по коже - козьей, и оленьей, и всякой, - разрешено вступать в сделки
с горцами, потому что они вернее всех других могут снабдить нас товарами,
необходимыми нам, чтобы мы могли развивать свой промысел - к немалой выгоде для
города. Вот и мне частенько доводилось вести дела с этими людьми, н я поклянусь вам
спасением своей души: нигде вы не найдете людей честнее и справедливее в торговых
делах, и ни на ком человек не заработает легче свой честный грош. Мне не раз случалось в
свое время, положившись лишь на слово их вождей, отправляться в самые дальние концы
Горной Страны, и нигде не встречал я никого, кто был бы так верен своему слову: уж если
горец вам что обещал, можете вполне на него положиться. А зтот вождь горного клана,
Гилкрист Мак-Иан, - ему, конечно, нипочем и убить и дом поджечь, если у него с кем
кровная вражда, но в остальном это человек, идущий самым честным и прямым путем.
- Такого я до сих пор не слыхивал, - сказал сэр Патрик Чартерис, - хоть и я немного
знаком с бродягами горцами.
- Они совсем иные со своими друзьями, нежели с врагами, как вы сами, ваша милость,
понимаете, - сказал Гловер. - Так или иначе, мне довелось сослужить службу Гилкристу
Мак-Иану. Лет восемнадцать назад случилось так, что клан Кухил, враждуя с кланом
Хаттан (они ведь редко когда в мире), понес тяжелое поражение, и семья их вождя МакИана
оказалась почти вся истреблена. Семеро его сыновей были убиты - кто в бою, кто
после боя. Сам он вынужден был бежать, а его замок был захвачен и спален. Жена его - а
была она тогда на сносях - бежала в лес в сопровождении одного верного своего слуги и
его дочери. Здесь в печали и горестях она родила на свет мальчика, и так как у матери от
горя и лишений пропало в груди молоко, младенца выкормили молоком лани, которую
лесовику, прислуживавшему им, удалось поймать живой в западню. Полгода спустя
враждующие кланы снова встретились, и Мак-Иан, в свой черед, нанес поражение
противнику и вновь овладел землями, которые перед тем потерял. С большою радостью
узнал он, что его жена и ребенок живы, когда он давно утратил надежду увидеть их и
думал, что волки и дикие кошки обглодали их кости.
Однако среди этого дикого народа очень сильны суеверия и предрассудки, ив силу
одного такого предрассудка вождь клана не мог полностью насладиться счастьем, когда
вновь обрел живым и" невредимым своего единственного сына. У них из рода в род
передавалось древнее пророчество, что могущество племени будет сломлено из-за
мальчика, рожденного под кустом остролиста и вскормленного белой ланью. К несчастью
для вождя, обстоятельства рождения оставшегося у него сына были именно таковы, и
старейшины клана потребовали от него, чтобы он предал смерти свое дитя или по
меньшей мере удалил его за пределы владений племени и взрастил в неведении, кто он
есть. Гилкрист Мак-Иан был принужден согласиться и выбрал из двух предложений
второе. Мальчика, под именем Конахар, отдали на воспитание в мою семью, причем
сперва предполагалось, что от него будет скрыто раз и навсегда, кто он и что он, дабы он
не мог со временем предъявить притязания на власть над своим многочисленным и
воинственным племенем. Но годы шли, из старейшин, когда-то имевших вес, одних
унесла смерть, другие же по старости стали не способны вмешиваться в общественные
дела, напротив, влияние Гилкриста Мак-Иана возрастало вследствие его успешной борьбы
с кланом Хаттан: ему удалось установить равновесие между двумя соперничающими
конфедерациями, какое существовало между ними до того тяжкого поражения, о котором
я рассказал вашей чести. Чувствуя за собой силу, вождь, конечно, пожелал вернуть
единственного сына в лоно своей семьи, вот и стал он требовать от меня, чтобы я то и
дело отправлял молодого Конахара, как его тогда звали, в его родные горы. Красивый и
стройный юноша был будто нарочно создан, чтобы покорить сердце отца. В конце концов
мальчик, я думаю, либо сам разгадал тайну своего рождения, либо ему кое-что
рассказали, надменный горец-ученик, и раньше никогда не уважавший мое честное
ремесло, все откровеннее выказывал свое отвращение к труду. А я уже не осмеливался
прогуляться палкой по его спине, боялся, как бы он не всадил мне в ребра кинжал -
обычный ответ кельта на замечание сакса. И тут уж мне самому захотелось поскорее от
него избавиться, тем более что он стал заглядываться на Кэтрин, а та, понимаете, вбила
себе в голову, что должна добела отмыть эфиопа и научить дикого горца милосердию и
добрым нравам. К чему это привело, она вам скажет сама.
- Да нет, отец, - смутилась Кэтрин, - я, право, лишь по милосердию хотела выхватить
из огня горящее полено.
- По милосердию, но уж никак не по мудрости, - возразил отец, - потому что при такой
попытке недолго и пальцы обжечь. А вы что скажете, милорд?
- Милорд не посмеет оскорбить прекраснейшую девушку Перта, - сказал сэр Патрик. -
И я хорошо знаю, как чисты и праведны ее помыслы. Но, не могу не отметить: будь этот
вскормленник белой лани лохматым, неуклюжим, рыжеволосым дикарем вроде кое-кого
из тех горцев, каких я знавал на своем веку, едва ли пертская красавица взялась бы так
ревностно за его обращение, и, если бы Кэтрин была старухой, в морщинах, согбенной
годами, вроде той, что нынче поутру отворила мне дверь вашего дома, я прозакладывал бы
свои золотые шпоры против пары гэльских брогов, что ваш дикий олень выслушал бы
одно наставление, а второго бы слушать не стал. Ты смеешься, Гловер, а Кэтрин
вспыхнула от гнева. Но ничего не попишешь, так повелось на свете.
- Так повелось, милорд, среди светских людей, куда как уважающих ближнего! - с
сердцем ответила Кэтрин.
- Прости мне шутку, моя красавица, - сказал рыцарь. - А ты, Саймон, рассказывай
дальше, чем кончилась эта история. Верно, Конахар удрал в свои горы?
- Да, он вернулся домой, - сказал Гловер. - Последние два-три года в Перт время от
времени наведывался вестником один паренек, приходивший к нам под разными
предлогами, на деле же ему поручалось держать связь между Гилкристом Мак-Ианом и
его сыном, юным Конахаром, или, как зовут его теперь, Гектором. От этого парня я
узнал в общих чертах, что в племени опять обсуждался вопрос об изгнании питомца белой
лани - по-ихнему, Долтан-Ней-Дила. Его приемный отец, Торквил из Дубровы, ста
...Закладка в соц.сетях
