Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
...ия стал темней и строже. И вот перед ним уже не призрак
покойной королевы, а Черный Дуглас, мрачный и надменный, потом печальное и робкое
лицо короля Роберта, который, казалось, горюет о близком крушении своего королевского
дома, потом - толпа причудливых фигур, то безобразных, то смешных, которые
кривлялись, и дразнились, и выкручивались в неестественные и необычайные образы,
словно издеваясь над усилием больного составить себе точное понятие о том, что они
представляют собою на самом деле.
Глава XVIII
... Багряная страна, где жизнь законы Не охраняют.
Байрон
Утро пепельной среды встало унылое и тусклое, как это обычно для Шотландии, где
нередко самая дурная и немилосердная погода выпадает на первые месяцы весны. День
был морозный, и горожанам хотелось отоспаться с похмелья после праздничной гульбы
Солнце уже с час как поднялось над горизонтом, а среди обитателей Перта только начали
появляться признаки некоторого оживления, и уже совсем рассвело, когда один
горожанин, поспешая к ранней обедне, увидел злополучного Оливера Прауд-фыота,
лежавшего ничком поперек водосточной канавы, как упал он под ударом, который нанес
ему (о чем без труда догадались читатели) Энтони Бон-трон, подручный Джона Рэморни.
Этой ранней пташкой среди горожан был Аллеи Грифон, именовавшийся так потому,
что был владельцем гостиницы под вывеской с изображением грифона, и по тревоге,
поднятой им, к месту убийства сбежались сперва кое-кто из соседей, а потом постепенно
собралась изрядная толпа. Поначалу, когда распознали хорошо всем известное
полукафтанье буйволовой кожи и алое перо на шлеме, пошел говор, что найден убитым
храбрый Смит. Этот ложный слух продержался довольно долго, потому что хозяин
гостиницы Грифона, будучи сам членом городского совета, никому не позволял касаться
тела и поворачивать его, покуда не явится бэйли Крейгдэлли, так что лица убитого никто
не видел.
- Задета честь Славного Города, друзья, - сказал он, - и, если перед нами лежит
мертвым храбрый Смит из Уинда, тот не гражданин Перта, кто не готов положить свою
жизнь и все свое достояние, чтобы отомстить за убитого! Взгляните, негодяи ударили его
сзади, потому что не найдется никого в Перте, ни на десять миль вокруг, ни
простолюдина, ни дворянина, ни горца, ни сассенаха из Низины, кто отважился бы ради
такого злого умысла встретиться с ним лицом к лицу. О храбрецы Перта! Цвет вашего
мужества скошен - скошен низкой рукой предателя!
Ропот неистовой ярости поднялся среди народа, все быстрей стекавшегося к месту
происшествия.
- Мы возьмем его на плечи, - сказал силач мясник. - Понесем его прямо к королю в
доминиканский монастырь.
- Да, да, - подхватил какой-то кузнец, - мы пройдем к королю, и никакие засовы и
затворы не остановят нас! Ни монах, ни обедня не помешают нам сделать наше дело. Он
был лучший оружейник, чей молот бил когда-либо по наковальне!
- К доминиканцам! К доминиканцам! - кричали в толпе.
- Одумайтесь, граждане, - возвысил голос еще один горожанин, - у нас с вами добрый
король, и он нас любит как своих детей. Это Черный Дуглас и герцог Олбени не дают
доброму королю Роберту узнать о горестях своего народа.
- Значит, если король у пас мягкосердечный, нас можно убивать на улицах нашего
города? - возмутился мясник. - При Брюсе было не так. Когда король не защитит нас, мы
сами себя защитим! Звони в колокола оборотным трезвоном - в каждый колокол, недаром
дан ему медный язык. Кликни клич! Пощады никому! Идет охота Сент-Джонстона.
- Да, - закричал кто-то еще из горожан, - идемте на замки Олбени и Дугласа, спалим их
дотла! Пусть пламя возвещает повсюду, что Перт сумел отомстить за своего верного
Генри Гоу! Наш добрый оружейник двадцать раз выходил в бой за права Славного Города
- покажем, что и мы можем единожды выйти в бой, чтобы отомстить за обиду верного
Генри. Эгей! Го-го-го! Добрые граждане, идет охота Сент-Джонстона!
Клич, по которому жители Перта привыкли объединяться и который им доводилось
слышать не иначе как в случае всеобщего возмущения, летел из уст в уста. И две или три
соседние звонницы, куда забрались разъяренные горожане, где с согласия священников, а
где и самочинно, подняли звон в зловещем и тревожном тоне, и звон подхватили прочие
колокода с обратном против обычного порядке: отсюда и пошло это название -
"оборотный трезвон".
Толпа становилась все гуще, шум возрастал, де-ллясь все громче, разносясь все дальше,
а хозяин гостиницы Аллен Грифон, дородный, с зычным голосом и уважаемый во всех
слоях общества, неизменно стоял на своем посту и шагал вокруг тела, громко покрикивая
и осаживая толпу в ожидании прихода властей.
- Надобно, добрые мои мастера, провести дело по порядку: чтобы во главе шли наши
власти. Мы их выбрали и посадили в наш городской совет, добрых и верных людей, -
пусть же никто не назовет нас мятежниками, не скажет, что мы попусту тревожим покой
короля. Стойте тихо и расступитесь, потому что идет бэйли Крейгдэлли, да и честный
Саймон Гловер, оказавший Славному Городу столько услуг. Горе, горе, добрые мои
сограждане! Его прекрасная дочь стала вчера невестой, а сегодня утром пертская
красавица овдовела, не быв женой!
Этот новый призыв к людским сердцам вызвал повторную волну ярости и скорби, тем
более бурную, что к толпе примешалось немало женщин, которые пронзительными
голосами подхватывали боевой клич мужчин:
- Да, да, все на охоту Сент-Джопстона! За перт-скую красавицу и верного Генри Гоу!
Встань! Каждый встань, не жалей своей головы! К конюшням! К конюшням! Когда конь
под ним убит, латник немногого стоит! Перережем конюхов и йоменов!... Бей, калечь и
коли лошадей! Перебьем оруженосцев и пажей! Пусть кичливые рыцари выйдут на нас
пешне, если посмеют!
- Не посмеют, не посмеют! - откликнулись мужчины. - Вся их сила - в коне да в
оружии, и все же эти мерзавцы, надменные и неблагородные, убили искуснейшего
оружейника, которому не было равного ни в Милане, ни в Венеции! К оружию! К оружию,
храбрые граждане! Идет охота Сент-Джонстона!
В этой сутолоке члены совета и самые видные горожане с трудом пробрались к месту,
чтобы произвести осмотр тела и при участии городского писца по всей форме снять
протокол, или, как и сейчас иногда говорится, произвести "описание условий", в каких
было найдено тело. Этой отсрочке толпа подчинилась с тем терпением и чинностью,
которые так примечательны для национального характера шотландцев: оскорбленные,
они всегда оказывались тем опаснее гз гневе, что, никогда не отступая от принятого раз
решения отомстить, готовы терпеливо подчиниться всем отсрочкам, если это нужно,
чтобы тем верней свершилась месть. Итак, толпа встретила своих старшин многоголосым
криком, в котором страстные призывы к мести перемежались с почтительными
приветствиями по адресу отцов города, под чьим руководством люди надеялись добиться
отмщения обиды в законном порядке.
Приветственный крик еще звенел над толпой, запрудившей теперь все ближайшие
улицы, и тысячи разнообразных слухов передавались и подхватывались всеми, когда отцы
города велели поднять тело с земли и внимательно его осмотреть. И тут сразу
обнаружилось и было всем возвещено, что убит не оружейный мастер из Уинда,
пользовавшийся среди сограждан таким большим почетом (и справедливым, если мы
подумаем, какие качества особенно ценились в те времена), а совсем другой человек, куда
менее уважаемый, хотя и он имел заслуги перед обществом: найден убитым не кто иной,
как веселый шапочник Оливер Праудфьют. Первое известие о том, что зарублен будто бы
Генри Гоу, верный и храбрый защитник всех обездоленных, вызвало в народе такое
глубокое возмущение, что, когда этот слух был опровергнут, ярость толпы сразу охладела.
Между тем, если бы с самого начала в мертвеце опознали несчастного Оливера, его
сограждане, наверно, столь же горячо и единодушно стали требовать мести, хоть, может
быть, и менее рьяно, чем за Генри Уинда. Поначалу, когда распространилась эта
неожиданная весть, она даже вызвала у многих улыбку - так тесно страшное граничит
порой со смешным.
- Убийцы, несомненно, приняли его за Генри Смита, - сказал Грифон, - что должно
было послужить ему великим утешением в этих обстоятельствах.
Вскоре, однако, прибытие новых лиц вернуло сцене ее глубоко трагический характер.
Эй, кто там бьет в набат
Вот черти! Весь город всполошили
"Отелло", акт II, сц. 3
Дикие слухи, облетевшие город, и поднявшийся вскоре тревожный перезвон колоколов
навели ужас на всех. Вельможи и рыцари со своими приспешниками собирались в
условленных местах, где можно было успешнее обороняться. Тревога проникла и в
монастырь, где стоял королевский двор и куда молодой принц явился одним из первых,
чтобы в случае нужды встать на защиту старого короля. Одна из сцен прошлой ночи
ожила в его воспоминаниях, и, представив себе залитую кровью фигуру Бонтрона, он
подумал, что дело, совершенное этим негодяем, пожалуй, имело прямую связь с
беспорядками в городе. Но последующий разговор с сэром Джоном Рэ-морни, более для
него занимательный, произвел тогда на принца сильнейшее впечатление, вытеснив из его
памяти все, что он слышал о кровавом деле, и у него осталось лишь смутное
представление, что кого-то прикончили. Только ради отца он поспешил вооружиться сам
и вооружить своих людей, которые теперь, в ярко начищенных панцирях и с копьями в
руках, являли совсем другой вид, чем минувшей ночью, когда они бесчинствовали в
обличий пьяных служителей Бахуса. Добрый старый король со слезами благодарности
принял это проявление сыновней привязанности и гордо указал на принца герцогу
Олбени, пришедшему несколько позже. Он взял их обоих за руки.
- Ныне мы, трое Стюартов, - сказал он, - столь же нераздельны, как священный
трилистник. Говорят, кто носит при себе эту священную траву, над тем бессильны злые
чары, так и нас, доколе мы верны лруг другу, не страшит коварство врагов.
Брат и сын поцеловали руку доброго короля, соединявшую их руки, когда Роберт III
выражал свою уверенность в их преданной любви. Юноша в тот час был вполне
чистосердечен, тогда как поцелуй королевского брата был поцелуем Иуды-предателя.
Между тем колокол церкви святого Иоанна взволновал наряду с прочими и обитателей
Кэрфью-стрит. В доме Саймона Гловера старая Дороти Гловер, как ее именовали, потому
что и она получила прозвание по ремеслу, которым занималась под крылом своего
хозяина, первая услышала тревогу. В обычных случаях тугая на ухо, она худые вести
слышала так хорошо, как чует коршун запах падали, ибо Дороти, вообще говоря
трудолюбивая, преданная и добросердечная женщина, склонна была с жадностью
подхватывать и разносить мрачные известия - свойство, часто наблюдаемое у людей
низших сословий. Не слишком привыкшие, чтобы к ним прислушивались, они дорожат
тем вниманием, каким неизменно пользуется вестник печали, или, может быть, их радует
равенство, хотя бы и временное, которое беда устанавливает между ними и теми, кого
законы общества в обычное время ставят выше их. Едва подхватив первый же слушок,
облетевший округу, Дороти ворвалась в спальню своего хозяина, который сегодня
позволил себе поспать подольше по случаю праздника и по праву преклонного возраста.
- Лежит и спит, добрый человек! - начала Дороти в тоне то ли укоризны, то ли
жалостного причитания. - Лежит и спит! Его лучшего друга убили, а он ничего и не знает
о том, точно новорожденный младенец, не ведающий, что такое жизнь и что такое
смерть!
- Что там еще! - закричал, вскочив с постели, Гловер. - Что случилось, старуха? Не с
дочкой ли что?
- "Старуха"! - повторила Дороти, поймав рыбку на крючок, она позволила себе
потешиться над нею. - Я не так стара, - сказала она, улепетывая из комнаты, - чтобы
мешкать в спальне, когда мужчина вылезает неодетый из постели.
И вот уже слышно издалека, как она внизу, на кухне, мелодически напевает под
шарканье метлы,
- Дороти, черный филин... чертова карга... скгжи только, жива ли дочь!
- Я жива, отец, - отозвалась Кэтрин из своей светелки, - жива и здорова. Но ради
пречистой девы, скажите, что случи тось? Колокола звонят оборотным трезвоном, на
улицах крик и стон.
- Пойду узнаю, в чем дело. Конахар, скорей сюда, помоги мне застегнуться!... Зх,
забыл! Бездельник горец сейчас далеко, по ту сторону Фортингала. Потерпи, дочка, я сам
сейчас принесу новости.
- Нечего вам ради этого так торопиться, Саймон Гловер, - сказала упрямая старуха. -
Вы наилучшим образом обо всем услышите, не перешагнув за порог. Я побывала на улице
и все уже разузнала, потому что, подумала я, наш хозяин - горячая голова, он еще натворит
чего-нибудь, если и впрямь совершилось такое дело. Вот я и подумала: лучше уж не
пожалею свои старые ноги и узнаю сама, что там стряслось, а то он сунет свой нос в
самую гущу, и ему его тут же оттяпают, он и спросить не успеет, за что!
- Так какую же ты узнала новость, старуха? - сказал в нетерпении Гловер, все еще
хлопоча с несчетным множеством пряжек и петель, посредством которых камзол
пристегивался к штанам.
Дороти предоставила ему заниматься этим делом до тех пор, когда он должен был, по
ее расчету, почти управиться с ним. Но теперь уже можно было опасаться, что, если она
не откроет тайну, хозяин выйдет на улицу и сам разузнает причину переполоха.
- Ладно, ладно, - закричала она, - только уж не говорите, что по моей вине еы
услышали дурную но-ессть, не успев побывать у ранней обедни! Я не хотела сообщать ее
вам, покуда вы не послушаете слово священника, но раз вам непременно надо услышать
поскорей, так вот: вы потеряли самого верного друга, какой когда-либо пожимал вам
руку, и люди Перта оплакивают самого храброго горожанина, какой когда-либо держал
меч в руке!
- Гарри Смит! Гарри Смит! - закричали разом отец и дсчь.
- Ну вот, дождались наконец! - сказала Дороти. - А по чьей вине, как не по своей же?...
Такую подняли бучу из-за того, что он проводил время с уличной музыкантшей, как если
бы он вожжался с еврейкой!
Дороти продолжала бы все в том же духе, но хозяин крикнул дочери, еще не сошедшей
вниз:
- Вздор, Кэтрин, бредни старой дуры! Ничего такого не могло случиться. Я живо схожу
и принесу тебе верную весть.
Схватив свой посох, старик пробежал мимо Дороти и бросился из дому - туда, где
народ валом валил к Хай-стрит. Дороти между тем все ворчала себе под нос:
- Твой отец куда как умен - на его собственный суд! Вот теперь он влезет в какуюнибудь
свару, а потом начнется: "Дороти, дай корпии! Дороти, наложи пластырь! " А
сейчас Дороти только врет и порет вздор, и ежели она что сказала, так быть того не
может. Быть того не может! Уж не думает ли старый Саймон, что у Гарри Смита голова
крепка, как его наковальня, и не треснет, хотя бы горцы накинулись на него целым
кланом?
Поток ее слов остановило нежданное явление: Кэтрин, точно призрак, с блуждающим
взором, с мертвенно-бледным лицом, с распущенной косой, проскользнула мимо нее, как
в бреду. Охваченная ужасом, старуха забыла свое брюзгливое недовольство.
- Огради богородица мою доченьку! - сказала она. - Что ты глядишь как шальная?
- Ты как будто сказала... кто-то умер? - пролепетала, запинаясь Кэтрин, до того
напуганная, что ей, казалось, изменили и речь и слух.
- Умер, родненькая! Да, да, лежит совсем мертвый. Теперь уж не будешь больше на
него серчать.
- Мертвый! - повторил?. Кэтрин с той же дрожью в голосе. - Мертв... убит... и ты
сказала - горцами?
- Да уж верно, горцами, беззаконниками. А то кому же тут убивать, как не им? У нас
если и случится смертоубийство, так разве что горожане поцапаются во хмелю да
порежут друг друга... Или там бароны да рыцари вздумают кровь проливать... Но я голову
дам на отсечение, что это сделали горцы. В Перте н"е было человека - ни лэрда, ни
простого мужика, - который посмел бы выйти один на один против Генри Смита. Небось
накинулись на него гурьбой. Увидишь сама, когда разберутся в этом деле!
- Горцы! - повторила Кэтрин, словно ее смущала какая-то неотступная мысль. -
Горцы... О, Кона-хар! Конахар!
- Вот-вот! Ты, скажу я, угадала, Кэтрин: он самый! Ты же видела, в ночь на святого
Валентина они повздорили, до драки дело дошло. А у горца на такие вещи память
длинная. Дай ему оплеуху на Мартынов день, у него до духова дня будет гореть щека. И
кто только назвал сюда длинноногих бездельников делать в городе свою кровавую
работу?
- Горе мое! Это я! - сказала Кэтрин. - Я, я привела сюда горцев, я послала за
Конахаром... Да, они подстерегали добычу у себя в горах, а я привела их сюда и отдала ее
в их руки! Но я должна увидеть своими глазами, и тогда... мы что-нибудь сделаем. Скажи
отцу, что я мигом вернусь.
- В уме ли ты, девочка моя? - закричала Дороти, когда Кэтрин, не глянув на нее,
выбежала вон. - Куда ты пойдешь в таком виде на улицу? Волосы висят ниже пояса, а еще
слывешь первой красавицей в Перте... Силы небесные, выскочила на улицу, и ей хоть бы
что, а старый Гловер так теперь взбеленится, точно я могла удержать ее силком! Летит
как сумасшедшая... Вот тебе и утро пепельной среды! Как же быть? Ежели пойти искать
хозяина в толпе, так меня собьют с ног и затопчут, и никто не пожалеет о старухе. А
побежать за Кэтрин - куда там, разве за ней угонишься? Ее, чай, и след простыл!... Пойдука
я к соседу, к Николу-цирюльнику, и все ему расскажу.
Покуда верная Дороти выполняла свое разумное решение, Кэтрин мчалась по улицам
Перта в таком виде, что в другое время привлекла бы к себе все взоры. Она неслась очертя
голову, нисколько не похожая на ту скромную и выдержанную девицу, какой се привыкли
видеть люди: простоволосая, ни шарфа, ни накидки, которые порядочная женщина, то
есть женщина доброго имени и приличного состояния, всегда надевает на себя, когда
выходит в город. Не все кругом были так возбуждены, одни - выспрашивая, другие -
сообщая о причине волнения (причем рассказывали все по-разному), что небрежность ее
одежды и порывистость движений никого не удивляли, она могла идти куда считала
нужным, и никто не обра-ш, ал на нее больше внимания, чем на прочих девушек и
женщин, которые в страхе или жадном любопытстве высыпали на улицу: одни - чтоб
узнать причину переполоха, другие - чтоб увериться, не грозит ли опасность их близким.
Продираясь сквозь толпу, Кэтрин поддалась заразительному действию обстановки, и
ей стоило большого труда удержаться и не подхватить крик ужаса и жалости, эхом
прокатившийся вокруг. Между тем она бежала вперед и вперед, как во сне, подавленная
смутным чувством свершившейся страшной беды, истинную природу которого она не
могла бы с точностью определить: но довольно было и сознания, что человек, так
преданно ее любивший, тот, чьи достоинства она так высоко ценила и кто, как поняла она
теперь, был ей дороже, чем она осмеливалась до сих пор признаться даже самой себе, -
что этот человек убит и, возможно, по ее вине. Не связана ли гибель Генри с приходом
Конахара и его удальцов? В минуту предельного возбуждения у Кэтрин возникла такая
мысль. Но догадка показалась бы вполне правдоподобной и в более спокойный час, когда
девушка могла бы тщательно ее обдумать. Не разбираясь в собственных мыслях, желая
только одного - узнать, верен ли худший из страшных слухов, - мчалась она вперед к тому
месту, от которого еще вчера в обиде на друга старалась бы держаться подальше.
В вечер последнего дня карнавала разве поверила бы Кэтрин Гловер, если бы ктонибудь
стал ее уверять, что она, такая гордая, скромная, сдержанная, всегда так строго
соблюдавшая приличия, - что в пе-пельную среду, до ранней обедни, она с распущенными
волосами, не приведя в порядок платье, побежит по улицам Перта, пробиваясь сквозь
толпу и давку к дому того самого поклонника, который, как она должна была думать,
грубо и бесстыдно ее оскорбил и, пренебрегши своей Валентиной, погнался за утехами
низменной, распутной любви! Но так оно и было. И, в своем нетерпении безотчетно
выбирая дорогу посвободнее, она направилась не по Хай-стрит, где была самая сильная
давка, а вышла к кузнице узкими переулками северной окраины города, по которым
Генри Смит вел недавно Луизу. Но даже эти сравнительно малолюдные переулки теперь
кишели пародом - так широко распространилась тревога. Кэтрин, однако, пробиралась
сквозь толпу и ни на кого не смотрела, и те, кто ее примечал, переглядывались и качали
головами, сочувствуя ее горю. Наконец, не давая себе отчета, зачем пришла, она
остановилась перед домом верного своего друга и постучалась в дверь.
Никто не отозвался на ее торопливый стук, гулко прозвучавший в тишине, и тишина
еще больше усилила ее волнение, толкнувшее ее на этот отчаянный шаг.
- Открой... Открой, Генри! - закричала девушка. - Открой, если ты жив!... Открой, если
не хочешь найти Кэтрин Гловер мертвой на пороге твоего дома!
Когда она кричала так в неистовстве, взывая к ушам, которые, как ее уверили, уже
никогда ее не услышат, ее возлюбленный сам открыл дверь - как раз вовремя, чтобы не
дать гостье упасть наземь. Восторг его нежданной радости умеряло только удивление, не
позволявшее поверить счастью, а затем испуг перед закрывшимися глазами девушки, ее
побелевшими полуоткрытыми губами, бескровным лицом и, казалось, прервавшимся
дыханием.
Генри оставался дома, несмотря на всеобщую тревогу, давно достигшую и его ушей: он
твердо решил держаться в стороне и не ввязываться в драку, если можно будет ее
избежать, и, только повинуясь призыву городских властей, он снял со стены свой меч и
запасной щит и собрался выйти, чтобы - впервые против воли - исполнить долг, к
которому его обязывало звание гражданина.
"Тяжело, если город втягивает тебя во все свои распри, а Кэтрин так претит драка! Я
уверен, в Перте немало найдется девчонок, которые твердят своим поклонникам:
"Ступай, храбро исполни долг, и ты завоюешь благосклонность своей дамы". А вот же не
посылают за их женихами, а зовут меня, когда я не могу исполнить долг мужчины и
защитить несчастную девушку-менестреля, не могу, как подобает гражданину, сразиться
за честь своего города, потому что Кэтрин рассердится и осудит меня как задиру или
распутника! "
Такие мысли проносились в уме оружейника, когда он собрался выйти на зов набата.
Но едва открыл он дверь, самое дорогое его сердцу существо, та, кого он меньше всего
ожидал увидеть, предстала его глазам и упала ему на руки.
Удивление, радость, тревога охватили его разом, но не лишили присутствия духа,
какого требовал случай. Прежде чем подчиниться призыву властей, хотя бы и самому
настойчивому, нужно было устроить Кэтрин Гловрр в безопасном месте и привести в
сознание. Он понес свою милую ношу, легкую как перышко, но более для него дорогую,
чем если бы вся она была из червонного золота, в небольшую комнату - бывшую спальню
его матери. Комната эта лучше всего подходила для больной, так как смотрела окнами в
сад и сюда не доносился шум переполоха.
- Эй, няня!... Няня Шулбред... Скорей сюда!... Тут дело жизни и смерти... Нужна твоя
помощь!
Старуха подошла, ковыляя:
- Если тебе опять понадобился кто-нибудь в свидетели, чтоб вызволить тебя из
неприятности. ...
Ее тоже разбудил переполох, но каково же было ее удивление, когда она увидела
бережно и почтительно положенное на кровать ее покойной хозяйки и поддерживаемое
могучими руками ее питомца без-жизненное, как ей показалось, тело пертской
красавицы!
- Кэтрин Гловер! - вскричала она. - Матерь святая! Никак мертва!...
- Нет, нет, старая, - сказал ее питомец. - Сердце бьется, дыхание не прервалось!...
Подойди же, ты сможешь помочь ей толковей, чем я. Принеси воды... настойку, что ли,
какую знаешь, ты в этих делах искусница. Небо вручило мне ее не для того, чтоб она
умерла: она должна жить себе и мне на радость!
С проворством, какого трудно было ждать от старухи, няня Шулбред собрала все, что
было нужно, чтобы привести в чувство Кэтрин. Как многие женщины тех времен, она
даже умела лечить несложные раны, и свои знания ей непрестанно приходилось
применять на деле благодаря воинственным наклонностям ее питомца.
- А теперь, Генри, сынок, - сказала она, - выпусти из объятий мою пациентку - хоть ее
и стоит крепко прижать к груди! - и освободи свои руки: они понадобятся мне в помощь.
А вот ее ручку можешь и не отпускать, но только бей легонько по ладони, чтобы пальцы
разжались, а то видишь - стиснулись в кулачок!
- Мне, мне бить по ее тонкой, красивой руке! - сказал Генри. - Уж лучше попроси,
чтобы я ударил молотом по стеклянной чаше, чем стучать мне заскорузлыми пальцами по
ее нежной ручке!... Ничего, пальцы разожмутся, мы найдем для этого способ получше.
И он припал губами к прелестной руке, легкое движение которой указывало, что
сознание возвращается. Последовал глубокий вздох, затем другой, и пертская красавица,
открыв глаза, остановила их и а любимом, который опустился на колени подле ее
кровати, и снова откинулась на подушки. Так как она не выдернула своей руки из руки
возлюбленного, мы снисходительно должны поверить, что сознание вернулось к ней не
вполне и она не заметила, как он, злоупотребляя создавшимся положением, поочередно
прижимает ее руку то к губам своим, то к груди. Б то же время мы должны признать, что
на щеках ее проступил румянец, а ее дыхание те две минуты, пока была она в
полуобмороке, оставалось глубоким и ровным.
Стук в дверь стал громче, и Генри кликали повеем его многообразным именам - Смит,
Гоу, Хэл из Уин-д. а, - как язычники призывают свои божества под их различными
наименованиями. Наконец, подобно католикам-португальцам, когда те исчерпают все
мольбы, взывая к своим святым, толпа у входа перешла к яростной ругани:
- Стыд и срам, Генри! Бесчестный человек! Сейчас же выходи, или тебя объявят
нарушителем гражданской присяги, изменником Славному Городу!
Средства няни Шулбред, как видно, возымели действие, и Кэтрин начала приходить в
себя: прямей обратившись лицом к любимому, чем позволяло до сих пор ее положение, и
все еще не отнимая у него левой руки, она опустила
...Закладка в соц.сетях
