Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
...вало между
ними обиды или ссоры.
- Никогда? - возразил Гектор (ибо имя "Эхин" соответствует нашему "Гектор"). - Даже
и тогда, когда он принял сторону Гоу Хрома, колченогого кузнеца, против Эхина МакИана?
Не говори ничего в его оправдание и поверь, если я еще когда-нибудь упомяну об
этом, то лишь по твоей вине. Но ты хотела возложить на меня какое-то поручение -
прикажи, и оно будет исполнено.
Кэтрин поспешила ответить. В речах и повадке юноши было нечто побуждавшее ее
сократить свидание.
- Эхин, - сказала она, - раз ты больше не зовешься Конахаром, тебе должно быть
понятно, что я просила об услуге себе равного, честно считая его таковым, и мне не
приходило в голову, что я обращаюсь к лицу столь значительному и сильному. Ты, как и я,
обязан наставлением в вере этому доброму старику. Сейчас ему угрожает большая
опасность, злые люди возвели на него ложное обвинение, и он хочет где-нибудь укрыться
на время, пока гроза не пронесется мимо.
- Ага, наш ученый клерк Климент? Да, достойный инок много сделал для меня -
слишком много, ибо я по своему необузданному нраву не мог обратить себе на пользу его
поучения. Посмотрел бы я, найдется ли в городе Перте человек, который осмелится
преследовать того, кто схватился за плащ Мак-Иана!
- Едва ли безопасно будет положиться лишь на эго, - сказала Кэтрин. - Я не
сомневаюсь в могуществе вашего племени, но, когда Черный Дуглас поднимает ссору, он
не боится тряхнуть гэльский плед.
Горца задели ее слова, но он прикрыл досаду деланным смехом.
- Воробей, что подле нас, - сказал он, - видится глазу крупней орла, взлетевшего на
Бенгойл. Вы страшитесь Дугласов больше, потому что они сидят с вами рядом. Но пусть
будет как тебе угодно... Ты не поверишь, как далеко простираются наши холмы, и долы, и
леса за темной стеной этих гор, и мир для тебя весь лежит на берегах Тэя. Но этот добрый
монах увидит горы, которые могут его укрыть, хотя бы все Дугласы гнались за ним, да, и в
тех горах столько людей, что, столкнувшись с ними, Дугласы будут рады поскорей
убраться на юг от Грэмпиана... А почему бы и тебе не отправиться к нам вместе с твоим
добрым стариком? Я пришлю вам в охрану отряд - проводить вас из Перта, и мы по ту
сторону Лох-Тэя наладим наш старый промысел. Только сам я не стану больше кроить
перчатки: я могу поставлять кожу твоему отцу, но резать кожу я буду не иначе, как на
спинах у врагов.
- Мой отец приедет как-нибудь посмотреть ваш двор, Конахар... простите, Гектор... но
в более спокойные времена, потому что сейчас идет ссора между горожанами и слугами
знатных вельмож, да еще поговаривают, что в Верхней Шотландии того и гляди
разразится воина.
- Поистине так, клянусь святою девой, Кэтрин! И когда бы не эта самая война между
кланами, вы с отцом давно могли бы съездить погостить в Горную Страну, моя
прелестная хозяйка. Но горцы недолго будут делиться на два племени. Они, как истые
мужи, сразятся за первенство, и кто выиграет бой, тот будет разговаривать с королем
Шотландии как с равным, не как с высшим. Молись, чтобы победа досталась Мак-Иану,
моя святая Екатерина, - тогда ты будешь молиться за того, кто тебя истинно любит.
- Я буду молиться за правого, - сказала Кэтрин, - или еще лучше: буду молиться за мир
для обеих сторон. Прощай, добрый мой и благородный отец Климент, поверь, я не забуду
никогда твои уроки!... Помяни меня в твоих молитвах... Но как ты выдержишь такой
трудный путь?
- Где будет нужно, его понесут на руках, - сказал Гектор, - если не удастся вскоре же
найти для пего лошадь. Но ты, Кэтрин... Отсюда до Перта не близко: позволь, я провожу
тебя туда, как бывало.
- Будь ты тем, кем был, я не отказалась бы от такого провожатого. Но опасны на
спутнике золотые пряжки и браслеты, когда на большой дороге, точно листья в октябре,
носятся отряды копьеносцев - лиддсдейлских и эннендейлских, а встречи гэльского
тартана со стальными камзолами не проходят гладко.
Она позволила себе это замечание, так как подозревала все-таки, что юный Эхин,
сбросив, как змея, кожу, не вполне освободился от привычек, усвоенных в приниженном
положении, и что его, как он ни храбрился на словах, едва ли прельщало ринуться в бой
при численном превосходстве противника, как, возможно, пришлось бы ему, отважься он
спуститься с гор и подойти поближе к городу. Она, по-видимому, рассудила правильно:
юноша поспешил распроститься, причем, чтобы он не припал к губам, ему разрешили
поцеловать руку.
Итак, Кэтрин отправилась одна в обратную дорогу, и, оглядываясь время от времени,
она различала Фигуры горцев, пробиравшихся на север самыми укромными и
труднопроходимыми тропами.
Ее затаенный страх перед непосредственной опасностью постепенно улетучивался по
мере того, как росло расстояние между нею и этими людьми, чьи действия направляла
только воля их вождя и чьим вождем был своенравный и горячий юноша. Она ничуть не
опасалась по дороге к Перту подвергнуться оскорблению со стороны солдат, на каких
могла бы набрести: правила рыцарства в те дни служили более верной охраной для
достойной с виду девушки, чем отряд вооруженных приспешников, в которых какойнибудь
встречный отряд мог бы не признать друзей. Но мысли о более отдаленных
опасностях не давали ей покоя. Преследование со стороны беспутного прин-ца
представлялось все более страшным после угрозы, которую не постеснялся пустить в ход
его бесчестный советник Рэморни, - угрозы погубить ее отца, если она не поступится
своею скромностью. В тот век подобная угроза со стороны такого видного лица давала все
основания для тревоги. Небезобидными должна была считать Кэтрин и притязания
Конахара на ее благосклонность - притязания, которые юноша держал при себе, покуда
был на положении слуги, но теперь решил, как видно, смело предъявить: в самом деле,
все чаще повторялись набеги горцев на Перт, и случалось не раз, что горожан похищали
из дому и уволакивали в горы или убивали палашом на улице родного города. Страшило
девушку и то, что отец так настойчиво предлагает ей в мужья Смита, о чьем недостойном
поведении в день святого Валентина уже дошел до нее слух и на чьи домогательства, даже
останься он чист в ее глазах, она не смела склониться, пока помнила угрозу Рэморни
обрушить месть на ее отца. Она думала об этих разных опасностях с глубоким страхом и
крепнущим желанием укрыться от них и от себя самой в стенах монастыря, но не видела
возможности получить на то согласие отца, хотя ничто другое не могло ей дать защиту и
покой.
Впрочем, мы не обнаружили бы в ходе ее мыслей прямого сожаления о том, что всем
этим опасностям она подвергается потому, что прослыла пертской красавицей. И в этом
мы вправе усмотреть черту, показывающую, что Кэтрин не была таким уж совершенным
ангелом, как, может быть, еще и в том, что, несмотряна все провинности Генри Смита,
действительные или мнимые, сердце ее билось чаще, когда ей вспоминался рассвет
Валентинова дня.
Глава XV
Чтоб душу ввергло то питье
Истерзанную в забытье!
"Берта"
Мы раскрыли тайны исповеди, не укроет от нас своих тайн и спальня больного. В
полумраке комнаты, где запах мазей и микстур выдавал, что здесь применил свое
искусство лекарь, лежал на кровати, запахнувшись в ночной халат, высокий худой человек
и от боли хмурил лоб, меж тем как тысяча страстей клокотали в его груди. В комнате
каждый предмет говорил о богатстве и расточительности. Хенбейн Двайнинг, аптекарь,
как видно приглашенный пользовать страждущего, скользил из угла в угол своей
профессиональной кошачьей поступью, составляя лекарства и подготовляя все
необходимое для перевязки. Раза два больной застонал, и лекарь, подойдя к кровати,
спросил, на что указывают эти стопы - на телесную ли скорбь или на боль души.
- На обе сразу, подлый отравитель, - сказал сэр Джон Рэморни, - и на то, что мне
опротивело твое гнусное присутствие.
- Если все дело только в этом, я могу, сэр рыцарь, избавить вашу милость от одной из
бед и немедленно уйти в другое место. В наши беспокойные времена, имей я хоть
двадцать рук вместо этих двух бедных прислужниц моего ремесла, - он раскрыл свои
тощие ладони, - мне при нынешних непрестанных, раздорах хватило бы дела на все
двадцать - высоко ценимого дела, такого, что кроны и благословения сыпались бы на
меня, стремясь наперебой щедрей оплатить мою службу, а вы, сэр Джон, срываете злобу
на своем враче, когда гневаться вам надо бы только на того, кто нанес вам рану.
- Мерзавец, ниже моего достоинства отвечать тебе! - сказал пациент. - Но твой
зловредный язык каждым словом наносит раны, которых не залечить никакими
аравийскими бальзамами.
- Сэр Джон, я вас не понимаю, но если вы станете и впредь давать волю бурным
припадкам ярости, непременным следствием будут жар и воспаление.
- Так зачем же ты, как будто назло, стараешься каждым словом разжечь во мне кровь?
Зачем ты упомянул, что твоя недостойная особа могла бы распола-гать и лишними руками
сверх тех, что ей отпущены природой, в то время как я, рыцарь и джентльмен, лежу
увечным калекой?
- Сэр Джон, - возразил лекарь, - я не духовное лицо и даже не слишком крепко верю во
многое из того, о чем толкуют нам священники. И все же я могу вам напомнить, что с
вами еще обошлись по-божески: ведь если бы удар, причинивший вам увечье, пришелся,
как был нацелен, по шее, он бы снес вам голову с плеч, а не отсек менее важный член
вашего тела.
- Я жалею, Двайнинг... да, жалею, что удар не попал куда следовало. Мне тогда не
довелось бы увидеть, как тонко сотканную паутину моей политики разорвала грубая сила
пьяного мужлана. Я не остался бы в живых, чтобы видеть коней, на которых не смогу
больше скакать, арену турнира, на которую больше не смею выйти, блеск, которым мне
больше не щеголять, бои, в которых мне уже не сражаться! Одержимый мужским
стремлением к власти и борьбе, я должен буду занять место среди женщин, даже и теми
презираемый, как жалкий, бессильный калека, лишенный права домогаться их любви.
- Пусть все это так, но я позволю себе напомнить вашей милости, - начал Двайнинг,
все еще занимаясь подготовкой к перевязке раны, - что глаза, которых вы едва не
лишились вместе с головой, теперь, когда они при вас, обещают подарить вам утеху,
какой не доставят пи услады честолюбия, ни победа на турнире или в битве, ни женская
любовь.
- Должно быть, мой ум отупел - я не могу уловить, к чему ты клонишь, лекарь, -
ответил Рэмор-лн. - Каким же бесценным зрелищем предстоит мне услаждаться, потерпев
крушение?
- Вам осталось самое драгоценное, что дано человеку, - сказал Двайнинг, и со страстью
в голосе, как называет влюбленный имя своей повелительницы, он добавил одно лишь
слово: - Месть!
Раненый приподнялся на ложе, с волнением ожидая, как разрешит свою загадку врач.
Услышав разъяснение, он снова лег и, помолчав, спросил:
- В какой христианской школе ты усвоил такую мораль, добрый мастер Двайнинг?
- Ни в какой, - ответил врач, - потому что, хоть ей и учат тайным образом в
большинстве христианских школ, открыто и смело она не принята ни в одной из них. Но я
обучался ей среди мудрецов Гранады, где пламенный душою мавр высоко поднимает
смертоносный кинжал, обагренный кровью врага, и честно исповедует учение, которому
бледноликий христианин следует на деле, хотя из трусости не смеет в том признаться.
- Ого! Ты, значит, негодяй более высокого полета, чем я думал, - сказал Рэморни.
- Возможно, - ответил Двайнинг. - Самые тихие воды - самые глубокие, и самый
опасный враг - это тот, кто не угрожает, а сразу наносит удар. Вы, рыцари и воины, идете
прямо к цели с мечом в руке. Мы же, ученые люди, подбираемся к ней бесшумным шагом
и окольной тропой, но достигаем желаемого не менее верно.
- И я, - воскликнул рыцарь, - кто шагал к мести одетой в сталь стопой, пробуждая
громовое эхо, я должен теперь влезть в твои комнатные туфли? Ничего себе!
- Кто не располагает силой, - сказал коварный лекарь, - должен добиваться своей цели
хитростью.
- Скажи-ка мне откровенно, аптекарь, к чему ты учишь меня этой дьявольской
грамоте? Зачем ты меня подбиваешь быстрее и дальше идти дорогой мести, чем сам я, как
думается тебе, пошел бы ею по своему почину? Я куда как искушен в мирских путях,
аптекарь, и знаю, что такой, как ты, не проронит слова впустую и зря не доверится
такому, как я, если опасное доверие не сулит ему кое-что продвинуть в его собственных
делах. Какой же выгоды ждешь ты для себя на пути мирном или кровавом, который могу я
избрать в данном случае?
- Скажу вам прямо, сэр рыцарь, хоть не в моем эго обычае, - ответил лекарь, - в мести
моя дорога сходится с вашей.
- С моей? - удивился Рэморни, и в голосе его прозвучало презрение. - А я полагал, моя
для тебя проходит на недосягаемой высоте. Ты метишь в своей мести туда же, куда и
Рэморни?
- Поистине так, - ответил Двайнинг, - потому что чумазый кузнец, чей меч вас
изувечил, часто об" ращался со мной пренебрежительно и обидно. Перечил мне в совете,
выказывал презрение своими действиями. Его тупая, животная храбрость - живой укор
человеку такого тонкого природного склада, как у меня. Я боюсь его и ненавижу.
- И ты надеешься найти во мне деятельного пособника? - сказал Рэморни тем же
надменным тоном, что и раньше. - Знай же, городской ремесленник стоит слишком
низко, чтобы внушать мне ненависть или сграх. Но и он свое получит. Мы не питаем
злобы к ужалившей нас змее, хоть и можем стряхнуть ее с ноги и раздавить пятой.
Мерзавец издавна слывет удалым бойцом и, слышал я, домогается благосклонности той
самонадеянной куклы, чья прелесть, сказать по правде, толкнула нас на столь разумное и
благовидное покушение... Дьяволы, правящие нашим дольним миром! По какой подлой
злобе вы решили, чтобы руку, способную вонзить копье в грудь наследного принца,
отрубил, как лозинку, жалкий простолюдин, и как - в сумятице ночной потасовки!...
Ладно, лекарь, тут наши дороги сходятся, и можешь на меня положиться, я для тебя
раздавлю гада кузнеца. Но не вздумай увильнуть от меня, когда я легко и просто совершу
эту часть нашей мести.
- Едва ли так уж легко, - заметил лекарь. - Поверьте мне, ваша милость, связываться с
ним не безопасно и не просто. Он самый сильный, самый храбрый и самый искусный
боец в городе Перте и во всей округе.
- Не бойся, найдем, кого на него наслать, хоть был бы он силен, как Самсон. Но смотри
у меня! Я расправлюсь с тобой по-свойски, если ты не станешь моим послушным орудием
в игре, которая последует затем. Смотри, говорю тебе еще раз! Я не учился ни в каких
мавританских школах и не отличаюсь твоей ненасытной мстительностью, но и я должен
получить свое в деле мести... Слушай внимательно, лекарь, раз уж приходится мне перед
тобою раскрываться, но берегись предать меня, потому что, как ни силен твой бес, ты
брал уроки у черта помельче, чем мой... Слушай!... Хозяин, которому я, забыв добро и зло,
служил с усердием, быть может пагубным для моего честного имени, но с неколебимой
верностью, тот самый человек, чью взбалмошность я ублажал, когда понес свою
непоправимую потерю, - он готов сейчас сдаться на просьбы своего доброго отца,
пожертвовать мною: лишить меня покровительства и отдать на расправу этому лицемеру,
своему дяде, с которым он ищет непрочного примирения - за мой счет! Если он не
оставит свое неблагодарное намерение, твои свирепейшие мавры, будь они черны, как
дым преисподней, покраснеют со стыда, так я посрамлю их в моей мести! Но я дам ему
еще последнюю возможность спасти свою честь и свободу, перед тем как обрушу на него
всю беспощадную, неукротимую ярость моей злобы... Вот тогда-то, раз уж я тебе
открылся... тогда мы ударим по рукам на нашем договоре... Как я сказал? Ударим по
рукам!... Где она, рука, которую Рэморни должен протянуть в подкрепление своего
слова?! Пригвождена к столбу для объявлений? Или кинута вместе с отбросами
бездомным собакам, и в этот самый час они грызутся из-за нее? . Что ж, приложи свой
палец к обрубку, и поклянись, что будешь верным вершителем моей мести, как я - твоей...
Как, сэр лекарь, ты побледнел - ты, приказывающий смерти "отступи" или- "приблизься",
ты трепещешь при мысли о ней или при упоминании ее имени? Я еще не назвал, что ты
получишь в уплату, потому что тому, кто любит месть ради мести, не нужно другой
награды... Однако, если земли и золото могут увеличить твое рвение в смелом деле,
поверь мне, отказа в них не будет.
- Они тоже кое-что значат в моих скромных желаниях, - сказал Двайнинг. - Бедного
человека в мирской нашей сутолоке сбивают с ног, как карлика в толпе, и топчут, богатый
же и сильный высится, как великан, над людьми, и ему нипочем, когда все вокруг теснят
и давят друг друга.
- Ты вознесешься над толпою, лекарь, так высоко, как может поднять тебя золото. Этот
кошелек тяжел, но в твоей награде он только задаток.
- Ну, а как с кузнецом, мой высокий благодетель? - сказал лекарь, кладя
вознаграждение в карман. - С Генри Уиндом, или как там его зовут... Разве известие, что
он уплатил пеню за свой проступок, не уймет боль вашей раны, благородный рыцарь,
слаще, чем бальзам из Мекки, которым я смазал ее?
- Он ниже помыслов Рэморни, и на него я не досадую, как не злобствую на тот клинок,
которым он орудовал. Но твоей злобе впору пасть на него. Где его можно встретить всего
верней?
- Я все обдумал заранее, - сказал Двайнинг. - Напасть на него днем в его собственном
доме будет слишком дерзко и опасно, потому что у него работают в кузне пятеро слуг.
Четверо из них - крепкие молодцы, и все пятеро любят своего хозяина. Ночью, пожалуй,
также рискованно, потому что дверь он держит на крепком дубовом болту и стальном
засове, пока силой вломишься в дом, поднимутся ему на подмогу соседи, тем более что
они еще настороже после переполоха в канун святого Валентина.
- Эге, правда, лекарь, - сказал Рэморни. - Ты по природе своей не можешь без обмана -
даже со мною... Как сам ты сказал, ты узнал мою руку и пер-стень, когда ее нашли
валявшейся на улице, как мерзкий отброс с бойни... Почему же, узнав ее, ты отправился
вместе с другими безмозглыми горожанами па совет к Патрику Чартерису - обрубить бы
ему шпоры с пяток за то, что якшается с жалким ремесленным людом! - и приволок его
сюда вместе со всем дурачьем глумиться над безжизненной рукой, которая, будь она на
своем месте, не удостоила бы его ни мирного пожатия, ни удара в честном бою?
- Мой благородный покровитель, как только я уверился, что пострадавший - вы, я изо
всех сил старался убедить их, чтоб они не завязывали ссору, по Смит и еще две-три
горячие головы стали требовать мести. Вы, мой добрый рыцарь, верно, знаете, этот
чванливец объявил себя поклонником пертской красавицы и полагает долгом чести
поддерживать ее отца в каждом вздорном споре. Тут, однако, я ему испортил всю обедню,
а это месть не шуточная!
- Что вы хотите сказать, сэр лекарь? - усмехнулся пациент.
- Понимаете, ваша милость, - сказал аптекарь, - Смит не придерживается степенности,
а живет как вольный гуляка. Я повстречался с ним на Валентинов день, вскоре после
столкновения между горожанами и людьми Дугласа. Да, я встретил его, когда он
пробирался улочками и проулками с простой девчонкой-менестрелем: прелестница
сунула ему в одну руку свою корзинку и виолу, а на другой повисла сама. Как посмотрите
на это, ваша честь? Хорош удалец: тягаться с принцем за любовь красивейшей девушки
Перта, отсекать руку рыцарю и барону, а затем объявиться кавалером бродяжкипотешницы
- и все на протяжении одних суток!
- Вот как! Он вырос в моем мнении: даром что мужлан, наклонности у него самые
дворянские, - сказал Рэморни. - По мне, уж лучше бы он был добронравным обывателем, а
не гулякой, тогда у меня больше лежало бы сердце помочь тебе в твоей мести. Да и что за
месть? Месть кузнецу! Как если бы у меня вышла ссора с каким-нибудь жалким мастером,
выделывающим грошовые шевроны! Тьфу... И все же придется довести дело до конца. Ты,
поручусь я, кое-что сделал уже для начала на свой хитрый лад.
- В очень скромной мере, - сказал аптекарь. - . Я позаботился, чтобы две-три самые
завзятые сплетницы с Кэрфью-стрит, которых разбирает досада, когда Кэтрин именуют
пертской красавицей, прослышали о ее верном Валентине. Они жадно подхватили
слушок, и теперь, если кто усомнится в новости, тут же поклянутся, что видели все
своими глазами. Час спустя влюбленный явился к ее отцу, и ваша милость поймет, какой
прием оказал ему возмущенный перчаточник - сама-то девица и глядеть на него не
пожелала. Так что ваша честь правильно разгадали, что я уже пригубил чашу мести. Но я
надеюсь испить ее до дна, приняв из рук вашей светлости, поскольку вы вступили со
мною в братский союз, который...
- Братский? - с презрением повторил рыцарь. - Пусть так. Священники говорят, что все
мы созданы из одного и того же праха. Я бы не сказал - по-моему, разница все-таки есть,
но глина более благородная будет верна более низкой, и ты упьешься местью... Позови
моего пажа.
На зов явился из смежной комнаты юноша.
- Ивиот, - спросил рыцарь, - Бонтрон еще здесь? И трезвый?
- Трезвый, насколько может протрезвить сон по-еле крепкой выпивки, - ответил паж.
- Так веди его сюда. И прикрой плотно дверь.
Послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел человек, малый рост которого,
казалось, возмещался шириною плеч и мощью рук.
- Есть над кем поработать, Бонтрон, - сказал рыцарь.
Хмурое лицо вошедшего прояснилось, рот осклабился в довольной улыбке.
- Аптекарь укажет тебе, над кем. Надо будет толково выбрать час, место и обстановку,
чтобы исход был верный, и смотри, как бы тебя самого не ухлопали, потому что твоим
противником будет умелый боец - Смит из Уинда,
- Дело не шуточное, - проворчал наемник. - Тут, если промажешь, считай себя
покойником. Смит известен на весь Перт искусством и силой.
- Прихвати двух помощников, - предложил рыцарь.
- Ну нет! - сказал Бонтрон. - Если что удваивать, так уж лучше награду.
- Рассчитывай на двойную, - сказал его хозяин, - но смотри, чтобы сделано было чисто.
- Можете на меня положиться, сэр рыцарь, - не часто мне случалось сплоховать.
- Следуй руководству этого разумника, - сказал раненый рыцарь, указывая на лекаря. -
Слушай... Ты его пропустишь вперед... И не пей, пока не управишься.
- Не буду, - отвечал черный приспешник. - От силы и верности удара зависит моя
собственная жизнь. Я знаю, с кем имею дело.
- А теперь убирайся. Жди, когда лекарь тебя позовет, и держи топор и кинжал
наготове,
Бонтрон кивнул и вышел.
- Вы полагаете, мой благородный рыцарь, что он управится с работой в одиночку? -
сказал лекарь, когда за убийцей закрылась дверь. - Позволю себе напомнить вам, что тот
позавчера расправился один с шестью вооруженными противниками.
- Будьте покойны, сэр лекарь. Такой человек, как Бонтрон, когда он наметил заранее
место и час, стоит двадцати гуляк, захваченных врасплох. Позови Иви-ота, ты сперва
займешься врачеванием, а насчет дальнейшего не сомневайся - в работе у тебя будет
помощник, не уступающий тебе в искусстве разить быстро и нежданно.
На зов лекаря снова явился паж Ивиот и, по знаку своего господина, помог хирургу
снять повязку с искалеченной руки сэра Джона Рэморни. Осматривая обнаженный
обрубок, Двайнинг испытал особое, профессиональное удовольствие, усугубленное той
бурной радостью, которую он по злой своей натуре черпал в страданиях ближнего.
Рыцарь тоже остановил взгляд на жутком зрелище, и то ли боль, то ли душевная мука
вырвала у него стон, как ни хотел он его подавить.
- Вы стонете, сэр, - сказал лекарь вкрадчиво-улещающим голосом, но на губах его
заиграла усмешка удовольствия и презрения, которых в своем привычном притворстве он
все же не сумел утаить. - Вы стонете... Но могу вас утешить: Генри Смит знает свое дело -
его меч бьет так же верно, как его молот по наковальне. Нанеси этот роковой удар
заурядный мечник, он так попортил бы кость и раскромсал мускулы, что тут, возможно, и
мое искусство мало что поправило бы. А Генри Смит отрезал чисто и так правильно, как
будто бы это я произвел ампутацию своим тонким скальпелем. Если будете точно и
неуклонно соблюдать предписания медицины, вы через несколько дней начнете
выходить.
- Но рука... рука потеряна...
- На время это можно будет скрыть, - сказал аптекарь. - Я тут шепнул под великим
секретом двум-трем болтунам, что найденная рука отрублена у вашего конюха, Черного
Квентина, а вы, господин рыцарь, знаете, что Квентин уехал в Файф, так что все тем легче
поверят такому слуху.
- Я отлично знаю, - сказал Рэморни, - что правду можно на короткое время затемнить
ложью. Но что мне даст небольшая отсрочка?
- Вы, сэр рыцарь, на какое-то время удалитесь от двора, и, пока не вернетесь, никто
ничего не узнает, а там, когда свежие новости вытеснят из памяти людей недавнее
происшествие, вашу потерю можно будет приписать несчастному случаю - дрогнуло-де
копье или вырвался из рук самострел. Ваш покорный слуга изыщет правдоподобное
объяснение и подтвердит его истинность.
- Эта мысль сводит меня с ума! - сказал Рэморни и вновь застонал в духовной и
телесной муке. - -Но другого, лучшего средства я не вижу.
- Другого и нет, - сказал лекарь, наслаждаясь отчаянием своего покровителя. - А пока
что люди думают, что вас держат дома полученные в драке синяки да вдобавок и досада
на принца, который согла-сился по требованию Олбени дать вам отставку и удалить от
своего двора, что уже получило широкую огласку.
- Негодяй, ты терзаешь меня! - вскричал пациент.
- Так что, в общем, - продолжал Двайнинг, - вы, ваша милость, отделались
благополучно, и если не думать об отрубленной руке (эта утрата невосполнима!), то вы не
сетовать должны, а радоваться, ибо ни один брадобрей-хирург ни во Франции, ни в
Англии не мог бы искусней сделать операцию, чем это совершил одним прямым ударом
кузнец.
- Я полностью признаю свой долг перед ним, - сказал Рэморни, еле сдерживая гнев под
напускным спокойствием, - и если Бонтрон не заплатит ему таким же одним прямым
уда
...Закладка в соц.сетях
