Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
...тью...
- Так ступай же, - кричали ряженые, - воздай честь Императору Мимов, Королю
Проказников, Великому Герцогу Часа Тьмы и объясни, по какому праву ты расхаживаешь
по его владениям, чванливо позвякивая бубенцами да вырядившись в кожу для сапог, и не
платишь ему дани? Знаешь ли ты, что подле-жишь казни за измену королю?
- Это, я сказал бы, чересчур сурово, - проговорил бедный Оливер, - я не знал, что его
светлость нынче вечером вступил в управление государством... Но я готов искупить свою
вину, насколько позволит кошелек скромного шапочника, - поставить, скажем, в виде
пени галлон вина... или что-нибудь такое.
- Веди его к Императору! - закричали круголт.
И танцора поставили перед очень худым, но стройным и красивым молодым человеком
в великолепном одеянии: пояс и тиара из павлиньих перьев, которые в те времена
привозились с востока как редкостная диковина, короткая куртка и штаны из леопардовой
шкуры, плотно облегавшие стан, а все остальное затянуто в шелк телесного цвета для
вящего сходства с обычным представлением об индийском князе. На ногах у него были
сандалии, подвязанные алыми шелковыми лентами, а в руке он держал нечто вроде
дамского веера тех времен, сделанного из павлиньих же перьев, собранных в султан или
метелку.
- Кто сия надменная особа, - сказал индийский вождь, - осмелившаяся прицепить
бубенчики плясуна к ногам осла? Эй ты, приятель, твой наряд делает тебя нашим
подданным, ибо нам подвластна вся Страна веселья, со всеми мимами и менестрелями
любого толка. Что? Язык прилип к гортани? Он не допил, налейте ему винца полную
нашу скорлупку.
К губам упиравшегося пленника приставили огромную тыквенную бутыль белого
испанского вина, а князь бражников потребовал:
- Раздави мне этот орешек, только честно, без гримас.
В умеренном количестве Оливер с удовольствием отведал бы этого отличного вина, но
предложенная доза повергла его в ужас. Он отпил сколько мог и взмолился о пощаде:
- Извините меня, ваше сиятельство, мне нынче предстоит еще далекий путь, а ежели я
выпью вина в меру вашей всемилостивейшей щедрости, за которую нижайше вас
благодарю, то свалюсь в первую же сточную канаву.
- Можешь ты вести себя как веселый малый? А ну, попрыгай. Ага! Раз... два... три!...
Замечательно!... Еще! Пришпорьте его (тут кто-то из свиты индийского князя легонько
кольнул Оливера мечом)... Ого, вот это да! Подскочил, словно кот на крыше!
Поднесите ему еще разок скорлупку... Нет, без принуждения, он уплатил пеню сполна
и заслужил не только свободный пропуск, но и награду. Стань на колени... так... и ты
станешь рыцарем Тыквенной Бутыли! Как тебя зовут? Эй, кто-нибудь, одолжи мне свою
рапиру!
- Оливером, с соизволения вашей чести... то есть вашего высочества...
- Оливером? Значит, ты и так уже один из Дюжины пэров и судьба возвысила тебя
сама, предвосхитив наше намерение. Так встань же, дорогой сэр Оливер Соломенная
Башка, рыцарь славного ордена Тыквы... Встань во имя Чепухи, ступай по собственным
твоим делам, и черт с тобой!
С такими словами князь бражников плашмя, но крепко ударил шапочника рапирой по
плечу. Рыцарь Тыквы вскочил проворней прежнего и, подгоняемый улюлюканьем и
смехом, домчался со всех ног, ни разу не остановившись, до самого дома кузнеца так
быстро, как бежит от гончих лисица к своей норе.
Только стукнув уже кулаком в дверь, перепуганный шапочник вспомнил, что нужно
было подумать наперед, с чем он предстанет перед Генри и как добьется от него
прощения за то, что нечаянно проговорился Саймону Гловеру. На первый стук никто не
отозвался, и, может быть, после этой минутной задержки шапочник, одумавшись,
отступился бы от своего намерения и пошел восвояси: но донесшийся издалека взрыв
музыки и пения оживил в нем страх снова попасть в руки озорников, от которых он едва
ушел. Торопливой, хотя и нетвердой рукой Оливер вторично постучал в дверь кузнеца, и
тут его поверг в трепет густой, но не лишенный мелодичности голос Генри Гоу,
отозвавшийся из дома:
- Что за гость в этот час?... Чего вам надобно?
- Это я... Оливер Праудфьют, - пролепетал шапочник. - Я должен рассказать тебе
занятную штуку, кум Генри.
- Неси свои глупости на другой базар, мне не до шуток, - сказал Генри. - Ступай
прочь... Сегодня я никого не желаю видеть.
- Но, куманек... милый куманек! - отвечал воитель. - На меня наседают негодяи, я
прошу убежища под твоею крышей!
- Дуралей! - крикнул Генри. - Ни один петух с вонючего двора, даже самый трусливый
изо всех сражавшихся нынче на проводах масленой, не станет трепать свои перья о такую
ворону, как ты!
В этот миг новый взрыв пения, и значительно приблизившийся, как отметил шапочник,
довел его тревогу до предельного накала. Он опять взмолился, и в голосе его прозвучал
такой отчаянный и откровенный страх, точно бедняга и впрямь подвергался
непосредственной опасности:
- Ради нашего старого кумовства и пречистой богородицы, впусти меня, Генри, если не
хочешь, чтобы нашли у твоих дверей мой кровавый труп, изрубленный кровожадными
Дугласами!
"Это покрыло бы меня позором, - подумал добросердечный Смит. - И, сказать по
правде, в городе небезопасно. По улицам слоняется всякий народ, иной ястреб не
побрезгает заклевать не только цаплю, но и воробья".
Пробурчав вполголоса эти мысли, Генри снял с двери крепкий засов, предполагая,
перед тем как впустить в свой дом незваного гостя, проверить сперва, так ли велика
опасность. Но когда он выглянул за дверь, чтобы осмотреться, Оливер шмыгнул в дом, как
вспугнутый олень в кусты, и пристроился на кухне у Смитова очага раньше, чем Генри
успел окинуть взглядом переулок и убедиться, что никакие враги не преследуют
перетрусившего беглеца. Он снова крепко запер дверь и вернулся на кухню, досадуя, что,
поддавшись жалости к трусу, позволил нарушить мрачное свое одиночество, хоть и пора
бы уж знать, подумал он, что жалость в нем так же легко пробудить, как страх в его
боязливом приятеле.
- Ну как? - сказал он, увидев, что шапочник преспокойно расположился у очага. - Что
за дурац-кая выходка, мастер Оливер?... Я никого поблизости не вижу, кто мог бы тебя
обидеть...
- Дай мне попить, добрый куманек, - сказал Оливер. - У меня дыхание сперло, так я
спешил к тебе!
. - Я поклялся, - сказал Генри, - что в этом доме не будет нынче гулянья ... На мне, ты
видишь, и одежда затрапезная, и я не пирую, а пощусь, несмотря на праздник, потому что
на то есть причина. А ты уже и так довольно нагрузился для праздника, судя по тому, как
заплетается у тебя язык... Если хочешь еще вина или эля, иди куда-нибудь в другое место.
- Да, нынче меня крепко угостили, - сказал бедный Оливер. - Я даже чуть не утоп в
вине... Будь она проклята, эта тыква!... Мне бы глоток воды, куманек, - уж в нем ты мне,
наверно, не откажешь?. Или, если соблаговолишь, чашку холодного легкого пивка.
- Только и всего? Ну, за этим дело не станет, - сказал Генри. - Но сильно же ты
нализался, коли запросил таких напитков.
С этими словами он нацедил из стоявшего рядом бочонка большой, на добрую кварту,
жбан. Оливер жадно схватил его, поднес трясущейся рукой ко рту и, волнуясь, высосал
дрожащими губами все содержимое, хотя пиво, как и просил он, было некрепкое, но так
он был измучен всяческими страхами и опасениями, что, поставив жбан на дубовый стол,
вздохнул во всю грудь, не говоря ни слова.
- Что ж, горло ты промочил, куманек, - сказал Смит - В чем же дело? Где они, тс, что
тебе грозили? Я никого не видел.
- Да... Но за мною гнались двадцать человек, пока я не свернул в твой переулок, -
ответил Оливер" - Когда же они увидели, что нас двое, они, понимаешь, растеряли свою
храбрость, которой у них достало бы, чтоб навалиться всем сразу на кого-нибудь одного
из нас.
- Не мели ты вздор, друг Оливер, - оборвал хозяин, - я нынче не расположен шутить.
- Святой Иоанн Пертский мне свидетель, я вовсе не шучу. Меня остановили и подло
всего искололи, - он провел ладонью по задетым местам, - сумасшедший Давид Ротсей с
горлопаном Рэморни и всеми прочими. Они влили в меня целый бочонок маль-ьазии.
- Глупости ты говоришь, приятель. Рэморни чуть не при смерти, как рассказывает
всюду торговец зельями, ни он, ни все они не могли, конечно, встать среди ночи, чтобы
так озорничать.
- Спорить не стану" - ответил Оливер, - но я видел компанию при факелах и жизнью
своей поклянусь, что на них были шапки, которые я сам сделал по их заказу в эту зиму
после дня святого Иннокентия. Чудного покроя шапки - и уж свой-то стежок я от всякого
отличу.
- Да, тебя, пожалуй, могли крепко поколотить, - согласился Генри. - Страшновато
теперь идти назад, уж лучше я прикажу, чтобы тебе постелили здесь. Но ты сразу же
ляжешь, потому что я не расположен разговаривать.
- Н-да... Я был бы очень тебе благодарен нынче за ночлег, да только моя Моди
рассердится. То есть не рассердится, это бы меня ничуть не испугало, но, сказать по
правде, она будет очень беспокоиться в такую бражную ночь, потому что знает, что я, как
и ты, смел на язык и скор на расправу.
- Так иди домой, - сказал Смит, - и покажи ей, мастер Оливер, что ее сокровище цело и
невредимо. На улицах тихо... И, скажу напрямик, мне хочется побыть одному.
- Да, только мне надобно поговорить с тобой кое о чем, - начал опять Оливер,
которому и оставаться было боязно и уходить не хотелось. - Вышел у нас шум в городском
совете из-за того дела в ночь на святого Валентина. Мэр сказал мне часа четыре назад, что
спор будет разрешен единоборством двух бойцов, по одному с каждой стороны, и что наш
знакомец Чертов Дик должен показать свою рыцарскую доблесть и сразиться за дело
Дугласа и знати, а один из нас - либо ты, либо я - будет биться за Славный Город. Так вот,
хоть я и постарше, все же я согласен ради дружбы и любви, какую мы всегда питали Друг
к другу, уступить тебе первенство, а самому удовольствоваться более скромной
обязанностью палочника .
Генри Смит, как ни был он рассержен, еле удержался от улыбки.
- Если только это гонит от тебя покой и до полуночи не дает тебе улечься спать, я
легко улажу вопрос. Тебе не придется отказываться от лестного преимущества. Я
сражался в поединках много раз - слишком, слишком много. А ты, я думаю, встречался
только со своим деревянным султаном: было бы нехорошо, нечестно, неблагородно с
моей стороны воспользоваться твоею дружеской жертвой. Иди же домой, и пусть боязнь
упустить почет не тревожит твой сон. Спи спокойно в уверенности, что ты примешь
вызов, и по праву, потому что этот дерзкий наездник нанес тебе обиду.
- Я очень тебе признателен и премного благодарен, - сказал Оливер, сильно
смущенный нежданной уважительностью оружейника. - Ты мне добрый друг, каким я
всегда тебя считал. Но я так же дружески предан Генри Смиту, как и он Оливеру
Праудфьюту. Клянусь святым Иоанном, я не стану драться по этому спору в ущерб для
твоей чести. А уж раз я так сказал, никакой соблазн не заставит меня пойти на попятный,
ведь не захочешь ты, чтобы я стал клятвопреступником, хотя бы и ради чести сразиться в
двадцати поединках.
- Послушай, - сказал Смит, - признайся, что ты боишься, Оливер. Скажи правду честно
и прямо, а иначе я тебе предоставлю самому расхлебывать кашу.
- Нет, милый кум, - ответил шапочник, - ты знаешь, что я никогда ничего не боюсь. Но
что и говорить, этот Дик - отчаянный головорез, а у меня жена, моя бедная Моди, ты
знаешь... и малые дети. Ну, а у тебя...
- A y меня, - перебил поспешно Генри, - нет никого и никогда не будет.
- Словом... раз оно так, я предпочел бы, чтобы на поединок вышел не я, а ты.
- Эх, клянусь святою девой, куманек, - сказал Смит, - легко тебя одурачить! Знай же,
глупая голова, что сэр Патрик Чартерис всегда любил потешиться, и он над тобой
подшутил. Неужели ты думаешь, он вверил бы честь города твоей руке? Или я уступил бы
тебе первенство, когда пошел бы об этом спор? Ладно, ступай домой, и пусть Моди
наденет тебе на голову теплый ночной колпак, а утром, когда ты съешь горячий завтрак и
выпьешь чашку чистой воды, ты сможешь сразиться со своим чурбаном, или султаном, как
ты его называешь, - только на нем и доведется тебе в жизни испробовать, как бьют
сплеча.
- От тебя ли я это слышу, приятель? - ответил Оливер с большим облегчением, но все
же почитая нужным представиться обиженным. - Ты все дразнишься, но мне нипочем,
счастье твое, что ты не можешь настолько меня обозлить, чтобы я с тобой рассорился.
Ладно, мы кумовья, и я в твоем доме. С чего бы это мы, два лучших в Перте удальца, вдруг
скрестили клинки? Ну нет! Я знаю твой горячий нрав и умею это прощать... Значит, спор,
ты говоришь, улажен?
- Вполне. Так все гладко, что молот глаже не заделает заклепку, - сказал Смит. -
Горожане выдали Джонстону кошель с золотом - за то, что он не избавил их от
беспокойного человека по имени Оливер Праудфьют, когда тот был у него в руках, и за
это золото мэру достался Бессонный остров, который король ныне жалует ему, потому что
всегда в конечном счете все оплачивает король. Таким образом, сэр Патрик получает
отличный луг, прямо напротив своего замка, а наша честь ублажена вдвойне: ведь что
даровано мэру, то, сам понимаешь, даровано городу. А главное, Дуглас покинул Перт -
двинулся в поход на англичан, которых, люди поговаривают, призвал" из-за рубежа
изменник Марч. Так что Славный Город освободился от обременительного гостя.
- Но, во имя святого Иоанна, как же все это обделали тишком? - спросил Оливер. - Не
было ни с кем разговору?
- Понимаешь, друг Оливер, я думаю, дело вышло так: парень, которому я отрубил руку,
оказался, как сейчас выясняется, слугой сэра Джона Рэморни. Он бежал к себе на родину,
в Файф. И туда же ссылают сэра Джона - на радость каждому порядочному человеку. Ну, а
всюду, где замешан сэр Рэморни, там ищи в придачу и другого человека, куда повыше.
Саймон Гловер, я полагаю, так это и объяснил сэру Патрику Чартерису. Если верна моя
догадка, то мне впору благодарить небо со всеми святыми, что я не зарубил его там на
лестнице, когда он попался мне в руки.
- Я тоже от души благодарю небо и всех святых! - сказал Оливер. - Я, кг. к ты знаешь,
стоял у тебя за спиной и...
- Об этом, коли ты не пуп, помалкивай: закон строго карает всякого, кто поднимет
руку на принца, - сказал Смит. - Лучше не хвататься за подкову, пока она не остыла.
Сейчас дело замяли.
- Если так, - сказал Оливер, отчасти встревоженный, но, в общем, скорее успокоенный
сообщениями своего неплохо осведомленного приятеля, - я вправе жаловаться на сэра
Патрика Чартериса: как же это он, мэр нашего города, играет честью почтеннейшего
горожанина?
- Правильно, Оливер! Вызывай его к барьеру, и он прикажет своему йомену спустить
на тебя собак. Но смотри, уже далеко за полночь, тебе не пора ли?
- Нет, я хотел кое о чем с тобой потолковать, куманек. Но выпью сперва еще кружечку
твоего холодненького пивка.
- Чума на тебя, дурень! Я готов послать тебя туда, где холодные напитки - редкостный
товар. Ладно, выдуй хоть весь бочонок, если хочешь.
Оливер налил себе жбан, но пил (вернее, делал вид, что пьет) очень медленно,
оттягивая время, чтобы обдумать, как подступиться к другому предмету разговора -
предмету, касаться которого было куда как не просто сейчас, когда Смит казался таким
рач-драженным. В конце концов ничего лучшего не пришло ему в голову, как бухнуть
сразу:
- Я сегодня видел Саймона Гловера, кум.
- Так, - сказал Смит низким, густым и суровым голосом. - Ты видел, а я тут при чем?
- Ни при чем, ни при чем, - оторопел шапочник. - Только я думал, может быть, тебе
любопытно будет узнать, что он с глазу на глаз спросил меня, встречал ли я тебя на
Валентинов день после драки у доминиканцев - и с кем ты был.
- А ты, я поручусь, сказал ему, что встретил меня с уличной певицей по горло
утопающим в грязи?
- Знаешь Генри, я не умею лгать, но я все с ним уладил.
- Как же, скажи на милость? - спросил Смит.
- А очень просто. Пацаша Саймон, сказал я, вы старый человек, вы не понимаете пас,
удальцов, в чьих жилах молодость бурлит, точно ртуть. Вы думаете, верно, что он занят
этой девчонкой, сказал я, и, может быть, припрятал ее где-нибудь в Перте, в тайном
уголке? Ничего похожего! Я знаю, сказал я, и могу в том поклясться, что на другое утро
она ушла ранехонько из его дома и уехала в Данди. . Ну что, разве я не помог тебе в
нужде?
- Еще бы не помог! Если хоть что-нибудь могло в этот час усилить мою муку и горе,
так только это: когда я глубоко увяз в болоте, приходит такой, как ты, осел и ставит
неуклюжее копыто мне на голову, чтобы окончательно меня утопить! Ступай вон, и пусть
тебе будет такая удача, какую ты заслужил, сунувшись в чужие дела, и тогда, я думаю,
тебя найдут сломавшим себе шею в первой же канаве. Вон отсюда, или я выброшу тебя за
дверь головой вперед!
- Ха-ха-ха! - рассмеялся принужденным смехом Оливер. - Ну и шутник же ты! Но,
может быть, кум Генри, ты пройдешься со мной до Мучного ряда и заглянешь к нам, чтоб
развеять печаль?
- Будь ты проклят, не пойду! - отрезал Смит.
- Если зайдешь, я угощу тебя вином, - сказал Оливер.
- Я угощу тебя дубинкой, если ты еще тут замешкаешься! - сказал Генри.
- Ну, так я надену твое кожаное полукафтанье и твой стальной шлем, и пойду, как
ходишь ты, вразвалку, и буду насвистывать песенку о том, "как ломали кости в
Лонкарти", если меня примут за тебя, они и вчетвером не посмеют подойти ко мне
близко.
- Бери что хочешь, черт с тобой. Только убирайся.
- Ладно, ладно, Хэл, мы встретимся с тобою, когда ты будешь в лучшем расположении
духа, - сказал Оливер, уже облачившись в его платье.
- Ступай ... И чтоб больше я не видел твоей чванной рожи!
Оливер оставил наконец гостеприимного хозяина и побрел вразвалку, подражая, как
умел, тяжелой поступи и широким жестам своего грозного друга и насвистывая песенку о
разгроме датчан в Лонкарти, которую он перенял у Смита, посчитав ее любимой песней
оружейника, - а ему он всегда и во всем тщился подражать. Но когда безобидный, хоть и
самонадеянный мастер, выйдя из Уинда, свернул на Хай-стрит, кто-то сзади ударил его по
затылку, плохо защищенному шлемом, и шапочник упал на месте. Имя Генри - друга, к
чьей защите он привык прибегать, - замерло на его языке.
Глава XVII
Ну чем же я не принц?
Фальстаф
Вернемся к бражникам, которые полчаса назад с бурным ликованием
засвидетельствовали подвиг Оливера в пляске - последний, какой суждено было свершить
бедному шапочнику, - а затем буйным гиканьем проводили его поспешное отступление.
Нахохотавшись вволю, они пустились дальше в свой веселый путь, забавляясь и озоруя,
останавливая и пугая редких прохожих, но, надо признать, никому не нанося
существенной обиды, ни телесной, ни нравственной. Наконец, устав слоняться, их главарь
дал знак своим затейникам обступить его тесным кольцом.
- Вы видите в нашем лице, мои храбрые сотоварищи и мудрые советники, - сказал он, -
истинного короля Шотландии , достойного держать власть в своих руках. Мы правим в те
часы, когда ходит вкруговую чаша и становится ласковей красота, когда бесчинство
бодрствует, а степенность храпит на соломенном тюфяке. Мы предоставляем нашему
наместнику, королю Роберту, скучную задачу обуздывать честолюбивую знать,
ублаготворять жадное "духовенство, приводить в повиновение диких горцев и улаживать
кровавую вражду. И так как наша власть есть власть радости и наслаждения, нам пристало
поспешно двинуть наши силы на спасение тех наших верных вассалов, кто, по злосчастью,
захвачен в плен черной заботой и болезнью, именуемой ипохондрией. Речь идет в первую
очередь о сэре Джоне - в просторечии Рэморни. Мы не встречали его со времени побоища
на Кэрфыо-стрит, и хотя нам известно, что он был ранен в этом деле, мы не видим
причины, почему не может он должным образом оказать нам почет и повиновение. Эй,
глашатай ордена Тыквенной Бутыли, звал ты по всей форме сэра Джона принять участие в
вечернем пиршестве?
- Звал, милорд.
- А сообщил ты ему, что мы отсрочим для него на эту ночь приговор об изгнании, дабы
можно было нам - коль скоро вынесла высшая власть такое постановление - хотя бы
весело отпраздновать проводы старого друга?
- Так я и доложил, милорд, - ответил шутейный герольд.
- И он не написал в ответ ни строчки? Он, столь похваляющийся своей великой
ученостью?
-Сэр Джон лежал в постели, милорд, и меня к нему не допустили. Как мне передавали,
он прожил эти дни в строгом уединении, пряча свои синяки и удрученный немилостью
вашего высочества - да и не решаясь показаться на улицах после того, как едва унес ноги
от горожан, когда те загнали его с двумя слугами в доминиканский монастырь. Слуг он
отослал в Файф, пока они тут не наговорили лишнего.
- Что ж, неглупо, - сказал принц, который, как нам не нужно разъяснять догадливому
читателю, мог называться так не только лишь по праву шутовского коронования. - Он
поступил разумно, убрав подальше своих болтливых сподвижников. Но в том, что сэр
Джон не присутствует на нашем торжественном празднестве, указ о котором был нами
заблаговременно издан, я усматриваю прямой мятеж и отречение от своего суверена.
Однако если рыцарь и в самом деле в плену у болезни и печали, мы должны лично
проведать его. Ибо нет лучшего лекарства от этих скорбей, нежели наше присутствие и
нежный поцелуй тыквенной бутыли... Пошли, царедворцы, певцы, телохранители наши и
сподвижники! Поднимите ввысь великую эмблему нашего достоинства... Выше, говорю я,
наши тыквы! И пусть в носители этих сосудов, наполняющих чаши кровью своих жил,
будут избраны самые трезвые из моих весельчаков. Их ноша тяжела и драгоценна, а они,
хоть это в наших глазах не порок, покачиваются и спотыкаются больше чем желательно.
Итак, вперед, господа, а менестрелям - запеть самую дерзкую, самую радостную песню!
Они двинулись в хмельном ликовании, и бесчисленные факелы бросали по узким
улицам красные отсветы на оконца, откуда выглядывали в ночных колпаках
домовладельцы - одни или с женами - посмотреть украдкой, что за дикое гулянье
нарушило сои города в неурочный час. Наконец веселое шествие остановилось перед
домом сэра Джона Рэморни, отделенным от улицы небольшим двором.
Гости стучали, гремели, орали, ругая не желавших отворить ворота стражников и
обещая отомстить. Самым легким наказанием, каким они грозили, было заточить
виновных в пустую бочку в Массаморе " при дворце Принца Увеселений, иначе говоря - в
пивном погребе. Но Ивиот, паж Рэморни, отлично узнавший голоса непрошеных гостей,
так смело стучавших в дверь, щадя сон своего хозяина, почел наилучшим ничего не
отвечать, в надежде что бражники пройдут мимо: попытка уговорить их, он знал, ни к
чему не приведет. Спальня его хозяина выходила окнами в маленький сад, и паж
надеялся, что шум не разбудит больного, а на прочность наружных ворот он вполне
полагался, гости будут стучать, решил он, пока не надоест или пока в их пьяные головы не
взбредет какая-нибудь другая затея. Бражникам и впрямь, по-видимому, наскучили крик и
шум, который они сами же производили, колотя в ворота, но их шутейный принц (увы, не
только шутейный!) упрекнул их, назвав ленивыми и скучными служителями бога вина и
веселья.
- Подайте сюда, - сказал он, - наш ключ - вон он лежит!... - и откройте им непокорную
дверь.
"Ключ", на который он указывал, представлял собой здоровенную балку, брошенную
среди улицы с обычным небрежением к порядку, характерным для шотландского города
той поры.
Расшумевшиеся "индийцы" мгновенно подхватили балку на руки и сообща с разбегу
ударили ею в ворота так сильно, что петли, засов и крюк залязгали и должны были,
казалось, уступить. Ивиот не стал дожидаться, когда таран сделает свое дело. Он вышел во
двор и, задав для проформы несколько быстрых вопросов, приказал привратнику отворить
ворота, как будто только сейчас узнал полночных гостей.
- Лживый раб вероломного хозяина! - сказал принц. - Где наш неверный вассал сэр
Джон Рэморни - отступник, не отозвавшийся на наш призыв?
- Милорд, - сказал Ивиот, склоняясь перед высоким саном предводителя банды, и
действительным и шуточным, - моему хозяину сильно неможется. Он принял снотворное,
и... извините меня, ваша светлость, если я скажу вам, что сейчас с ним нельзя говорить, не
подвергнув опасности его жизнь.
- Вздор! Не говори мне об опасности, юный мастер Тивиот... Чивиот... Ивиот, или как
там тебя... Веди меня прямо в спальню к твоему хозяину! Или просто отвори мне дверь в
его жилище, и я сам пойду наугад... Выше тыкву, храбрые мои друзья, и смотрите не
пролейте ни капли напитка, который господин Бахус послал нам во исцеление всех
телесных скор-бей и душевных страданий. Выходите с нею вперед, говорю вам, дабы
каждый из нас мог видеть священную оболочку, в которой заключен драгоценный
напиток.
Принц, как сказал, вошел в дом и, прекрасно зная расположение комнат, взбежал по
лестнице в сопровождении пажа, тщетно умолявшего соблюдать тишину, и со всей своей
буйной ватагой ворвался в комнату раненого.
Если доводилось вам, несмотря на мучительную боль, заснуть под действием
снотворного, а затем из-за шума пробудиться от того неестественного бесчувствия, в
которое вас насильственно погрузило лекарство, то вы легко себе представите тревогу и
смятение сэра Джона Рэморни и его телесную муку, взаимно усиливавшие друг друга. А
если вы учтете, что вдобавок к этим чувствам его смущала мысль о преступном приказе,
недавно отданном и, возможно, исполняемом в эту минуту, вы тогда поймете, как было
страшно пробуждение, которому раненый предпочел бы вечный сон. В стоне, каким дал
он знать, что к нему возвращается сознание, было что-то настолько жуткое, что даже
бражники благоговейно смолкли. В полулежачем положении, как застал его сон, сэр
Джон повел глазами, и ворвавшиеся в комнату странные фигуры представились его
расстроенному воображению вдвойне причудливыми.
- Значит, все это так, - забормотал он про себя, - не лжет писание! Вот они, черти, и я
осужден навеки! Снаружи нет никакого огня, но я ч
...Закладка в соц.сетях
