Жанр: Классика
Дева озера
...огни,
При них лишь женщины одни.
Разбойники в былые дни
Добро делили здесь.
Мой кошелек получит тот,
На остров кто переплывет
И лодку с привязи сорвет.
Я волчье логово возьму,
И гибель волку самому!
Из строя выскочил стрелок.
Он сбросил латы на песок
И с берега нырнул.
Все дальше уплывает он,
И нарастает с трех сторон
Нестройный, смутный гул.
Гремит клич саксов боевой,
На острове и плач и вой,
Рычит от гнева горцев строй.
И, словно этот общий крик
Небес темнеющих достиг,
Поднялся ветер ледяной,
Волна вскипает за волной,
Как будто волн живая рать
Стремится горцам помешать.
Летят с утесов тучи стрел,
Но сакс плывет, он жив и цел.
Вот он у лодки, рад и горд.
Вот ухватился он за борт.
Тут пала молния в траву,
И я при вспышке наяву
Узнал Данкрэггена вдову.
Она за дубом, на песке.
Кинжал блестит в ее руке.
И снова тьма, и слышен мне
Тяжелый стон в крутой волне.
Все тьма – и вспышка наконец.
В волнах качается мертвец.
Вдова стоит над бездной вод,
И кровь по лезвию течет.
21
Месть! Месть!
– ревет саксонский стан.
В ответ ликует горский клан.
Пусть буря охватила высь,
Войска торопятся сойтись.
Вдруг на утесе в вышине
Явился рыцарь на коне
И, к самой бездне сделав шаг,
С утеса свесил белый стяг.
Трубач сыграл войскам отбой,
И рыцарь крикнул, что с войной
Король покончить повелел:
Врагов своих он одолел,
Лорд Босуэл с Родриком в плену,
И полный мир пришел в страну...
Тут оборвался песни звук,
И арфа выпала из рук!
На Родрика певец-старик
И прежде взглядывал на миг.
Сначала вождь, томим тоской,
Сидел с простертою рукой
И, старца слушая рассказ,
В лице менялся много раз.
Но долго усидеть не мог,
Закрыл глаза и снова лег.
Потом, собрав остаток сил,
Он руки на груди сложил,
Сжал зубы, замутненный взор
Бесцельно пред собой простер,
И смерть, как все в его роду,
Без страха встретил Родрик Ду.
Ушла угрюмая душа.
И замер Аллен не дыша.
Но он недаром был певцом.
Он так запел над мертвецом:
ПЛАЧ
Ты ль это холоден и тих,
Гроза и бич врагов своих,
Весь клан обрушивший на них?
Где плач? Где песен мрачный пыл?
Ведь ты певцу внимать любил.
Ты Босуэлам опорой был.
А нынче их судьба темна,
И по тебе скорбит струна.
Плачь, плачь, элпайнская Сосна!
О, сколько пролилось бы слез
На тихий дол и на утес,
Когда б я эту весть принес!
Ты не помчишься в гущу сеч,
Чтоб за собою нас увлечь.
Не кончен бой, но выпал меч!
Нет, жизнь моя мне не нужна.
Лишь только б ты восстал от сна.
Плачь, плачь, элпайнская Сосна!
О вождь, печален твой уход!
Дрозд в клетке свищет без забот.
Орел в неволе не живет.
И та, любимая тобой,
Хоть в мыслях у нее другой,
Почтит твой камень гробовой.
И будет петь со мной она,
Тиха, печальна и бледна.
Плачь, плачь, элпайнская Сосна!
:
А Элен в башне все ждала,
Не отдыхала, не спала.
Рассветный луч, то желт, то ал,
Цветные стекла озарял,
Но тщетно он касался стен,
Лаская пышный гобелен,
И тщетно стол ломился тут
От пряных вин и сытных блюд.
Едва взглянув на все вокруг,
Припоминала Элен вдруг,
Как счастья тень, как добрый знак,
Иной приют, иной очаг -
Свой остров, спящий в тишине,
Оленью шкуру на стене,
Где сиживал отец седой
За скромной и простой едой,
Где Лафра верная у ног,
Играя, терлась, как щенок,
Где про охоту между тем
Вел разговоры Малькольм Грэм,
Но вдруг, ответив невпопад,
Вдаль устремлял туманный взгляд.
Кто тихим счастьем был согрет,
Тот с грустью ловит счастья след.
Вот Элен встала у окна.
Что жадно слушает она?
В суровый час, грозы темней,
До музыки ли нынче ей?
Из верхней башни долетев,
Раздался жалобный напев.
ЖАЛОБА ПЛЕННОГО ОХОТНИКА
Мой сокол просится в полет,
Собака пищи не берет,
В конюшне тесно скакуну,
И грустно мне сидеть в плену.
А как бы я хотел опять
Оленя по лесу гонять
И в рог трубить, собак дразня.
Вот счастье жизни для меня!
Унылый колокольный звон
Здесь отмечает ход времен,
Да по стене за футом фут
Лучи кровавые ползут.
Заутреню мне служит стриж,
Вечерню – ворон с ближних крыш.
Живу, судьбу свою кляня,
И жизнь не радует меня!
Я поутру на склонах гор
Не встречу Элен нежный взор,
И, проблуждав весь день в лесу,
Добычу ей не принесу,
И у порога не сложу,
И слов привета не скажу.
Такого радостного дня
Вовек не будет для меня!
Она не вскрикнула
увы!
,
Не уронила головы
И только оперлась на стол,
Когда за дверью скрипнул пол
И рыцарь сноудонский вошел.
Она опомнилась – и вот
Навстречу рыцарю идет.
Привет Фиц-Джеймсу и поклон.
Да примет благодарность он
От сироты...
–
Нет, Элен, нет.
Моя награда – твой привет.
Будь власть моя – клянусь душой,
Отец твой был бы здесь, с тобой.
Ступай со мною к королю,
Его легко я умолю.
Он добр, хоть в наши времена
Власть непреклонная нужна.
Идем! Отбрось ненужный страх.
Король давно уж на ногах
.
Но полон слез был Элен взор.
Ей рыцарь слезы сам отер
И руку дал и ко двору
Повел, как вел бы брат сестру.
Из двери в дверь, из зала в зал
Горянку рыцарь провожал.
Но вот все позади. Теперь
Последняя открылась дверь.
Весь зал сверкал. Везде был свет.
Здесь каждый в золото одет,
Смотреть – глазам терпенья нет.
Так ряд вечерних облаков
Горит на тысячу ладов,
И в небе взгляд рисует нам
Воздушных рыцарей и дам.
В молчании, дыша едва,
Ступила Элен раз и два,
Тихонько взоры подняла
И зал глазами обвела,
Еще не ведая, где он,
Чья воля грозная – закон.
Здесь чуть не каждый из вельмож
Обличьем был с монархом схож,
Одеты в бархат все и шелк.
Неясный говор в зале смолк,
И разом шляпы снял весь зал.
Один Фиц-Джеймс берет не снял.
К нему стремится каждый взор,
Его вниманья ждет весь двор.
На рыцаре простой наряд,
Хотя вокруг огнем горят
Созвездья дорогих камней.
Король Шотландии пред ней!
Как снег, что со скалы навис,
Стремглав соскальзывает вниз,
Так Элен, словно слыша гром,
Простерлась перед королем.
Она и в страхе и в тоске.
Кольцо дрожит в ее руке.
Король, молящий встретив взор,
В нем прочитал немой укор.
Окинув гневным взором знать,
Он Элен поспешил поднять,
И в лоб ее поцеловал,
И милостиво ей сказал:
Да, Элен. Бедный рыцарь твой
Повелевает всей страной.
Откройся мне, не прячь лицо.
Я щедро выкуплю кольцо.
Но ты захочешь, может быть,
За Дугласа меня просить.
Не нужно. Я прощаю клан.
Мы были введены в обман.
Я и лорд Дуглас с этих пор
Забудем злобный наговор.
Невинно прежде пострадав,
Перед законом Дуглас прав.
И впредь Гленкорну и де Во
Не дам я притеснять его.
Лорд Босуэл, как в былые дни,
Вернейшим подданным сродни.
Так что ж, мятежница моя,
Улыбки все не вижу я?
Лорд Дуглас, я прошу помочь.
Не верит счастью ваша дочь
.
И Элен крепко, как могла,
Отца за шею обняла.
Король, увидев этот пыл,
Всю сладость власти ощутил,
Когда повелевает власть
Добру – воспрять, пороку – пасть.
Недолго любовался он,
Как Дуглас встречей восхищен.
Нет, Дуглас, от души прощай
И дочь от нас не похищай.
Поистине, врагам назло,
Вас чудо с дочерью свело.
Когда бродил я по стране
В одежде, не присущей мне,
Я звался именем другим
И все ж по праву звался им:
Фиц-Джеймс – так на норманский лад
О всяком Джеймсе говорят.
Таясь, я лучше видеть мог,
Где поднял голову порок
.
Затем – вполголоса:
Итак,
Изменница, я был твой враг!
Нет, никому не открывай,
Как я пришел в озерный край
И как меня послала ты
Туда, на горные хребты,
Где чудом, в битве победив,
Твой государь остался жив
.
И – громко:
Этот талисман
Тебе в горах Фиц-Джеймсом дан.
Окончена Фиц-Джеймса роль.
Чем наградит тебя король?
Да, видно, знал король давно,
Кем сердце Элен пленено.
Теперь она глядит смелей,
Но страх за Грэма ожил в ней,
А также страх за храбреца,
Что встал за честь ее отца.
И, благородных чувств полна,
Просила милости она,
Хоть Родрика тяжка вина.
Король вздохнул:
Увы, лишь бог
Жизнь Родрика продлить бы мог.
Вот было сердце! Вот рука!
Я знаю мощь его клинка.
Не надо мне богатств моих,
Лишь был бы он среди живых.
Но перед Элен я в долгу.
Чем отплатить я ей могу?
И Элен к Дугласу идет,
Кольцо, краснея, отдает,
Чтоб короля отец просил
О том, что ей назвать нет сил.
Король сказал:
Суров закон.
Мятежников карает он.
Где Малькольм? Да свершится суд!
Грэм преклонил колено тут.
Тебе, бунтарь, пощады нет.
Ты, нашей ласкою согрет
И принят милостиво в дом,
Ответил буйным мятежом,
И у тебя, от нас вдали,
Мои враги приют нашли.
Твоя вина известна всем.
Вот цепь и стража, дерзкий Грэм!
И цепь из золота, светла,
На грудь мятежника легла.
Теперь мятеж его забыт,
И Элен рядом с ним стоит.
О арфа севера, теперь прощай!
На дальние холмы спустилась тень,
И в сумерках из чащи невзначай
Едва заметный выглянул олень.
Сойди же с колдовством своим под сень
Родного вяза, к водам родника!
Твой нежный глас, едва смолкает день,
Как будто эхо с горного лужка
Плывет в гуденье пчел и в песне пастушка.
Однако же прощай и мне прости
Неловкие удары по струнам.
Не для того я пел, чтоб быть в чести,
Вот и небрежен был по временам.
Ты мне была как сладостный бальзам.
Я шел один, покорствуя судьбе,
От горестных ночей к горчайшим дням,
И не было спасения в мольбе.
Я тем, что ныне жив, обязан лишь тебе.
Прощай, прислушайся к шагам моим,
Неслышно затихающим вдали.
Кто струн теперь коснется? Серафим?
А может, духи добрые земли?
Теперь твои напевы отошли,
Растаяли по склонам горных рек,
А то, что ветры дальше понесли,
Уже не различает человек.
О чаровница, звук умолк, прощай навек!
* КОММЕНТАРИИ
ПОЭМЫ И СТИХОТВОРЕНИЯ
Для большинства советских читателей Вальтер Скотт – прежде всего романист. Разве что
Разбойник
Э. Багрицкого – блестящий вольный перевод одной из песен из поэмы
Рокби
– да та же песня в переводе И. Козлова, звучащая в финале романа
Что делать?
, напомнят нашему современнику о Вальтере Скотте-поэте. Быть может, мелькнет где-то и воспоминание о
Замке Смальгольм
Жуковского – переводе баллады Скотта
Иванов вечер
. Пожалуй, это и все.
Между тем великий романист начал свой творческий путь как поэт и оставался поэтом в течение всей своей многолетней деятельности. В словесную ткань прозы Скотта входят принадлежащие ему великолепные баллады, и песни, и стихотворные эпиграфы. Многие из них, обозначенные как цитаты из старых поэтов, на самом деле сочинены Скоттом – отличным стилизатором и знатоком сокровищ английской и шотландской поэзии. Первая известность Скотта была известность поэта. В течение долгих лет он был поэтом весьма популярным; Н.
Гербель в своей небольшой заметке о поэзии Скотта в книге
Английские поэты в биографиях и образцах
(1875) счел нужным напомнить русскому читателю, что поэма
Дева озера
выдержала в течение одного года шесть изданий и вышла в количестве 20 тысяч экземпляров и что та же поэма в 1836 году вышла огромным для того времени тиражом в 50 тысяч. Когда юный Байрон устроил иронический смотр всей английской поэзии в своей сатире
Английские барды и шотландские обозреватели
(1809), он упомянул о Скотте сначала не без насмешки, а затем – с уважением, призывая его забыть о старине и кровавых битвах далеких прошлых дней для проблематики более острой и современной. Скотта-поэта переводили на другие европейские языки задолго до того, как
Уэверли
положил начало его всемирной славе романиста.
Итак, поэзия Скотта – это и важный начальный период его развития, охватывающий в целом около двадцати лет, если считать, что первые опыты Скотта были опубликованы в начале 1790-х годов, а
Уэверли
, задуманный в 1805 году, был закончен только в 1814 году; это и важная сторона всего творческого развития Скотта в целом. Эстетика романов Скотта тесно связана с эстетикой его поэзии, развивает ее и вбирает в сложный строй своих художественных средств. Вот почему в настоящем собрании сочинений Скотта его поэзии уделено такое внимание. Поэзия Скотта интересна не только для специалистов, занимающихся английской литературой, – они смогли бы познакомиться с нею и в подлиннике, – но и для широкого читателя. Тот, кто любит Багрицкого, Маршака, Всеволода Рождественского, кто ценит старых русских поэтов XIX века, с интересом прочтет переводы поэм и стихов Скотта, представленных в этом издании.
Объем издания не позволил включить все поэмы Скотта (из девяти поэм даны только три). Но все же читатель получает представление о масштабах и разнообразии поэтической деятельности Скотта. Наряду с лучшими поэмами Скотта включены и некоторые его переводы из поэзии других стран Европы (бал- лада
Битва при Земпахе
), его подражания шотландской балладе и образцы его оригинальной балладной поэзии, а также некоторые песни, написанные для того, чтобы они прозвучали внутри большой поэмы или в тексте драмы, и его лирические стихотворения.
Скотт-юноша прошел через кратковременное увлечение античной поэзией.
Однако интерес к Вергилию и Горацию вскоре уступил место устойчивому разностороннему – научному и поэтическому – увлечению поэзией родной английской и шотландской старины, в которой Скотт и наслаждался особенностями художественного восприятия действительности и обогащался народным суждением о событиях отечественной истории.
Есть все основания предполагать, что интерес к национальной поэтической старине у Скотта сложился и под воздействием немецкой поэзии конца XVIII века, под влиянием идей Гердера. В его книге
Голоса народов
Скотт мог найти образцы английской и шотландской поэзии, уже занявшей свое место среди этой сокровищницы песенных богатств народов мира, и – в не меньшей степени – под влиянием деятельности поэтов
Бури и натиска
, Бюргера, молодого Гете и других. Переводы из Бюргера и Гете были первыми поэтическими работами Скотта, увидевшими свет. О воздействии молодой немецкой поэзии на вкусы и интересы эдинбургского поэтического кружка, в котором он участвовал, молодой Скотт писал как о
новой весне литературы
.
Что же так увлекло Скотта в немецкой балладной поэзии? Ведь родные английские и шотландские баллады он, конечно, уже знал к тому времени по ряду изданий, им тщательно изученных. Очевидно, молодого поэта увлекло в опытах Гете и Бюргера то новое качество, которое было внесено в их поэзию под влиянием поэзии народной. Народная поэзия раскрылась перед Скоттом через уроки Гете и Бюргера и как неисчерпаемый клад художественных ценностей и как великая школа, необходимая для подлинно современного поэта, для юного литератора, стоящего на грани столетий, живущего в эпоху, когда потрясенные основы классицизма уже рушились и когда во многих странах начиналось движение за обновление европейской поэзии. Недаром молодой Скотт выше всех других родных поэтов ценил Роберта Бернса. В его поэзии Скотт мог найти поистине органическое соединение фольклорных и индивидуальных поэтических средств.
В 1802-1803 годах тремя выпусками вышла большая книга Скотта
Песни шотландской границы
. К славной плеяде английских и шотландских фольклористов, занимавшихся собиранием и изучением народной поэзии, прибавилось еще одно имя. Книга Скотта, снабженная содержательным введением, рядом интересных заметок и подробным комментарием, а иногда также и записью мелодий, на которые исполнялась та или иная баллада, стала событием не только в европейской литературе, но и в науке начала XIX века.
Border
–
граница
, или – точнее –
пограничье
, – край, лежавший между Англией и Шотландией; во времена Скотта в нем еще жили рассказы и воспоминания о вековых распрях, не затухавших среди его вересков, болот и каменистых пустошей. Именно здесь разразилась кровавая драма семейств Дугласов и Перси, представлявших шотландскую (Дугласы) и английскую (Перси) стороны. Лорд Генри Перси Хотспер (Горячая Шпора) из драмы
Король Генрих IV
Шекспира – сын разбойных и романтичных пограничных краев, и это сказывается в его неукротимой и буйной натуре.
Граница была в известной мере родным для Скотта краем. Здесь жил кое-кто из его родного клана Скоттов, принадлежностью к которому он гордился. Здесь пришлось жить и трудиться в качестве судебного чиновника и ему самому. Объезжая на мохнатой горной лошаденке одинокие поселки и фермы Границы, бывая в ее городках и полуразрушенных старых поместьях, Скотт пристально наблюдал умирающую с каждым днем, но все еще живую старину, порою уходившую в такую седую древность, что определить ее истоки было уже невозможно. Кельты, римляне, саксы, датчане, англичане, шотландцы прошли здесь и оставили после себя не только ржавые наконечники стрел и иззубренные клинки, засосанные торфяными болотами, не только неуклюжие постройки, будто сложенные руками великанов, но и бессмертные образы, воплотившиеся в стихию слова, в название местности, в имя, в песню...
Скотт разыскивал еще живых народных певцов, носивших старинное феодальное название менестрелей, или тех, кто что-нибудь помнил об их искусстве, и бережно записывал все, что еще сохранила народная память – текст, припев, мелодию, присказку, поверье, помогавшее понять смысл песни.
Народные баллады, которые Скотт разделил на
исторические
и
романтические
, составили две первые части издания.
Не менее интересна была и третья часть книги, в которую вошли
имитации
народных баллад, среди них –
Иванов вечер
,
прекрасная баллада Вальтера Скотта, прекрасными стихами переведенная Жуковским
, как писал Белинский. По его мнению, эта баллада
поэтически характеризует мрачную и исполненную злодейств и преступлений жизнь феодальных времен
. {В. Г.
Белинский, Собрание сочинений в трех томах, т. III, Гослитиздат, М. 1948, стр. 250.} Вдумаемся в эти слова Белинского. В них содержится очень точная оценка всей оригинальной балладной поэзии Скотта – она действительно была
поэтической характеристикой
той или иной эпохи английского и шотландского средневековья. Именно характеристикой эпохи, вложенной иногда в рамки баллады, иногда – в пределы целой поэмы.
Работа над собиранием баллад, их изучением и творческим усвоением была только началом того пути, на котором Скотт развил свое искусство характеризовать эпоху – это филигранное и для тою времени, бесспорно, живое мастерство воскрешения прошлого, завоевавшее ему, по словам Пушкина, имя
шотландского чародея
.
Переход от жанра баллады к жанру поэмы был вполне закономерен. Могучему эпическому сознанию поэта стало тесно в рамках краткого повествования. Как человек своего времени, увлеченный новым представлением об истории, выстраданным в долгих мыслях о бурной эпохе, в которую он жил, Скотт выступил как новатор в самом жанре поэмы.
Именно он, по существу, окончательно победил старую классицистическую эпопею, представленную в английской литературе конца XVIII века необозримой продукцией стихотворцев-ремесленников.
Девять поэм Скотта {
Песнь последнего менестреля
, 1805;
Мармион
, 1808;
Дева озера
, 1810;
Видение дона Родерика
, 1811;
Рокби
, 1813;
Свадьба в Трирмене
, 1813;
Властитель островов
, 1814;
Поле Ватерлоо
, 1815;
Гарольд Бесстрашный
, 1817.} – целый эпический мир, богатый не только содержанием и стихотворным мастерством, строфикой, смелой рифмой, новаторской метрикой, обогащенной занятиями народным стихом, но и жанрами.
Так, например, в поэме
Песнь последнего менестреля
воплощен жанр рыцарской сказки, насыщенной веяниями европейской куртуазной поэзии, великим знатоком которой был Скотт. Поэма
Дева озера
– образец поэмы исторической, полной реалий и подлинных фактов. В основе ее действительное событие, конец дома Дугласов, сломленных после долгой борьбы суровой рукою короля Иакова II, главного героя поэмы Скотта.
Этот жанр исторической поэмы, богатой реалистическими картинами и живыми пейзажами, полнее всего воплощен в поэме
Мармион
, которая, как и
Властитель островов
, повествует о борьбе шотландцев против английских завоевателей, и особенно в поэме
Рокби
. От
Рокби
открывается прямой путь к историческому роману Скотта. Несколько вставных песен из этой поэмы помещены в настоящем томе и дают представление о многоголосом, глубоко поэтическом звучании
Рокби
.
Другие жанры представлены
Видением дона Родерика
и
Гарольдом Бесстрашным
.
Видение
– политическая поэма, переносящая в сон вестготского короля Испании Родериха картины будущих событий истории Испании, вплоть до эпопеи народной войны против французов, за которой Скотт следил со всем вниманием британского патриота и врага Наполеона.
Гарольд Бесстрашный
– относительно менее интересная поэма, написанная по мотивам скандинавских саг.
Первые поэмы Скотта предшествовали появлению и триумфу поэм Байрона.
{Подробнее об этом см.: В. Жирмунский, Пушкин и Байрон, Л. 1924.} В истории европейской романтической лироэпической поэмы роль Скотта очень велика и, к сожалению, почти забыта.
Небольшая поэма
Поле Ватерлоо
написана по свежим следам великой битвы, разыгравшейся здесь. Нельзя не сопоставить картину сражения в этой неровной, но во многом новаторской поэме Скотта с двумя другими образами битвы при Ватерлоо, созданными его современниками – с
Одой к Ватерлоо
Роберта Саути и строфами, посвященными Ватерлоо в третьей песни
Странствований Чайлд-Гарольда
, Саути в этой оде превзошел самого себя по части официального британского патриотизма и елейного низкопоклонства перед лидерами Священного союза. Байрон создал потрясающее обобщенное изображение побоища, тем более поражающего своей символикой, что ему предпослана весьма реалистическая картина Брюсселя, разбуженного канонадой у Катр-Бра – предвестьем битвы при Ватерлоо.
Скотт пытался дать исторически осмысленную картину события, которое – на его взгляд, вполне закономерно – оборвало путь человека, имевшего все задатки стать великим, но погубившего себя и свою страну. Особенно важны строфы, посвященные английским солдатам, подлинным героям битвы, стойко умиравшим вплоть до того момента, когда подход армии Блюхера драматически решил исход сражения. Понятие
мы
, звучащее в этой поэме Скотта, обозначает его представление о единстве нации, выраженном в тот день в ее железной воле к победе. Русскому читателю поэмы Скотта не может не броситься в глаза интонация, сближающая некоторые лучшие строфы
Поля Ватерлоо
с
Бородином
Лермонтова. Это ощущение явной близости делает
Поле Ватерлоо
для русского читателя особенно интересным – при очевидном превосходстве
Бородина
, этого великого, народного по своему содержанию произведения.
Шли годы. Появлялись роман за романом Скотта, Вырос Эбботсфорд – прославленная резиденция шотландского чародея. А он не переставал писать стихи, о чем свидетельствуют и песни, появляющиеся в его драмах (драмы Скотта написаны тоже стихами), и стихотворения 1810-х и 1820-х годов, многие из которых представлены в нашем томе.
В 1830 году Скотт переиздал свой сборник
Песни шотландской границы
, снабдив его пространным предисловием под заглавием
Вводные замечания о народной поэзии и о различных сборниках британских (преимущественно шотландских) баллад
(см. т. 20 настоящ. издания). В нем была не только историческая справка об изучении баллады в Англии и особенно в Шотландии: это предисловие дышит глубокой поэтичностью, живой, творческой любовью к тому, о чем пишет старый художник.
Вальтер Скотт остался поэтом до последних лет своей жизни.
ДЕВА ОЗЕРА
Дева озера
– одна из характерных поэм В. Скотта, в которой переплетена историческая быль – повесть о том, как шотландский король Иаков II Стюарт усмирил род Дугласов, – с народными преданиями о Дугласах и о самом короле, будто бы любившем странствовать по Шотландии в одежде простого охотника. В поэме он называется Фиц-Джеймс –
сын Джеймса
, это звучит как распространенная в английском дворянстве после 1066 г. (а позже и в шотландском) англо-французская форма родового имени, в данном случае объясняемая тем, что король Иаков был действительно
сыном Джеймса
: так звали и его отца, короля Иакова I (по-английски – Джеймс).
Стр. 514. ...у саксонских вдов... – Речь идет о распрях между областями равнинной Шотландии со смешанным англо-шотландским населением (с преобладанием английского) и Шотландии горной, куда ушли кельтские (гэльские) кланы, вытесненные пришельцами-англичанами. Саксы – распространенное в кельтских языках и диалектах название для англичан, по племенному имени саксов, составлявших некогда большинство среди германских племен (англы, юты, саксы), завоевавших и заселивших Британию, а затем вторгшихся в Каледонию (Шотландию), Саксонские вдовы – в данном случае женщины равнинной Шотландии с ее смешанным англо-кельтским населением.
Стр. 531. Бэн-ши – сказочные феи кельтских поверий.
Стр. 545. Уриски – в кельтской мифологии существа, напоминающие, по словам Скотта, сатиров (
уриск, или гайлендский сатир
, – писал он в примечаниях к поэме).
Р. Самарин
"* "
Закладка в соц.сетях
