Жанр: Классика
Статьи, очерки, письма
...ану Ивановичу и супруге его прошу от меня
поклониться, а затем извиняюсь, что не сам пишу, потому что совсем
разучился.
Остаюсь
покорным слугою А. Писемский.
1854 г.
Апреля 15-го.
А.Н.МАЙКОВУ
[8 мая 1954 г., Раменье].
Милейший Аполлон Николаич!
Принимаясь за это письмо, я хочу снять с себя справедливый упрек твой
за короткие послания и написать тебе письмо длиннейшее, сперва о том, что к
нему прилагается, - это мой "Драматический очерк"{570}, который я написал по
случаю настоящих событий и который посылаю на твое полное распоряжение. Мне
бы хотелось его, во-первых, поставить на сцену, а во-вторых, напечатать в
"Отечественных Записках", о чем и заяви Краевскому. Поставка на сцену, я
желал бы, чтоб шла прежде печати. Бога ради так и распорядись: твой знакомец
Федоров сейчас может обделать это дело. Противоцензурного, кажется, ничего
уж нет. Актерам я желал бы раздать таким образом: полковник - Самойлов, жена
его - Сосницкая, солдат - Григорьев, Александр - Максимов, Макар Макарыч -
Мартынов, Власий Матвеич - Каратыгин; так по крайней мере я предполагаю,
хотя и знаю петербургских актеров очень мало. Насчет платы тоже желал бы
получить хоть малую толику от дирекции. Островский за пятиактную комедию
получил{570} 500 сер., а мне бы хоть сотни полторы, а у Краевского за право
напечатания попроси 200, впрочем, назначение цены тут и там предоставляю на
твое распоряжение*, - как найдешь удобным, так и распорядись. Помимо этих
житейских расчетов, помимо современного интереса моей пьески, меня беспокоит
и художественная ее сторона: напиши мне, как ты найдешь ее и как другие на
нее взглянут. Я пробовал читать ее здесь, - плачут; и, кажется, если
ветерана-старика актер так выполнит, как я его задумал, так заставит плакать
и в театре. В молодом новобранце пусть актер выразит одну черту - это
молодость и наивность. Стихи Пушкина пусть читает не горячась и не
декламаторски, а только с чувством и толком. На солдатскую песню "Молодка
молодая" я, может быть, буду иметь возможность прислать музыку. Самому мне
ехать ставить очень бы хотелось, и знаю, что очень бы нужно, но по неимению
средств до ноября или декабря не могу приехать в Петербург. Бога ради
похлопочи за меня; ты мне сделаешь истинное благодеяние. Твои опасения
насчет того показали мне, что ты меня действительно полюбил, за что тебе и
спасибо. Я, впрочем, не то чтобы особенно был падок к сему, да и от моих
некрасивых, по внешней стороне, обстоятельств не только не упал духом, а,
напротив, воскрылил, освободившись от подлых служебных влияний вследствие
преподлейшего костромского начальства. Я теперь блаженствую, упиваясь
весной, которая стоит у нас чудная, и только когда подумаешь о том, что
деется на театре войны, так невольно сердце замрет; вряд ли Россия не в
более трудном подвиге, чем была она в двенадцатом году! Тогда двенадесять
язычей ведены были на Россию за шивороток капризною волею одного человека, и
теперь покуда трое, да действуют под влиянием самой искренней ненависти. Что
мы этим бесстыдникам сделали, не понимаю. Более умеренной внешней политики,
какою всегда руководствовался государь, я вообразить себе не могу. Корень,
кажется, лежит в европейских крамольниках 1848 года, которые никак не хотят
простить России ни спокойствия ее в этот период взрыва мелких страстишек, ни
того страха, который они ощущали к северному великану, затевая свое гнусное
и разбойничье дело. Впрочем, они и думать не могут иначе, но что же
венценосцы-то слушаются их? Они дают им таким образом оттачивать орудие на
самих себя. Невольно скажешь: прости им, господи, не ведят бо, что творят.
______________
* Впрочем, менее 80 руб. сер. за лист я не возьму с Краевского - эту
цену мне дали за "Раздел", а за эту надобно 200 получить.
Оду твою я получил{571} - благодарю! Но она так варварски переписана,
что я многого не разобрал; но, впрочем, вот тебе общее впечатление твоих
патриотических стихов: они без сравнения выше всех написанных в настоящее
время на эту тему, они умны, искренни и не фальшивы, и я только могу одно
сказать, что несколько длинноваты и что ты еще не овладел тем из стали
кованным стихом, какой видим у Пушкина, или, прямее сказать: ты вообще,
кажется, ленив в внешней обработке. Мысль у тебя перетягивает форму. Не
гонись за подробностями; мысль, которая не выражается у тебя, лучше брось
ее. И вместе с тем скажу тебе еще: подражай больше Пушкину, а на Державина
смотри как на поэта, у которого только один инстинкт. Но и у Пушкина не
заимствуй целиком фраз ("дух отрицанья, дух сомненья") или: "Востань же
днесь и виждь, как снова". Впрочем, милейший, все это тонкости и усиленные
мои требования вследствие искренней симпатии, которую я питаю к каждому
твоему стихотворению, когда еще не знал тебя лично, и в каком бы оно роде и
духе ни было написано. Убедись, не ради самообольщения, а ради укрепления,
что пальма первенства как поэта в настоящее время за тобой. Как бы ни
кричали рецензенты в пользу Фета и Тютчева{571}, как бы Щербина ни уверял,
что он воспевает только красоту-красоту{571}, у всех у них против тебя кишки
тонки. Фет действительно поэт, но очень уж с ограниченным кружком, и мне
всегда смешно, когда рецензенты объявляют о тонком наслаждении, которое они
испытывают при чтении его стихотворений. Не похожи ли они в этом случае на
котов, у которых чешут за ухом? Щербина велик, когда проходится насчет
клубнички в греческом духе, но и только. Кстати, здесь о критикуслагающей и
фельетонной братии, которая тебя возмущает своею тупой неподатливостию к
современному интересу, иначе и быть не может: эти господа весь век живут
одним только чувством зависти. Они завидовали литераторам, имена которых с
успехом оглашались, а теперь завидуют офицерам, кровию себе добывающим чины
и почести, тогда как они, бедные поденщики, только шляются около храма славы
и нюхают.
Жена уехала в Москву за сестрой Машей{572}, и я теперь один с матерями
и детками, и пишется много, не знаю, хорошо ли только выйдет. К пятой книжке
"Современника" я выслал очерк "Фанфарон", а они мне должны выслать денег, и
если не сделают этого, так подрежут меня решительно. Напомни им к слову и
уведомь меня, что они скажут. С большим нетерпением жду я от тебя письма об
моей отставке, да и об пьесе не замедли уведомить меня. Вместе с этим я тоже
пишу к Краевскому и назначаю цену 200 рублей серебром; пускай не поскупится
на этот раз, после заслужу - деньги ужасно нужны. "Весенний бред"{572} твой
только что сейчас прочитал, и вот какого рода мысли родил он во мне: в самом
ли деле в науках, по их сущности, таится и мертвенность их? Не ученые ли
виноваты в этом? Не знаю, учился ли ты одной науке, которой учился некогда
я, а именно так называемой физической географии, созданной Гумбольтом? Она с
первой до последней страницы кипит жизнию. Стало быть, все зависит от гения
ученого. Таковых есть очень много исторических очерков и есть также очерки
исторические, напр., Погодина, от которых мертвечиной так и пахнет. Не то ли
же точно мы видим и в искусствах? По случаю настоящих событий ты пишешь
стихи, и пишет их Шевырев, который каждым своим стихотворением отражает
чувство патриотизма, но дело только в том, что в ходу бездарных ученых
гораздо больше, чем бездарных писателей, и понятно, почему: на Парнасе можно
удержаться одною только талантливостью, а в науках и на памяти многие
выезжают до смерти и даже после смерти. По мнению некоторых, подобные
бездарные специалисты полезны своими чернорабочими трудами, а я нахожу, что
для многих наук по настоящему их состоянию они вредны. Особенно это
чувствуется в науках естественных, которые с каждым годом дробятся на
частности во вред общему. В письме твоем ты между прочим пишешь, что критики
не нужно, у нас есть публика. Увы, мой милой! Ты в этом случае ошибаешься
жестоко: читающей с верным чутьем публики у нас нет, а если и есть публика,
так только зрительная, театральная, и та потому только существует более
справедливою в своих суждениях, что ей растолковывает писателя игрой своей
актер. Могу тебя уверить, что Гоголь познакомил с самим собою публику своим
"Ревизором", а не "Мертвыми душами". Об Островском стали говорить{573} после
представления: "Не в свои сани не садись". Вот какова публика в общей ее
массе, и потому критика необходима, и она должна бы идти вместе за
писателями с тем, чтобы, указывая на их недостатки для поучения их,
указывала бы также публике и на достоинства их. Вот почему редакторам
следовало бы критику доверять людям, достойным этого важного в настоящее
время назначенья, тогда как из всех их я знаю только одного Эдельсона при
"Москвитянине", а прочих всех бы забрил в коллекторы; например, статья
Анненкова в "Современнике" "По поводу романов и рассказов из простонародной
жизни" очень остроумная, если хочешь, но разве она критическая? Вместо того
чтобы вдуматься в то, что разбирает, он приступил с наперед заданной себе
мыслию, что простонародный быт не может быть возведен в перл создания, по
выражению Гоголя, да и давай гнуть под это все. На его разбор моего
"Питерщика" я бы мог его зарезать, потому что он совершенно не понял того,
что писал я, но так как я дал себе слово не вступать печатно ни в какие
критические словопрения, то и молчу. По поводу "Рыбаков" Григоровича и
потехинских романов{573} то же бы самое можно сказать, но, впрочем, бог с
ним! Пускай попользуются своим успехом, журнальным, конечно, только. Однако
прощай. Ты, конечно, не сердишься, что я пишу не своей рукой, потому что
приятнее читать все возможные на свете руки, чем мои каракули. Супруге твоей
от меня поклонись низенько и передай ей мой восторг, что она не может
сойтись с барынями; такова и должна быть жена автора "Барышни"{573}. Прощай,
мой милейший... Пиши бога ради, и на остатках только не стерплю и скажу, что
мои ребятишки в деревне лихо растут - атлеты, братец, будут; старшего учу
теперь: о чем шумите вы, народные витии?
Твой Писемский.
P.S. Вчитайся в моего ветерана - этот тип мне очень близок к сердцу -
это мой покойной отец, я вложил ему в уста все его мысли, все поговорки, все
песни и стихи, которые любил покойник, да попроси Федорова, чтобы в случае
представления актеры оделись чисто и красиво.
Е.П.ПИСЕМСКОЙ
[25 марта 1856 г., Астрахань].
Бесценный друг мой Кита!
Вчерашнего дня{574}, в одиннадцать часов вечера, возвратился я из
первого своего вояжа морского, получил твое письмо, обрадовался, проспал
потом часов 12-ть, встал и начинаю писать к тебе. Ездил я с адмиралом{574}
на так называемую Бирючью Косу, маленькой островок при втоке Волги в
Каспийское море. Во-первых, здесь, еще холод страшный, так что никто не
запомнит. Чтобы сесть на пароход, мы ехали на катере, пробиваясь и
расталкивая лед, и когда сели, то у парохода недостало силы, чтобы выйти из
льду, употребили завоз. Наконец тронулись; сначала все шло очень хорошо, я
стал на палубе, хоть и был холодный ветер, хоть решительно на берегах и не
было ничего привлекательного: либо пустырь, либо камыш, изредка попадется в
глаза рыбная ватага (вроде нашей деревни) да калмыцкая кибитка - словом, на
всем этом пространстве меня более всего заинтересовали бакланы, черная
птица, вроде нашей утки, которые по рассказам находятся в услужении у
пеликанов; мы видели с тобой их в зверинце. Пеликан сам не может ловить
рыбу, и это для него делает баклан, подгоняя ему рыбу, иногда даже кладя ему
ее в рот, засовывая ему при этом в пасть свою собственную голову. Чем
вознаграждают их за эти услуги пеликаны - неизвестно! Кажется, ничем! Очень
верное изображение человеческого общества. Пока я рассуждал так о бакланах,
пароход встал, потому что дальше не мог идти - мелко! До Бирючьей Косы
оставалось еще верст 15-ть. Пересели в катер. Я сделал гримасу, впрочем,
ничего - катер был довольно большой, и гребли 14 человек севастопольских
матросов-молодцов, и все с георгиевскими крестами; проехали еще 5 верст;
зашли в деревню, расспросили, говорят, нельзя доехать и на катере, а надобно
на маленьких лодочках. Можешь судить, как мне это было приятно, но делать
нечего - сели. Гребли у нас два молоденькие калмычонка; между тем солнце
садилось, волны становились шире и шире, течение быстрей и быстрей, ветер
разыгрывался, продувая нас до костей. Наконец сделалось совершенно темно, я
чувствовал только, что меня поднимало и опускало: валы, как какой зверь,
поднимались, встряхивали, как гривой, белой пеною и обливали нас. И я... вот
по пословице: "Нужда научит калачи есть"... я - ничего! Наконец приехали, но
чтоб вступить на берег, к нам вышли матросы и переносили нас на руках,
проламывая лед и идя по колено в воде. На другой день предполагали
возвратиться из Бирючьей Косы, но, проснувшись, - увы! - увидели весь
фарватер в льду. Оставленной нами катер, говорят, кругом замерз и не может
двинуться ни взад, ни вперед. Все приуныли: подобная история могла
продолжиться около недели. Но нужной путь бог правит. Передневали, ветер
подул с моря, катер подошел к Косе, и мы отправились, и тут оказалось, что
доехать до парохода было нелегко: беспрестанно попадался в две - три версты
лед, который мы прорубали, проламывали и могли только двигаться, раскачивая
общими силами катер, и через пять часов были, однако, на пароходе. Можешь
судить, как были все довольны, точно приехали в родной дом, к отцу-матери.
Вот тебе мое первое морское путешествие. На той неделе я, вероятно,
поеду в море настоящее, в Баку. Во всяком случае ты не беспокойся: все это
только беспокойно, но совершенно безопасно, потому что делается людьми
опытными и моряками хорошими. Детей целую и благословляю, Надежде
Аполлоновне{575} и Маше поклонись. Обнимаю тебя.
Твой Писемский.
25 марта
Адрес мой: в Астрахань на мое имя.
Сбереги это мое письмо! Адресую по твоему письму в Галич.
А.Н.ОСТРОВСКОМУ
[15 февраля 1857 г., С.-Петербург].
Любезный друг,
Александр Николаевич!
Посылаю два экз. моей "Старой Барыни", из которых один тебе, а другой
передай от меня Садовскому. Твои сценки в "Современнике" я прочитал{576} и
прочитал с удовольствием, и когда я читал их другим, - все хохотали; но
мнение большинства литературного таково, что в них ты повторяешься; хотя в
то же время все очень хорошо убеждены, что виноват в этом случае не ты, а
среда, и душевное желание всех людей, тебя любящих и понимающих, чтоб ты
переходил в другие сферы: на одной среде ни один из больших европейских и
русских писателей не останавливался, потому что это сверх творческих
средств. Если мы и не мастера первого разряда, то все-таки в нас есть
настолько душевных сил, чтобы переходить из одной среды в другую. Если же ты
этого не можешь сделать, то знакомься больше и больше с купеческим бытом
более высшим; или, наконец, отчего ты не займешься мужиком, которого ты, я
знаю, - знаешь? Говорят, твоя новая комедия{576} из чинов быта. Я радуюсь
заранее. Знаю, что у тебя сюжет созрел, но выполнил ли ты, как большой
маэстро по драматической части, со всей подробностью и объективностью
характер? Читал ли ты критич. разборы Дружинина{576}, где он говорит, что
ты, Толстой и я - представители направления, независимого от критик. В какой
мере это справедливо, я не могу судить, но уже и то хорошо, что нас
определили независимыми от критик. Григорович, приехавший в Петербург,
первым долгом обнародовал везде, что А.А.Григорьев пропал без вести и что
его ищут чрез полицию. Не знавши этого, я встретился с Григоровичем в
магазине Печаткина{576} и, по известной тебе моей к нему симпатии, обругал
его за весь его литературный блуд, и он теперь скрылся у И.А.Гончарова и
ругает меня как свинью, которая не умеет себя держать в обществе, а при
встрече со мной - побаивается меня. Если ты можешь приехать в Петербург, -
приезжай; мы с тобой, может быть, что-нибудь и сделаем тут, тем более, что
на плечах "Современник". Боткин здесь пакостит, насколько он может
пакостить. Все это до такой степени возмутило меня - чего при нашем
бесценном Иване Сергеевиче не бывало, - возмутило так, что я, кроме ругани,
ничего этим господам не говорю.
Затем прощай и не повторяйся так, как ты повторился в твоем последнем
произведении.
Подписал Алексей Писемский.
Литературный секретарь И.Горбунов.
А.Н.ОСТРОВСКОМУ
[30 марта 1857 г., С.-Петербург].
Любезный друг,
Александр Николаевич!
...Старший ребенок мой, Павел, болен: у него холодная опухоль локтя на
правой руке, болезнь, которая часто кончается отнятием руки. Бедная жена моя
убита всем этим, но еще бодрится, тогда как я падаю духом окончательно! Обе
комедии здесь твои пользуются полным успехом{577}. Личное мое мнение об них
вот тебе самое откровенное: в "Сне в праздничный день" лицо Бальзаминова
недотанцовано в представлении автора. В первой сцене - прижиганье уха
совершенно водевильный прием, а прочие лица все превосходны, особенно две
девки; я так и чувствую от них здоровый женский запах. Во второй комедии
самая картина исполнена и жизни, и бойких типов, и, наконец, нравственной
глубины, но все это вставлено в рамку, т.е. в 1-е и 5-е действия, совершенно
мозговую, сделанную, а не созданную, и потому именно, что в них играют роли
пара Вишневских - оба эти лица по грамматичности их изложения совершенные
гробы, но это бы еще ничего: не создашь всех лиц, другие можно и
попридумать, - но дело в том, что они очень много говорят, их надобно
сократить: пусть они только самой необходимой стороной касаются комедии. С
концом пьесы я тоже не согласен: Жданов не должен был бы выйти победителем,
а должен был бы пасть. Смысл комедии был бы, по-моему, многозначительнее и
глубже; я нарочно пишу тебе самые отрицательные стороны твоих пьес, чтобы ты
принял это в расчет при вторичном их издании или при постановке на сцену:
личных курителей и печатных ругателей найдется много у тебя и без меня.
Денежная необходимость заставила меня вспомнить мой первый роман "Виновата
ли она?"{577}. Я прочитал его совершенно, как чужое произведение, и он мне
понравился: мне уж теперь с таким запалом не написать; много, конечно, в нем
совершенно драло мои уши, как, например, вся похабщина, которую я где совсем
вырвал, где смягчил; не веря, впрочем, себе, стал читать редакторству и
критикам - все хвалят и "Биб. для чтения", если только Фрейганг пропустит,
дает мне за него 3000 руб. сереб. - сумма, которая меня обеспечит более чем
на год и даст мне хоть некоторое время не думать о проклятых деньгах. Теперь
о твоих делах. Уваров, говорят, назначил{578} 3000 руб. сереб. пожизненной
пенсии тому, кто напишет лучшую комедию или драму: пиши-ка, брат! А я,
впрочем, распространяю мысль, что нельзя ли тебе отдать премии без писания,
так как по этой части тобой много написано и без того, а то, чего доброго,
нажарит Потехин драму или Сологуб комедию, да и возьмут. Прощай, поклонись
всему, кому знаешь.
Твой Писемский.
1857 года.
Марта 30-го
А.Н.ОСТРОВСКОМУ
[8 ноября 1857 г., С.-Петербург].
Любезный друг,
Александр Николаевич!
Во-первых, спасибо за радушный прием; теперь о пьесе твоей "Доходное
место". По приезде моем в Петербург я узнал, что я тоже назначен членом
Комитета{578}, и, разумеется, воспользовался сим. Поехал к председателю,
который теперь Никитенко, и настоял на том, чтобы в следующую субботу
открылось заседание, и пьеса твоя, как читанная всеми, сейчас же будет
пропущена. Поклонись от меня всем, и всех от глубины души моей целую я
заочно и благодарю за ласковой и радушной прием. Алмазову, вероятно, я
сегодня же буду писать. Прощай, Агафье Ивановне делаю ручкой.
Твой Писемский.
Пятница.
8 ноября.
П.А.ПЛЕТНЕВУ
[10 октября 1860 г., С.-Петербург].
Милостивый государь,
Петр Александрович!
Позвольте мне представить Вам экземплярчик моей драмы "Горькая
судьбина" и еще раз поблагодарить Вас за ваше лестное для меня внимание к
ней. Память об этом я сохраню навсегда, как о величайшей чести, которую
когда-либо я надеялся заслужить моими слабыми трудами.
Вы были другом и советником Пушкина и Гоголя и поверьте, что ваше
ободрение для нас (юнейших и далеко ниже стоящих перед этими великими
маэстро) дороже самого громкого успеха в публике, часто создающей себе, бог
знает за что и почему, кумирчики.
Засим, прося принять уверение в совершенном моем почтении, имею честь
пребыть
покорнейшим слугой.
А.Писемский.
10 октября
1860 г.
А.А.КРАЕВСКОМУ{579}
[Лето 1861 г.].
Милостивый государь,
Андрей Александрович!
Прошу Вас сообщить гг. Литераторам мое мнение касательно перемены
цензуры: в настоящем своем виде она существовать не может, так как только
понижает Литературу: все, что составляет серьезную мысль, она запрещает,
все, что мелко, пошло, под ее благодетельным влиянием расцветает роскошными
букетами; но, с другой стороны, и касательно цензуры карательной мы должны
поступить осторожно и, как я полагаю, прежде чем изъявлять на нее свое
желание, мы должны бы спросить о тех законах, по которым нас будут карать, и
о составе того судилища, где нас будут судить, и во всяком случае мы в этом
деле лица угнетенные и должны заявлять только свои права и желания, не
соображаясь с требованием правительства, которых мы не знаем и которые оно,
вероятно, само не пропустит. Мы же, как мне кажется, должны просить: 1)
права переводить все сочинения, вышедшие на иностранных языках, так как они
и без того не скрываются от русской публики, почти подряд знающей
иностранные языки и преспокойно покупающей эти книги у книгопродавцев и при
поездках за границу; но переведенные, они если и больше огласятся, то,
вероятно, в критических статьях вызовут и реакцию против себя; 2) права
рассуждать об всевозможных формах правительств, что почти и делается теперь,
но только в недомолвках, которые только раздражают читателей, заставляя его
предполагать бог знает какую премудрость между строками; 3) права излагать в
совершенной полноте все философские системы, будь автор Деист, Идеалист,
Материалист. В этом случае правительству опять следует поставить на вид то,
что мысль может уничтожаться только мыслью, а не квартальными и цензорами;
4) допустить сатиру в самых широких размерах. Касательно ограничения пускай
не допущено будет никакой нахальной личности ни в отношении
правительственных лиц; ни в отношении частных. Из всего этого, разумеется, у
нас половину отрежут, но все-таки мы ничего иного желать не можем и не
должны. Предположить соединение предостерегательной цензуры и карательной
нелепо - это значит прямо идти на то, чтобы вас били с двух боков; пусть оно
лучше остается, как теперь идет: цензора еще обмануть можно, а сам-то себя
не обманешь! Но опять повторяю, что покуда не будем знать положительно тех
законов, по которым нас будут казнить, то мы и в пользу карательной цензуры
не должны говорить ни слова, ни звука!
Чтобы оформить все это в официальном тоне, то я полагаю, что и записку
к министру следует начать так: "Что, ваше высокопревосходительство, прежде
всего мы желали бы знать: 1) Чего правительство требует от цензуры: того ли,
чтоб она была ослаблена, или того ли, чтоб усилена? 2) Какие установлены
будут законы цензурные, так как из ныне существующих ничего нельзя понять, и
дозволено ли нам самим будет проектировать эти законы? 3) Какого рода
судилище будет устроено над виновными, чему их именно будут подвергать и
кого именно: авторов или издателей?" - А до тех пор, пока нам не будет этого
сказано, мы ничего сказать не можем.
Вот все, что я пока считал нужным сказать с своей стороны.
Жму вашу руку.
А.Писемский.
А.Л.ПОТАПОВУ
[Августа 1863 г., Москва].
Будучи твердо уверен в вашей высокой справедливости и просвещенном
понимании того, что каждый из нас, русских писа
...Закладка в соц.сетях
