Жанр: Классика
Статьи, очерки, письма
...ь ногами - Мавра Исаевна прижала одну руку в бок и начала тоже
по-польски довольно сильно выкидывать ноги. Камер-юнкер перевернулся вверх
ногами - Мавра Исаевна сделала движение рукой и пошла от него в сторону.
Камер-юнкер, наконец, пропел петухом - Мавра Исаевна представила, что как
будто бы закудахтала курочкой. "Русскую!" - грянул камер-юнкер и в мундире
(тогда на балы ездили в мундирах, чулках и башмаках) пошел вприсядку - Мавра
Исаевна сейчас, как следует в русской пляске, стала поводить плечами и
бровями...
Все зрители были в восторге и хохотали до упаду.
Старик Лампе, впрочем, на другой же день положил предел этой
начинавшейся страсти и отправил сына обратно в Петербург.
- Воли родителей не было на то, и мы повиновались... - объясняла Мавра
Исаевна, с покорностию в голосе, всю жизнь свою этот случай.
Главным отличительным свойством Мавры Исаевны было то, что бы она ни
делала, она полагала, что делает это лучше всех: грибы ли отварит - лучше
всех, по делам ли станет хлопотать - тоже лучше всех. Ставила она со своего
имения рекрута: Мишку поставила - затылок! Петьку - затылок.
- Наконец, - говорит она, - я сама иду в присутствие. Брейте, говорю,
меня самое; мне больше ставить некого!..
- Как в присутствие? Ведь там стоят голые мужики? - воскликнули ее
слушатели.
- А характер нам, женщинам, на что дан? - отвечала Мавра Исаевна.
Проживая лет около тридцати в деревне, она постоянно держала у себя
воспитанниц, единственною обязанностью которых было выслушивать рассказы ее
о самой себе; но эти неблагодарные твари, как обыкновенно называла их Мавра
Исаевна, когда прогоняла от себя, обнаруживали в этом случае довольно
однообразное свойство: вначале они как будто бы и принимали все ее слова с
должным вниманием, но потом на лицах их заметно стала обнаруживаться скука,
и они начинали или грубить, или дурить... Пробовала было Мавра Исаевна по
этому предмету входить в сношения с начальницами разных монастырей, приютов,
ездила к ним, ласкалась, делала им подарки, чтобы они уделили ей хоть
какой-нибудь отросток из своего богатого питомника, но и тут счастья не
было: первый же взятый ею отпрыск вдруг обеременел, так что Мавра Исаевна,
спасая уж собственную честь, поспешила ее поскорее отправить обратно в
заведение. Последней приживалкой Мавры Исаевны была из дворян девица
Фелисата Ивановна, девушка богомольная и вначале обнаруживавшая к своей
благодетельнице такое почтение, что мыть ее в бане никому не позволяла,
кроме себя, и при этом еще объясняла, что у Мавры Исаевны такое тело, что
как ткнешь в него пальцем, так он и уйдет весь туда.
Раз мы обедали: тетушка, с своей обычно-гордой позой, я, всегда ее
немного притрухивавший, и Фелисата Ивановна. Последняя была что-то грустна и
молчалива. Мавра Исаевна, напротив, находилась в каком-то умиленном
настроении.
- Когда я была в Петербурге, - начала она даже несколько заискивающим
голосом, - познакомилась я с генеральшей Костиной. Муж ее, сенатор, вдруг
заинтересовался мной... просто этим скотским чувством, как все вы, гадкие
мужчины. "Генерал, - говорю я ему, - ни ваше звание, ни мое звание, ни ваши
лета, ни мои лета не позволяют нам упасть в эту пропасть".
- Что ж, эти Костины были богатые люди, хорошо жили? - поспешил я
спросить, чтоб как-нибудь не дать Мавре Исаевне разговориться на любимейшую
ее тему: оставаясь равнодушною к мужчинам, она любила рассказывать о победах
над ними!
- Она была племянница светлейшего, только, не больше... - отвечала она
мне внушительно, - каждую неделю бал со двором. Я говорю: "Я не могу у вас
бывать, вы знаете мой туалет и мои платья - раз, два и обчелся". - "Да вы
сделайте, - говорит мне Костина, - форменное платье, всякая дворянка имеет
на это право!"
- Какое же это форменное? - спросил я.
Мавра Исаевна прищурила глаза.
- Очень простенькое! - начала она. - Не знаю, как нынче, может быть,
уже переменилось, а тогда - черное гласе, на правом плече шифр дворянский,
на рукавах буфы, спереди, наотмашь, лопасти, а сзади - шлейф. Генеральша
Костина тоже в гласе, на левой стороне звезда, на правой - шифр уже
придворный... Три у них дочери были... очень милые девушки... танцуют...
Тогда только еще эта ваша дурацкая французская кадриль начала входить в
моду. Смотрю... что это такое? Растопырят платья и ходят, как павы. Ни
вкусу, ни манер - просто гадко видеть... чувствую, что внутри во мне все так
и кипит, а старый этот повеса, Костин, еще с любезностями вздумал
адресоваться... глазками делает... "Подите, говорю, прочь; видеть вас не
могу!" На другой день, только что еще проснулась и чувствую себя очень
нехорошо, приезжает ко мне Костина. Тут уж я не вытерпела. "Марья Ивановна,
- говорю я ей, - на что это нынешние девицы похожи? Где у них манеры, где у
них обращение, где эти умные разговоры?.." - "Душенька, душенька, говорит,
возьмите всех детей моих на воспитание..." Скороспелка этакая была, все бы
ей сейчас сделать, не обдумавши... "Марья Ивановна, говорю, правила моей
нравственности вот в чем состоят", - и этак, знаете, серьезно поговорила.
Ну, разумеется, не понравилось. "Посудите, говорит, я мать". - "Очень,
говорю, сужу и знаю; я сама мать и имею тоже дочь".
- Как дочь? - воскликнули мы оба в один голос с Фелисатой Ивановной.
- Да, дочь! - отвечала Мавра Исаевна, слегка вспыхнув (она, кажется, и
сама была не совсем довольна, что так далеко хватила).
- Кто ж отец вашей дочери? - спросил я.
- Мужчина!
Фелисата Ивановна на этих словах не выдержала и фыркнула на всю
комнату. Мавра Исаевна направила на нее свой медленный взор.
- Чему ты смеешься? - спросила она ее каким-то гробовым голосом.
Фелисата Ивановна молчала.
- Чему ты смеешься? - повторила Мавра Исаевна тем же тоном.
- Да как же, матушка, какая у вас дочь? - отвечала Фелисата Ивановна.
- А такая же, костяная, а не лышная, - говорит Мавра Исаевна
по-прежнему тихо; но видно было, что в ее громадной груди бушевало целое
море злобы, - я детей своих не раскидала по мужикам, как сделала это ты.
Фелисата Ивановна сконфузилась; намек был слишком ядовит: она
действительно в жизнь свою одного маленького ребеночка подкинула соседнему
мужичку.
- Не было у меня, сударыня, никаких детей, - возразила она, - и у вас
их не было; вы барышня, вам стыдно на себя это наговаривать.
- А вот же и было; на, вот тебе! - сказала Мавра Исаевна и показала
Фелисате Ивановне кукиш.
- Где ж теперь ваша дочь? - спросил я, желая испытать, до какой степени
может дойти фантазия Мавры Исаевны.
- Не беспокойтесь; она умерла и не лишит вас наследства!.. - отвечала
она мне с заметной ядовитостию. - О мой миленький, кроткий ангел! -
продолжала старушка, вскинув глаза к небу. - Точно теперь на него гляжу, как
лежала ты в своем атласном гробике, вся усыпанная цветами, а я, безумная,
стояла около тебя и не плакала...
Что тут было говорить? Мы с Фелисатой Ивановной потупились и молчали.
Мавра Исаевна несколько раз моргала носом, поднимала глаза к небу и
тяжело вздыхала, как бы желая показать, что удерживает накопившиеся в груди
слезы.
После обеда я ушел к себе наверх, но часов в шесть, когда уже
смерклось, услыхал робкие шаги.
- Кто это? - окликнул я.
- Это я, батюшка! - отозвалась Фелисата Ивановна. - Подите-ка
посмотрите, что тетенька делает.
- Что такое?
- Извольте посмотреть! - и затем, сказав, чтобы я шел на цыпочках,
подвела меня к двери в гостиную и приложила мой глаз к небольшой щели.
Тетушка сидела на диване перед столом, на котором светло горели две
калетовские свечи. Она говорила сама с собой. "Да, это конечно!" - бормотала
она, делая движение рукой, как бы играя султаном на шляпе. Потом говорила
гораздо уж более нежным голосом. "Но это невозможно, невозможно!" -
повторяла она неоднократно. Затем щурила глаза, поднимала плечи, вряд ли не
воображая, что на них были эполеты. (Она, должно быть, в этом случае,
представляла какого-нибудь военного.) "Ваша воля, ваша воля!" - говорила
она.
- Батюшка, что это такое? Ведь это часто с ними бывает! - вопияла
Фелисата Ивановна.
- Ничего, - успокоивал я ее, - пойдемте; пусть она себе пофантазирует.
- Да я, батюшка, очень боюсь, - говорила она и в самом деле дрожала
всем телом.
На другой день поутру в доме опять поднялся гвалт, и ко мне в комнату
вбежала уж горничная.
- Пожалуйте к тетушке: несчастье у нас...
- Какое?
- Фелисата Ивановна потихоньку уехала-с к родителям своим-с.
Я пошел. Мавра Исаевна всею своею великолепной фигурой лежала еще на
постели; лицо у ней было багровое, глаза горели гневом, голая ступня
огромной, но красивой ноги выставлялась из-под одеяла.
- Фелисатка-то, мерзавка, слышал - убежала! - встретила она меня.
Я придал лицу своему выражение участия.
- Ведь седьмая от меня так бегает! Отчего это?
- Что ж вам, тетушка, так очень уж гоняться за этими госпожами! Будет
еще таких много.
- Разумеется! - проговорила Мавра Исаевна уже прежним своим гордым
тоном.
- Вам гораздо лучше, - продолжал я, - взять в комнату вашу прежнюю
ключницу, Глафиру... (Та была глуха на оба уха, и при ней говори, что
хочешь, - не покажет никакого ощущения.) Женщина она не глупая, честная.
- Честная! - повторила Мавра Исаевна.
- Потом к вам будет ездить Авдотья Никаноровна.
- Будет! - согласилась Мавра Исаевна.
Авдотья Никаноровна хоть и не была глуха на оба уха, но зато такая была
дура, что ничего не понимала.
- Наконец, Эпаминонд Захарыч будет постоянный ваш гость.
- Да, Эпаминондка! Пьяница только он ужасный!
- Нельзя же, тетушка, чтобы человек был совершенно без недостатков.
Эпаминонд Захарыч, бедный сосед, в самом деле был такой пьяница, что
никогда никакими посторонними предметами и не развлекался, а только и
помышлял о том, как бы и где бы ему водки выпить.
- Все они будут бывать у вас, развлекать вас! - говорил я, помышляя уже
о собственном спасении. Эта густая и непреоборимая атмосфера хоть и детской,
но все-таки лжи, которою я дышал в продолжение нескольких дней, начинала
меня душить невыносимо.
- А теперь позвольте с вами проститься! - прибавил я нерешительным
голосом.
- Прощай, бог с тобой! - отвечала Мавра Исаевна.
Ей в эту минуту было не до меня, ей нужна была Фелисатка, которую она
растерзать на части готова была своими руками. Дома я нашел плачевное и
извиняющееся письмо от Фелисаты Ивановны:
"Ваше высокородие, Алексей Филатыч (писала она), хоша теперича, может,
вы и ваша тетенька на меня, рабу вашу, гневаться изволите, но мне, батюшка
Алексей Филатыч, было не жить при них - я сама девушка нездоровая и очень
этого боюсь... Прошлый год, Алексей Филатыч, когда господь бог сподобил нас
быть у Феодосия тотемского чудотворца и когда тетенька ваша стала
прикладываться к раке святого угодника, так они плакали и до того их
корчило, что двое монахов едва имели силы держать их... Значит, он,
окаянный, в них сидел, и трудно ему там было, а оне еще святой себя
называют. "Праведница, говорит, я". Это все его наущение; на этакой грех он
их наводит, и я так теперь понимаю, что быть при них не то что нам,
грешницам великим, а какому разве священнику безместному, чтобы он мог
отчитать их, когда враг ихний заберет их во всю свою поганую силу".
Фелисата Ивановна считала бедную старушку за одержимую бесом, тогда как
все дело было в том, что могучая фантазия Мавры Исаевны и в сотой доле своей
не удовлетворялась скудною действительностью.
Стр. 348. Пур-ле-мерит - за заслуги (франц.).
Стр. 352. Женерозного - благородного (франц.).
Стр. 368. Вигель Филипп Филиппович (1786-1856) - чиновник, автор
известных "Воспоминаний", в которых подробно описывался быт дворянского
общества первой четверти XIX века.
Стр. 370. Малек-Адель - герой одного из романов французской
писательницы Мари Коттен (1770-1807).
Стр. 374. Супе фруа - холодный ужин (франц.).
Стр. 381. Леотар Жюль - французский акробат, гастролировавший в
Петербурге в 1861 году.
Стр. 385. Давалагири - одна из высочайших горных вершин на Гималаях.
М.П.Еремин
Алексей Феофилактович Писемский
Уже отцветшие цветки*
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 7
Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
______________
* Это ряд рассказов из жизни и типов 40-50-х годов. (Прим. автора.). I. КАПИТАН РУХНЕВ
I
КАПИТАН РУХНЕВ
Это было лет двадцать пять назад. Я служил чиновником особых поручений
при м-м военном губернаторе. Однажды я получил от него повестку немедленно
явиться к нему. Я поехал и застал губернатора в сильно раздраженном
состоянии.
- Поезжайте сейчас в острог, - начал он сердитым голосом, - там
содержится отставной капитан Рухнев, скажите ему от моего имени, что если он
еще раз позволит себе шутки в сношениях с начальствующими лицами, так я
посажу его в одиночное заключение!
И с этими словами губернатор подал мне данное капитаном Рухневым
местному полицеймейстеру объяснение, которое было такого рода: "На
предъявленное мне вашим высокородием взыскание имею честь объяснить, что
оное взыскание я признаю вполне законным; но удовлетворить его затрудняюсь,
потому что, как известно это и вашему высокородию, имею единственное только
благоприобретенное состояние - 4-й номер в м-м тюремном замке, который, если
ваше высокородие найдете это законным, предоставляю продать с аукциона для
уплаты моего долга или предоставить оный и без торгов во владение
г.кредитора, каковый номер он может занять, когда только пожелает!"
- Пугните его хорошенько и напомните ему, что я острот в службе не
люблю! - заключил губернатор.
Я поехал. Мне давно хотелось посмотреть на Рухнева и побеседовать с
ним. По слухам, он был человек умный, большой говорун и ни перед законом, ни
перед своей совестью страха не ведавший. Караульный унтер-офицер провел меня
к нему в номер. При входе моем Рухнев, окинув меня с некоторым удивлением
глазами, вежливо поклонился мне. Я сказал ему свое звание и фамилию. На
губах Рухнева пробежало что-то вроде усмешки. Я объяснил ему, в чем состояло
мое поручение. Тут Рухнев явно уже усмехнулся и, пригласив меня сесть, сам
тоже опустился на свое кресло. Видимо, что он пообжился и пообзавелся в
своем номере: у него был письменный стол, на котором стояли чернильница,
счеты, лежала засаленная колода карт, а около постели лежала огромная
датская собака. Рухнев, заметив, что я осматриваю его номер, поспешил
сказать:
- Я надеюсь, что вы нашему свирепому начальнику губернии не опишете
подробно моего помещения: для заключенного в этом только и отрада!
- Нет, не опишу, - отвечал я.
Рухнев взял меня за руку и крепко пожал ее. По-видимому, ему было лет
около сорока. Одежда на нем была не арестантская и состояла из нанкового
казакина, на котором висел даже какой-то крестик, и из широких черных, с
красным кантом, шаровар. Он был полноват, небольшого роста, с выдвинутыми,
как у рака, вперед глазами, которые он закрывал очками; волосы и усы имел
подстриженными и вообще в лице своем являл более дерзкое, чем умное
выражение.
- Вы изволите говорить, что начальник губернии велел мне напомнить, что
он не любит в службе шуток, - заговорил он. - Помню-с это, очень хорошо
помню, потому что он выгнал даже меня из службы за мою шутливость.
- За одну только шутливость? - спросил я.
- Да-с!.. - подтвердил Рухнев и, заметив во мне любопытство, он
продолжал: - Дело происходило таким манером: я служил исправником, и не по
выборам, а по личному назначению самого начальника губернии; сверх того, за
мою распорядительность мне, опять-таки лично им же, поручено было смотреть
за благочинием и благоустройством присутственных мест. Смотрю я за всем
этим: только раз зимой в сени присутственных мест затесалась ворона и,
вероятно, перепугавшись и удивившись, где она очутилась, начала метаться по
окнам и перебила все стекла. Что тут прикажете делать?.. Медлить нельзя
было, снежищу наваливало каждое утро в сени по колено!.. Я велел стекла
вставить и доношу губернскому правлению, которое тогда заведывало
строительною частию, что, к великому прискорбию, в здание присутственных
мест влетела ворона и, по глупому своему птичьему разуму, перебила все
стекла, каковые мною уже заменены новыми и вместе с тем просил распоряжения
о возврате мне израсходованной мною на сей предмет суммы. Губернское
правление, получив этот рапорт, вошло в такого рода рассуждение, что так как
влетение и разбитие стекол вороною показывает явную небрежность со стороны
лиц, смотрению которых непосредственно подлежат присутственные места, то
израсходованную сумму возложить на виновных, то есть, значит, прямо на мой
счет... Мне показалось это несправедливым. В ответ на такое распоряжение я
пишу, что, по строгим соображениям настоящего дела, виновною в разбитии
стекол оказывается одна только ворона; но что для взыскания с нее мне
неизвестно ни места жительства вороны, а равно имущества и капиталов, ей
принадлежащих, - в ведомстве моем не состоит, а потому покорнейше прошу о
разыскании того и другого учинить должную публикацию; приметы же вороны
обыкновенные: мала, черна, глупа!..
Я невольно захохотал.
- Вы вот смеетесь, и я думал, что посмеются только; ан вышло не то-с! -
слегка воскликнул Рухнев. - Начальнику губернии подшепнул ли кто, или самому
ему помстилось, что будто я под последними словами моего рапорта разумел его
супругу, которая действительно была черна, глупа и мала; и он мне, рабу
божию, предложил через одно лицо подать в отставку, угрожая в противном
случае уволить меня по третьему пункту без прошения, - хорошо?
- Хорошо, - согласился и я, но вслед за тем прибавил: - Неужели же это
одно только и было причиной вашей отставки?
- Конечно, не одно!.. - воскликнул откровенно Рухнев. - Я как теперь
понимаю, главная моя ошибка была, что я с духовенством и дворянством не умел
ладить. Должность исправника прежде всего дипломатическая: с мужика он хоть
шкуру дери - это ничего, - похвалят еще; но попа и дворянина за дело даже не
трогай, а по головке его гладь. И, как вот наблюдал я над этим нашим
сельским духовенством, так который поп еще пьет, из таких бывают честные и
добрые; но которые совершенно трезвые - спаси бог от них всякого; всем они
завидуют, против всех злобствуют, и если уж кому крупица от них перепала, -
они тебе во всю жизнь этого не забудут. Какой случай у меня был с двумя
попами: один из них, с виду этакой степенный, осанистый, всякое дело начинал
с крестом да с молитвою, а сам между тем лошадьми торговал, как цыган
какой-нибудь: расплодит, знаете, жеребят и начинает их кормить собранным с
приходу печеным хлебом, и лошади выходили у него хорошие, так что в околотке
их называли особым именем: поповские выкормки!.. Мне тоже тогда... только
что я еще определился в исправники... - коренная понадобилась. Присмотрел я
у этого попа одного меринка. "Продайте, говорю, святой отец!" - "Купите!" -
говорит. - "А что цена?" - "Четыреста рублей!" Меня как варом обдало.
"Святой отец, говорю, я исправник! С меня можно и подешевле взять... Если вы
пастырь духовный и блюдете вашу паству от греха, так я, говорю, храню вас от
конокрадов". - "Не меня, говорит, одного вы храните, а весь уезд... что ж
мне за всех откупаться!.." - и ни копейки не спустил. Как хотите, это
обидно... Я не даром у него просил выкормка: возьми с меня цену, но только
человеческую, а не поповскую... Думаю про себя: "Ну смотрите, святой отец,
не попадитесь мне сами... Тогда и я запрошу с вас мзду не малую", - и точно
что очень скоро вышел случай к тому: еду я раз мимо села этого священника в
день преображенья... идет служба... я в церковь и, по обыкновению, прямо
направился в алтарь, где и встал в уголок... В успенки, как вы знаете, наши
деревенские бабы целыми селеньями причащают своих детей маленьких: мрет тех
очень много в эту пору. Ягод они, конечно, наедаются и животишки себе
расстраивают... Только-с, когда святой иерей наш - и скуфьеносец он был,
заметьте, - вышел со святыми дарами и стал совершать причащение, слышу, что
такое это?.. Рев, визг и плач раздался по церкви неописанный!.. Я испугался
даже; выглянул из-за северных врат, смотрю: другого уж мальчика лет трех
подносят к причащению, веселенький этакой, улыбается, а как причастили -
заплачет, заорет, а который поменьше, так матери, видно, и унять никак не
могут, корчится и кричит младенец почти до черноты... А тут как нарочно,
когда я обернулся опять в алтарь, смотрю: около самого меня на окне стоит
бутылка с красным вином, употребляемым для причастия, и не закупоренная
даже... Я, по невольному любопытству, хлебнул из нее и чуть сам не заревел,
как младенцы те. Вместо кагора, как предписано еще регламентом Петра
Великого, оказался чихирь последнего кабацкого свойства, так что ни один
пьяный приказный за деньги пить не станет. Хотел было тут же начать дело,
но, думаю, в храме божием, во время священнодействия, заводить уголовщину -
грех! Промолчал-с! Но тем не менее на той же неделе постарался заехать в
заштатный городок Дыбки, где есть ренской погребок, из которого, я знаю, для
всего околотка в церкви берут вино. Я прямо в этот погребок: дурака тут
какого-то сидельца краснорожего, над всем надзирающего, послал шампанского
мне заморозить, а сам немедля к приходо-расходной книге и на четвертой же
странице встречаю расписку отца Николая Магдалинского, этого самого
скуфьеносца и лошадиного барышника, в заборе красного вина по рублю серебром
за ведро, тогда как настоящего кагора меньше десяти рублей серебром не
купишь, - разница, значит, значительная! Я этот листок выдрал и в карман, а
в первое же воскресенье опять к обедне в село и только уж не в сюртучке
штатском - а в вицмундире и при всех своих крестах и регалиях. В алтарь тоже
на этот раз не пошел, а стал направо на дворянской стороне. Опять идет
причащенье-с, опять мальчишки плачут, так что и утешить их ничем не могут.
Наконец, отец Николай выходит с крестом... Я подхожу и говорю ему: "Отец
протоиерей, я желаю с вами объясниться по одному делу!" Он, надо полагать,
сметал, что что-то неладное для него выходит, засеменил, заюлил и в гости
меня к себе зовет. Я пошел к нему и прямо начал с того, что вот, посещая
нередко в успенский пост церковь его, я заметил, что при причащении
младенцев, особенно грудных, они очень сильно кричат и плачут, а потому
нашел нужным исследовать причины тому, каковая и оказалась в дурном качестве
вина! Смутился попенка. "У меня, говорит, вино хорошее покупается!" -
"Хорошим, я говорю, оно никак не может быть, потому что вы платите по рублю
серебром за ведро, а кагор стоит десять рублей!" - "Как же, говорит, ваше
высокородие, вы это знаете?" - "Да я, говорю, видел вашу расписку в книге в
погребке и листок этот выдрал". Смутился поп сильно.
- Чего ж он мог смутиться! - невольно перебил я Рухнева. - Дети плакали
вовсе не от вина, а что их поражала вся эта церемония!
- Знаю-с это я! - подхватил он, лукаво подмигнув. - И поп это понимал,
но заноза тут, чего он испугался, была не в том-с, а что, покупая красное
вино по рублю серебром, он ставил его, может быть, в отчете церковном пять
или десять рублей, вот главным образом в какую жилу я бил и, кажется, попал
в нее, потому что отец скуфьеносец поспустил с себя немного важности. "Что
ж, - спрашивает он меня, - вы можете мне этим листом сделать?" Я говорю: "Я
не знаю; я представлю его губернатору при объяснительном рапорте, а тот,
вероятно, препроводит его к архиерею, который, чего доброго, передаст дело в
консисторию". Ну, а для всякого попа, знаете, попасть в лапы консистории все
равно, что очутиться на дороге между разбойниками - оберут нагло! "Вы,
говорит, совсем уж, видно, очернить меня хотите!.." - "Я, говорю, чернить
вас вовсе не желаю, а исполняю свой долг!.." - "Нет, говорит, вы не долг
свой исполняете, а потому что вы злобу против меня имеете за выкормка... так
извольте, говорит, я вам его подарю". - "Подарков, говорю, я не принимаю, а
купить - куплю". - "Прошу вас о том!" - "Что же цена?" - "Что дадите". Я
подумал: купить у него совсем дешево - подло. "Сто целковых, говорю, дам!" -
"Берите-с", - говорит, и этаким печальным голосом; а на поверку вышло, что
выкормок этот никуда не годная лошадь, только что толст, а ленивый, сырой,
так что сто целковых цена красная за него была; но попу, по жадности
поповской, казалось, что я чуть его не разорил, и принялся он кричать по
уезду, что я с него ни за что, ни про что взял выкормка даром! "Ах ты,
лживая душа", - думаю, и вся внутренность во мне, знаете, перевернулась от
злости за такую клевету... Я дал себе слово во что бы ни стало поднять опять
дело об чихире; прямо мне это не удалось, но
...Закладка в соц.сетях
