Жанр: Классика
Статьи, очерки, письма
...и как бы предавшись
воспоминанию.
- Вы были, значит, и в Африке? - спросил его с мрачным видом Марсов.
- Мой бог, я был в Африке везде, где только могла быть нога
человеческая.
Говоря точнее, нога N... ни на одном камне Африки не была, и он только
в зрительную трубку с корабля видел ее туманные берега.
- Я был, наконец, пленник: меня консул александрийский выменял на
слона.
- Почему же александрийский консул? - вмешался в разговор князь. Он
всегда интересовался дипломатическим корпусом и считал его почему-то близким
себе.
- Очень просто! - отвечал N... и в творческой голове его создалась уже
целая картина. - Это случилось на пути моем к Тунису. Я ехал с маленьким
караваном... ночью... по степи полнейшей... только и видно, как желтое море
песку упирается в самое небо, на котором, как бы исполинскою рукою, выкинут
светлый шар луны, дающий тень и от вас, и от вашего верблюда, и от вашего
вьюка, - а там вдали мелькают оазисы с зеленеющими пальмами, которые перед
вами скорее рисуются черными, чем зелеными очертаниями; воздух прозрачен,
как стекло... Только вдруг на горизонте пыль. Проводники наши, как увидали
это, сейчас поворотили лошадей в противоположную сторону и марш. "Что
такое?" - спрашиваем мы. "Бедуины", - отвечает нам толмач, и представьте
себе - мы без всякой защиты, в пустыне, которая малейшим эхом не ответит на
самые ваши страшные предсмертные крики о помощи...
- Ужасно! - проговорила княгиня.
- Ужасно! - повторили и прочие дамы.
N... продолжал:
- Пыль эта, разумеется, вскоре же превратилась в людей; люди эти нас
нагнали. У меня были с собой золотые часы, около сотни червонцев. Спросили
они меня через переводчика: кто я такой? Отвечаю: "Русский!" Совет они между
собой какой-то сделали, после которого купцов ограбили и отпустили, а меня
взяли в плен. Толмач, однако, мне говорит, что все дело в деньгах: стоит
только написать какому-нибудь нашему консулу, чтобы он меня выкупил. "Но
какой же, думаю, консул на африканском берегу? Самый ближайший из них
александрийский". Кроме того, спрашиваю: "Как же я напишу ему?" - "Ваше
письмо, говорят, или с нарочным пошлют, или просто по почте". Между всеми
европейскими консулами и этими разбойничьими шайками установлено прямое
сообщение.
Проговоря это, N... несколько приостановился. "Ну как, - подумал он, -
этого ничего нет, да и быть, вероятно, не может!"
- Впоследствии, впрочем, оказалось, - продолжал он, - что эти самые
толмачи и наводят караваны на шайки, а после и делят с ними добычу...
Марсов при этих словах повернулся на стуле.
- Как же толмач может навести? Его дело - переводить с языка, а по
дороге вести - дело проводника! - проговорил он своим точным языком.
- О, эти два ремесла всегда в одном лице соединены! - воскликнул N...
- Да ведь вы сами же сказали, что проводники ваши ускакали, а толмач
при вас остался.
- То не проводники, а военная стража - только! - возразил N...
- То военная стража! - подтвердил и хозяин.
Марсов, незаметно для других, пожал плечами и замолчал.
- Что же, вас в плену держали в тюрьме, под надзором? Употребляли на
какие-нибудь работы? - спросила княгиня с участием.
- О нет, напротив! - воскликнул N... (до какой степени он быстро творил
в этом разговоре - удивляться надо). - Я жил в очень маленьком селеньице,
состоящем из глиняных саклей - по загородям бананы растут, как наши огурцы;
в какое-нибудь драгоценнейшее фиговое дерево - вы вдруг видите - для чего-то
воткнуто железное орудие вроде нашей пешни, и на ней насажена мертвая
баранья голова...
- Что же, к консулу вы писали? - перебил его князь.
- Писал... С одним купцом, дружественным этому селению, письмо мое было
отправлено.
- Что ж он вам отвечал? - продолжал князь.
Он решительно во всем этом разговоре только и заинтересовался, что
консулом и отчасти военною стражею, названною проводниками.
- Консул отвечал, - продолжал N... - что он для выкупа пленных
совершенно не имеет сумм; но в то же время, принимая там во внимание мое
имя, как литератора и путешественника, и ценя высоко услуги, оказанные мною
отечеству, и прочие там любезности, он не может оставаться равнодушным к
моему положению и имеет для этого один способ: есть у него казенный слон,
подаренный одним соседним беем. Слона этого ему предписано продать, и он уже
отдал его купцу, привезшему мое письмо, а тот обещал за это меня выкупить.
Так меня и обменяли... на слона!
- А когда же ваша женитьба состоялась? - спросила княгиня. В
противоположность мужу, ее более интересовала поэтическая сторона плена N...
- А вот в этот промежуток времени, между моим пленом и освобождением.
- Однако позвольте! - возразила вдруг княгиня, прищурив глаза. - Тут
для меня есть маленькое недоразумение. Вы говорите, что вас взяли в плен
бедуины, а женились вы между тем на мавританке, тогда как одно племя
кочующее, а другое - оседлое...
(Из этих слов читатель может видеть, до какой степени княгиня была
учена.)
- О бог мой! - воскликнул ей на это N... - Это по географии ведь только
так!.. На самом же деле, бог знает какое племя, мавританское или бедуинское
племя - только с теми же воинскими наклонностями, с тою же дикостью нравов.
Марсов при этом опять незаметно для других насмешливо улыбнулся; но
княгиня осталась довольна этим объяснением.
- Подробности вашего брака? - спросила она уже несколько лукавым
голосом.
- Подробности очень обыкновенны! - протянул N... (он в это время
придумывал). - Очень даже обыкновенны! - повторил он. - Приходит ко мне раз
с моим толмачом малый из туземцев, чрезвычайно красивый из себя, по
обыкновению бритый, с чубом на голове, как у наших малороссиян. "Не желаешь
ли, говорит, князь, жениться?" Я посмотрел на него. "У меня есть сестра
красавица. Князь, можешь жениться на ней на месяц, на два, на год".
- И вы женились? - заметила княгиня укоризненно.
- Женился!
- На месяц, на два? - продолжала княгиня насмешливо.
- Нет, на два года.
- Не верю! - возразила княгиня, кивнув отрицательно головой.
- Уверяю вас! - сказал искренним голосом N... - Довольно странен обряд
их венчанья: если вы женитесь на полгода, вас обводят полкруга, на год -
целый круг, на два - два круга.
- Кто же это венчает у них? - спросил почти озлобленным голосом Марсов.
- Мулла: они - магометане! Совершенно как у нас в Крыму: вы можете на
татарке жениться на месяц, даже на неделю, - отвечал, не запнувшись, N...
(Он собственно только и слыхал, что нечто подобное в Крыму будто бы
существует.)
- Скажите, вы вашу жену там на родине и оставили? - продолжала княгиня.
- Нет, я ее привез в Европу, и надобно было видеть восторг этого
ребенка всему: и кораблю, и городам нашим, и дилижансам; на каждом почти
шагу она вскрикивала, смеялась, хлопала в ладоши; в Париже перед каждым
дамским магазином она решительно замирала и все мне говорила: "Как бы хорошо
это украсть!"
- Как украсть? - воскликнули в один голос оставшиеся слушать N... дамы.
- А так украсть, - отвечал он им с лукавой улыбкою.
- Очень просто, я думаю, - разрешила княгиня, - воровство у них,
вероятно, считается никак не пороком, а добродетелью.
- И очень большою... Старшины их обыкновенно говорят: "Я старшина,
потому что украл сорок жеребцов и тридцать маток".
Лицо княгини между тем приняло опять серьезное, чтобы не оказать
строгое, выражение.
- Где ж теперь жена ваша? - спросила она, уставляя на N... пристальный
взгляд.
- В могиле! - отвечал он со вздохом и понурил голову. - В Лондоне мне
надобно было долго пробыть для подробного описания начинающего там
устроиваться пароходного завода; она не перенесла климата и умерла.
- Mais on dit, que vouz aviez un enfant de cette femme?* - продолжала
княгиня тем же строгим голосом. Дамы, как известно, о всех хоть
сколько-нибудь вольных предметах предпочитают говорить по-французски, будучи
твердо уверены, что этот благородный язык способен облагородить все, даже
неблагородное.
______________
* Но говорят, что у вас был ребенок от этой женщины? (франц.).
- Oui! - отвечал ей в тон по-французски N... - Но и ребенок вскоре
вслед за матерью отправился, - прибавил он опять с печалью.
- Monsieur! - начала одна из оставшихся его слушать дам, покраснев до
конца своих хорошеньких ушей и, видимо, сжигаемая с одной стороны
любопытством, а с другой - стыдом. - Dites moi, de quelle couleur etait
votre enfant?*
______________
* Сударь... скажите, какого цвета был ваш ребенок? (франц.).
- Cafe au lait!* - отвечал N... и при этом сам даже не мог удержаться и
засмеялся.
______________
* Кофе с молоком! (франц.).
Марсов этого уж не выдержал. Он встал, порывисто поклонился общим
поклоном всему обществу и, проговорив лаконически: "Прощайте-с!" - вышел
какой-то угрожающей походкой.
Всю Поварскую и Никитскую он шел, погруженный в глубокую задумчивость,
и все что-то шептал про себя; человек этот всю свою молодость воспитал в
мудром уединении, и при этом, имея от природы слонообразную наружность и
густой, необразованный голос, он в обществе был молчалив и застенчив до
дикости, но так как от природы был наделен сильной фантазией и живым
воображением, то любил поговорить дома, особенно выпивши (несчастная
привычка, полученная им еще в бурсе: Марсов происходил из духовного звания),
и поговорить по преимуществу в присутствии Гани, женщины из простого звания
и хоть не освященной браком, но тем не менее верной и нежной его подруги. В
глазах ее он как бы постоянно хотел казаться окруженным ореолом и метающим
стрелы красноречия на диспутах, которые будто бы он имел с разными господами
военными и статскими (уважение к диспутам в нем тоже осталось от семинарии:
"Они изощряют ум, волнуют сердце благороднейшими страстями и укрепляют
характер человека!" - говаривал он). Последний случай у князя, конечно,
послужил обильнейшим источником для беседы на эту тему. Почтенный педагог,
придя к себе в квартиру и едва переменив свой синий фрак на покойный и
засаленный халат, сейчас же воскликнул:
- Ганя, водки!
Его вульгарный желудок даже и не помнил о тех гастрономических
сокровищах, которые он сейчас только поглотил, и вовсе не считал за
святотатство отравить все это сивухой. Ганя (претолстое и предобродушнейшее
существо), зная хорошо привычки своего патрона, немедля поставила перед ним
огромный графин водки, пирог с говядиной и луком и сама села тут же рядом
чай пить.
- Выпил бы наперед чайку-то! - сказала она.
- Выпью! - отвечал профессор и вместо того выпил рюмку водки, закусил
ее пирогом, потом еще рюмку и еще рюмку.
Впечатление лжи человеческой на этот раз очень сильно подействовало на
Марсова: рот его перекосился, или, как выражались хорошо знавшие своего
наставника студенты, застегнулся на правое ухо, что всегда означало, что
этот добрый человек находился в озлобленном и насмешливом расположении духа.
- Видел я, сударыня, путешественника знаменитого! - отнесся он к Гане,
качнул затем головой и сделал такую мину, что Ганя сразу поняла, как держать
себя в этом разговоре.
- Мало ли их, знаменитых! - сказала она с насмешкой.
- Именно... мало ли!.. - подхватил Марсов и захохотал громким каменным
смехом. - Знаешь, как трещотка: тр-тр-тр... А я - нет, погоди, барин,
постой! И начал ему в колесо-то гвозди забивать - раз гвоздь, два, три...
Читатель видел, как почтенный педагог скромно и умеренно это делал. Но
Ганя притворилась, что всему этому верит, и даже как будто бы обеспокоилась
этим.
- Да тебе что за дело? Везде ввяжется?..
- И ввяжусь! - расхорохорился Марсов. - Я ему сказал, что он лжец!
(Многоуважаемый педагог, может быть, думал это, но мысли его, как знаем,
решительно не перешли в звуки.) Я диспутировать могу, - продолжал он, -
ставь мне свое положение, я обстреливаю его со всех сторон. Я ставлю мое -
стреляй и ты! А что это-то тр-тр-тр, так я их заторможу - стой!
- Вот этак ты и старшим-то тормозишь, и не дают до сих пор генерала! -
возразила Ганя.
Гане и самому Марсову ужасно хотелось, чтобы он был генерал.
- И буду им тормозить: врут они! (В сущности Марсов никому из
начальства слова грубого не сказал.) Теперь Михайло Смирнов генерал, а чья
голова крепче - его или моя?
- Кто вас знает! - возразила Ганя. - У обоих крепка, по штофу выпьете -
ничего!
Старик улыбнулся.
- Дура!! - сказал он протяжно. - Речь Михайла Смирнова - ветр палящий,
на воображение слушателей играющий, а мое слово - молот железный, по мозгу
бьющий.
- Ой, да больней молотом-то, чем ветром.
- Зато прочней! - повторил несколько раз старик.
Ганя поспешила подавать ужинать, но ей долго еще пришлось послушать,
как Марсов гвозди вбивал в рассказы путешественника.
Хороший был человек, справедливый, честный, а дома все-таки
прихвастнуть любил.
VI
СЕНТИМЕНТАЛЫ
Чем человек может лгать?.. Тем же, чем и согрешать: словом, делом,
помышлением - да, помышлением!.. Человек может думать, чувствовать не так,
как свойственно его натуре. Карамзин, например, был прекрасный писатель, но
привил к русскому человеку совершенно несродный ему элемент -
сентиментальность!.. Из любви мы можем зарезать, зарезаться, застрелить,
застрелиться, но ходить по берегу ручья с цветком в руке и вздыхать - не
станем! У нас девушка, кинутая своим любовником, поет:
Изведу себя я не зельем и не снадобьем,
Изведу я горючьими слезами.
Другая, любовница разбойника, говорит, что ей в тюрьме быть:
А за то ль, про то ль,
Что пятнадцати лет на разбой пошла.
Я убила парня белокурова,
Из груди его сердце вынула,
На ноже сердце встрепенулося,
А я ж млада усмехнулася!
Совсем уж мы не сентиментальный народ: мы - или богатыри, или
зубоскалы.
Но в нашем читающем обществе сентиментальность была. Сам ядовитый
Вигель{368} - читатель, конечно, прочел его умные записки - был, сколько
можно заметить, не чужд этого фальшивого чувства. Прекрасным тогда все
восторгались. Франты того времени обожали даже это прекрасное в себе
подобных, и это обожание, положительно можно сказать, шло в нашем обществе
рука об руку с сентиментальностью.
Выбранные мною экземпляры, кажется, довольно ярки и рельефны для
выражения того, что я хочу сказать.
Матушка моя, не знаю почему, всегда очень любила, чтобы я знакомился с
женщинами умными.
- Друг мой, - говорила она мне однажды с лукавой нежностью, - когда ты
сделаешь для меня это одолжение и съездишь к Доминике Николаевне?
Доминика Николаевна, девица лет сорока шести, была большая любительница
читать книги и жила у себя в усадьбе, по ее словам, как канарейка в клетке.
- Когда ты, помнишь, писал ко мне твое милое, длинное письмо, -
продолжала матушка, - она была у меня, я при ней получила его и дала ей
прочесть; читая его, она, без преувеличения, заливалась слезами. "Дайте,
говорит, мне видеть эту руку, которая начертала эти смелые строки!"
Мне в это время было лет восемнадцать. Я был студент и действительно в
этот год отмахал матушке длиннейшее письмо, в котором, между прочим,
описывал Кремль и то, как царевна Софья Алексеевна вывела перед бунтующим
народом царевичей Иоанна и Петра и как Петр при этом повернул на голове
корону и сказал: "Как повернул я эту корону, так поверну и стрельцов!"
Относительно душевного моего настроения надо объяснить, что я в это время
был влюблен в одну из жесточайших моих кузин и жаждал иметь друга-женщину, с
которой мог бы поделиться своими печальными мыслями. Доминика Николаевна, по
всем тем представлениям, которые я об ней составил, могла, казалось мне,
быть таким другом. Она - девушка умная и по выражению лица моего поймет, что
волнует и терзает мою душу, спросит меня о том, и я ей скажу все, скрываться
мне нечего: чувства мои не преступны. Поехал я. Дорогою мечтательное мое
настроение все больше и больше росло. Мне представлялось уже, что я лежу
тяжко больной у Доминики Николаевны и она тайком проводит ко мне жестокую
кузину, которая становится на колени перед моей кроватью и умоляет меня
возвратиться к жизни.
- Поздно, - говорю я ей слабым голосом, - это вы меня привели ко гробу.
Читатель, конечно, видит, что и в моих мечтаниях была значительная доля
буколического.
Домик, или клетка, Доминики Николаевны начинался небольшим прирубным,
полуразвалившимся крылечком. Я вошел по нем. В передней встретил меня старый
лакей, с очками на носу и с чулком в руке.
- У себя Доминика Николавна? - спросил я его с некоторою строгостью,
как вообще спрашивают люди, когда приезжают туда, куда их ждут.
- Оне в поле вышли-с, сейчас придут, - отвечал лакей.
В зале мне первое бросилось в глаза крашеное дерево с жестяными
крашеными листами, по веткам которого было рассажено огромное количество
чучелок колибри. Дерево, как нарочно, стояло перед открытым окном, из
которого виднелись настоящие деревья и светило летнее солнце. Сопоставление
этой поддельной Австралии с живой природой меня неприятно поразило; так и
хотелось это мертвое дерево с его мертвыми птичками вышвырнуть куда-нибудь.
По самой длинной стене комнаты стояло открытое фортепьяно. На нем развернут
был романс, из которого я теперь только и помню два стиха:
Что в сердце есть жестокие страданья,
И тем я с ранних лет безмолвно изнывал.
Мне захотелось сесть. Я прошел в гостиную. Там вышивался огромный
ковер. Узор представлял поэтического Малек-Аделя{370}, отбивающегося от двух
рыцарей. Искусства и старания на вышиванье было употреблено пропасть: брови
и усы сарацина сверх шерстей были даже, кажется, тронуты краскою; красный
плащ с левого плеча его спускался бесконечными складками; конь отличался
яростию и бешенством, и особенно эффектно выставлялись две его, слегка
красноватые ноздри. Рыцари замечательны были своими наклоненными позами к
Малек-Аделю. По стенам гостиной развешаны были гравюры, изображающие
пастушков и пастушек с пасущимися стадами; мебель была не новая, но довольно
мягкая; на свечах висели абажуры - все это, если хотите, было довольно
уютно, но чересчур уж как-то грязновато, и от всего точно пахнуло какой-то
сухой травой.
Послышался, наконец, шелест женского платья и женский, несколько
дребезжащий голос:
- Очень, очень рада!
Доминику Николаевну предуведомили уже о моем приезде. Она вошла в
гостиную, свернувши несколько голову набок; в костлявых руках ее,
заключенных в шелковые a jour* перчатки, она держала зонтик; на голове у ней
была полевая соломенная шляпка. Как бы в прямое противоречие этому летнему
костюму, к щеке Доминики Николаевны была привязана ароматическая подушечка;
кроме того, делая мне книксен, она махнула подолом платья и обнаружила при
этом, что была в теплых шерстяных ботинках. Я, по тогдашней моде, подошел к
ней к руке. Она на это мне поспешно сдернула с руки перчатку a jour.
______________
* ажурные (франц.).
- Благодарю вашу матушку и вас! - сказала она, кидая на меня отчасти
нежный и отчасти покровительственный взор.
- Усядемтесь, - прибавила она в заключение.
Уселись.
Доминика Николаевна несколько времени осматривала меня с головы до ног.
- Хорошо ли вы, во-первых, учитесь? - спросила она.
Я обиделся.
- Хорошо-с! - процедил я сквозь зубы.
Доминика Николаевна закатила глаза вверх.
- Я читала ваше письмо: перо превосходное, мысли возвышенные!
Я помирился несколько с ней.
- Вы застали меня, - продолжала Доминика Николаевна с глубоким вздохом,
- убитую горем и болезнью...
Я молчал.
- Дмитрий Дмитрич... вы, конечно, его знаете?
- Знаю-с!
- Он получил еще новый удар от своих врагов: его опять хотели посадить
в тюрьму.
В печальном выражении лица Доминики Николаевны была видна и насмешка и
грустное презрение к людям.
- Но, вероятно, он как-нибудь избавится от этого, - произнес я.
- Друзья его, конечно, не допустили; я вот это мое имение заложила и
внесла за него.
Дмитрий Дмитрич, как все это знали и чего она сама не скрывала, был
друг ее сердца.
- Вот вам всем, молодым людям, - продолжала она, - этот человек
образец, который имеет все достоинства.
Дмитрий Дмитрич в самом деле имел много достоинств: всегда
безукоризненно и по моде одетый, с перетянутой, как у осы, талией, с тонкими
каштановыми и уже с проседью усами и с множеством колец на худощавых руках -
Дмитрий Дмитрич был сын какого-то важного генерал-аншефа. Воспитывал его
французский граф, эмигрант и передал впечатлительному мальчику все свои
добродетели и пороки. Сначала Дмитрий Дмитрий служил в гвардии, танцевал
очень много на балах, потом гулял на Невском уже в штатской бекеше и,
наконец, вдруг вследствие чего-то выслан из Петербурга с обязательством жить
в своей губернии.
- По четырнадцатому декабря замешан, - говорили сначала про него
таинственно.
Сам Дмитрий Дмитрич по этому поводу больше или отмалчивался, или делал
гримасу.
Все раскрывающее время, впрочем, дало и другого рода толкование сему
обстоятельству, и впоследствии, когда кто-либо из приезжих спрашивал
какого-нибудь туземца, за что Милин (фамилия Дмитрия Дмитрича) выслан из
столиц:
- Выслан-с он... - отвечал туземец, и если при этом была жена в
комнате, он говорил ей: "Выдь, душа моя!" Та выходила, туземец что-то такое
тихо говорил приезжему, тот делал знак удивления в лице.
- Неужели? - восклицал он.
- Говорят! - отвечал грустным голосом хозяин.
Дмитрий Дмитрич наследовал после отца хорошее состояние, но, к
несчастию, имел два совершенно противоположные качества: проживать деньги он
знал тысячи миллионов способов, но наживать их - ни одного; он даже в карты
играл только с дамами, и то в бостон, и то всегда проигрывал; а между тем он
любил принять ванну с дорогими духами, дом у него уставлен был
превосходными, почти редкими, растениями... Дмитрий Дмитрич был дамский, а с
другой стороны, и совершенно, пожалуй, не дамский кавалер. Для поправления
обстоятельств своих он мог только занимать деньги. Способ этот и навлек ему
впоследствии столько врагов, о которых упоминала Доминика Николаевна.
- Он у меня будет сегодня, вы его не узнаете: несчастие сломило и этого
могучего человека, - проговорила она.
Я очень хорошо понял, что с Доминикой Николаевной можно только говорить
об ее собственных чувствах, а потому, отложив всякую надежду побеседовать с
ней о кузине, стал невыносимо скучать и молил бога, чтобы по крайней мере
поскорей явился Дмитрий Дмитрич. Часов в восемь он приехал, развалясь в
коляске, на четверне каких-то кляч и тоже в соломенной шляпе и летнем пальто
и башмаках.
Лицо Доминики Николаевны осветилось. Она пошла навстречу Дмитрию
Дмитричу скорей какой-то торжественной, чем радостной походкой. Я не пошел
за ней, но в зеркале видел их первую сцену свидания. Дмитрий Дмитрич взял и
по крайней мере раз двадцать поцеловал руку Доминики Николаевны.
- Добрый друг, вы все для меня сделали! - проговорил он, наконец.
В голосе его как будто бы слышались слезы.
- И делается это для доброго друга, - отвечала Доминика Николаевна с
какой-то знаменательностью, затем прежней торжественной походкой ввела
Дмитрия Дмитрича в гостиную.
- Bonjour! - проговорил он, мотнув мне головой, и сел.
Доминика Николаевна села против него.
- A propos*, сейчас сюрприз, - начал Дмитрий Дмитрич и потом крикнул
довольно громко: - Cher Назар!
______________
* Кстати (франц.).
На этот зов вошел в комнату красивый из себя лакей в казакине и
перетянутый поясом, сплошь выложенным серебром с чернетью. Усы и волосы у
него были совершенно черные, на руках было множество колец, а из-за борта
казакина выставлялась толстая золотая цепочка.
- Подай, знаешь, это!.. - проговорил Дмитрий Дмитрич.
Лакей вышел и, возвратясь, принес клетку, в которой сидели два кролика.
Доминика Николаевна вдруг вскочила и начала перед ними прыгать.
- Ах, как это мило, прелесть, прелесть!
- На шейке у них розовые ленточки! - проговорил лакей.
Доминика Николаевна вдруг переменила выражение в лице и посмотрела на
него строго. Лакей, кажется, это заметил и с какой-то насмешливой улыбкой
замолчал; а потом, постояв немного, совсем вышел из комнаты, не переставая
усмехаться про себя. Доминика Николаевна все еще продолжала прыгать перед
кроликами.
- Взамен этого я иду вам показать мои цветы! - сказала она Дмитрию
Дмитричу. - Молодой человек, вы тоже должны за нами следовать, - прибавила
она мне развязно.
Я пошел.
Садишко был обыкновенный, очень запущенный, цветы даже не прополоты; но
главная сущность состояла в том, что Доминика Николаевна сорвала одну из роз
и прикрепила ее в петлю Дмитрию Дмитричу.
Всю эту прогулку они совершили под руку. Моя юношеская брезгливость
невольно возмущалась этим. "Все-таки этот господин, - думал я, - был человек
светский, видал же он женщин красивых и, вероятно, сближался с ними, каким
же образом он мог так близко переносить около себя подобное безобразие".
Когда мы возвратились в комнаты, нас ожидал чай, или, как выразилась
Доминика Николаевна, супе фруа{374}, состоящий из протухлой солонины и
плохого масла. Дмитрий Дмитрич принялся с большой жадностью есть варенье.
Для меня, собственно,
...Закладка в соц.сетях
