Жанр: Классика
Статьи, очерки, письма
...косвенно, по крайней мере:
был-с у отца Магдалинского брат родной, тоже священник в маленьком, бедном
приходе... Был он вдов-с и работницу держал молодую, что по правилам
церковным воспрещается, и однажды, когда мне как-то случилось быть в его
приходе на весьма продолжительном следствии, слышу я тут, что работница попа
беременна-c! Ну и бог, значит, с ней!.. Потом говорят, что работница
родила... опять, значит, слава богу - царю прибыль, кантонист новый... Далее
меня извещают, что работница эта бегает по селу и плачется, что младенец у
нее занедужил, а там и помер, - и это, думаю, возможно; однако все-таки
поручил становому узнать: из какой именно деревни работница попа. Дознано-с.
Я опять поручаю становому донести, нет ли в этой деревне у кого-либо из
крестьян подкидышей... "Есть", - говорят. "У кого?" - "У старика Фадея". -
"А как этому Фадею приходится работница попа?" - "Дочерью!" Дело, значит,
ясное. У нас обыкновенно все солдатни, коли родят мальчика, так, чтобы
избавить его от солдатства, подкидывают отцам своим, матерям, дядям,
сестрам, у кого кто есть. Но тут меня заинтересовало другое обстоятельство:
все говорят, что ребенок у работницы помер; значит, он и похоронен. Еду я в
это село и спрашиваю священника, что действительно ли проживающая у него в
работницах солдатка родила, что ребенок у ней будто бы помер и похоронен при
его церкви? "Действительно-с", - говорит. - "Но каким же образом, - возражаю
я ему, - до меня дошли довольно достоверные слухи, что ребенок этот жив и
подкинут к деду?" Поп, как рак вареный, покраснел. "Нет-с, говорит, как это
возможно, - помилуйте!" - "Миловать я, говорю, тут не вправе, а вы извольте
мне объяснить: какого именно числа работница родила, когда у ней умер
ребенок, а также покажите мне и его могилку". Поп совсем растерялся,
завилял: "Я не знаю, я не помню!" Тогда я работницу его за бока; та тоже
мялась-мялась, наконец, показала могилку. Я распорядился могилку эту
разрыть; однако говорят, что поп не пускает, запер даже калитку и ворота
ограды и что на защиту его прибыл даже благочинный. Ну что ж, милости
просим! Вижусь я на другой день с этим благочинным, начинается между нами
спор. "На каком основании, - говорит мне он, - вы хотите произвести
кощунство на церковном погосте, не пригласив даже депутата с духовной
стороны?" - "Да вот извольте, говорю, я вас приглашаю, - благо вы прибыли, -
я начинаю дознание по рапорту станового пристава!" Благочинный видит, что
меня не напугаешь; а потому, содрав с попа многие динарии, уехал к себе
восвояси, как бы ничего тут не зная и не ведая. Я, однако, могилку раскопал
при понятых, вынул оттуда гробок, раскрыл его, и оказалось, что в нем
похоронен был не младенец, а кошка мертвая, и, знаете, не просто, а в этакой
тряпке, как бы в саване.
- Почему же они не пустой гробик похоронили? - невольно перебил я
Рухнева.
- Точно такой же вопрос и я сделал работнице. Она, конечно, разревелась
и говорит, что пустой гробик ей показалось грешно похоронить, а у них тем
временем кошечка ее любимая околела, она ее и похоронила! А?.. Умница какая!
Пустой гробик хоронить, по ее, грех, а с кошкой - ничего!.. Я вам говорю -
все эти наши русские бабы дура на дуре, свинья на свинье.
- Но священник знал, кого он хоронит? - спросил я.
- Конечно, знал!.. Из его же дома увезли ребенка подкидывать, да вряд
ли не сам он это дело и творил, но он, без сомнения, заперся, а также и
работница на него не показала. Тем не менее, однако, я обо всем этом деле
донес губернатору, так как тут уж действительно производится кощунство; а
кроме того, чинится укрывательство слуг царя, долженствующих поступать в
кантонисты; а также кстати присоединил и об беспорядках братца родного этого
священника, торгующего лошадьми и покупающего вместо кагора чихирь
астраханский.
- Поблагодарили они, я думаю, вас за это, - заметил я.
- Благодарить-то, к несчастию, не за что было, - воскликнул злобно
Рухнев, - их пальцем никто не тронул, потому что черномазая супруга
губернатора... - я надеюсь, что вы не передадите ничего из моих слов
губернатору, хотя, впрочем, и передайте, пожалуй, мне все равно!.. - супруга
губернатора, как всем известно, ханжа великая, водится с архиереями, попами
и в то же время держит мужа под башмаком... и можете судить, что для меня из
всего этого произошло.
- Но вы упомянули, что и с дворянством тоже не ладили? - спросил я.
- Как вам сказать: с дворянством средней руки - ничего, я не ссорился
особенно и даже хлебосольничал им: всегда уж, кто из них в город приезжал,
прямо ко мне: обедает, днюет, а другой и ночует у меня; но вот высшему
дворянству, этим, как их там называют, нашим козырным тузам, пришелся не по
вкусу, и главным образом наскочил я тут на некоего князя Архарина, самого
богатого здешнего помещика и весьма важной особы в Петербурге, благодетеля,
по наружности, всех чиновников; им еще издавна предписано было его
вотчинному начальству преподносить к рождеству и перед пасхой всей земской
полиции праздничные деньги, отводить чинам оной при наезде их удобные
квартиры, поставлять содержание и лошадей; но меня, конечно, этим не
умаслишь: дружба дружбой, а служба службой! Вышел такой казус: назначен был
ко мне в уезд на стоянку полк, - а надобно сказать, что все мужики боятся
таких стоянок пуще черта, потому что солдаты, что я знаю уж по своей военной
службе, объедают мужиков, да еще вдобавок развращают ихних баб и девок
всплошь... Что хотите мужики каждой деревни готовы дать, чтобы не было
полковых стоянок, а это зависит главным образом от исправников... Сижу я раз
у городничего и играю с ним в преферанс, вдруг вижу, что его вызвали в
переднюю к кварташке... Потолковали они там между собою, и городничий опять
возвратился играть, - дрянь этакой был, размазня. "Что такое, спрашиваю, не
случилось ли чего-нибудь?.." - "Да говорят, - зашамкал он, - что бурмистр
князя Архарина другой день здесь в городе пьянствует, буянит, колотит в
трактире посуду, стекла!" - "Что ж, говорю, велите его посадить в кутузку",
- и тут вдруг, по моей полицейской сметке, пришло мне в голову: бурмистр
княжеский кутит, и не на свои, разумеется, деньги, а на княжеские, между тем
идет разверстка по солдатскому постою, - не на этот ли предмет он учинил
сбор с крестьян и пропивает его? "Вы, однако, - говорю городничему, -
прикажите попридержать этого пьяницу в полиции, потому что я нюхом чувствую,
что тут что-то нечисто". И так меня стала моя мысль подмывать, что я, не
кончив даже пульки, уехал домой, сел в тарантас и отправился в село Зиньково
- главный пункт всех княжеских имений; спрашиваю: "Где бурмистр?.." - "В
отлучке", - говорят... Я велел сотским, которые были половчее, разведать, не
происходило ли чего особенного в вотчинной конторе князя, и оказалось, что
там случилось точь-в-точь, что я предполагал: была в недавнее время мирская
сходка мужиков и собрана с них значительная сумма на откуп от солдатского
постоя; сверх того: сбор этот был произведен на мое имя... Тут уж я не на
шутку взбесился: послал двух сотских в уездный город и велел им, по бумаге
от меня, взять у городничего бурмистра, привезти его ко мне живого или
мертвого, связанным или несвязанным. Поутру доставили мне моего голубчика...
Рожа у него, я вам говорю, была на облик человеческий непохожа: оплывшая,
вся в синяках, исцарапана, в крови... Видно, его самого тоже тузили в
трактире не жалеючи. "Где деньги, которые ты собирал на мое имя?" -
спрашиваю его прежде всего. Он мне в ноги. "Виноват, говорит, деньги одни
прогулял, а другие украли у меня". - "Врет", - думаю и велел его раздеть
догола... Денег не оказалось... успел уж каналья передать их кому-либо из
своих!.. Имея все это в виду, я посек его и не очень сильно, и спрашиваю вас
теперь, сделал я в этом случае что-нибудь противузаконное?
- Сделали, - сказал я ему откровенно.
Рухнев гордо и с удивлением выпучил на меня через очки свои глаза.
- Вы должны были бы не сечь бурмистра, а произвести формальное
следствие об его поступках, - добавил я.
- О хо, хо, хо! - воскликнул Рухнев. - Вы поэтому не понимаете
полицейской службы. Как нам заводить письменные дела о плутнях всяких
старост, так и бумаги недостанет. И что хуже всего: князь, казалось бы,
стоявший на таком высоком посту, так же понял это и вместо того, чтоб
поблагодарить меня и сменить своего бурмистра, он написал гневное письмо
против меня губернатору, изложив не то, что от меня узнал, а что донес ему
сам бурмистр, что будто бы я это заставлял его делать сбор и что, когда он
послушался меня, я отпорол его не на живот, а на смерть!.. Хороша логика
тут: человек меня послушался, а я его наказал за это!.. Но, как говорится,
княжеская голова: пусто, видно, в ней, звенит!.. Словом-с: все точно нарочно
слилось в одно, чтобы погубить меня совершенно, так как я, скажу уж это с
гордостью, каким поступил нищим на службу, таким нищим вышел из нее.
Проговоря это, Рухнев знаменательно мотнул головой и замолк.
Не было сомнения, что он вышел из службы без копейки, но никак уж не от
бескорыстия, а оттого, что, по своей размашистой натуре, все мгновенно
проживал, что наживал. Таких типов было и будет всегда много, и Рухнев разве
только превосходил их тем, что ему решительно уж ничего внутри не мешало
измышлять и приводить в исполнение всякого рода плутни и мошенничества,
доходя иногда до глупости, до дурачеств!
- А за что вы сюда попали? - пожелал я узнать, хотя отчасти и слышал об
этом.
Рухнев захохотал.
- Да опять, - воскликнул он, - та же почти старая песня, что была у
меня с попами и бурмистром, повторилась: здешние начальствующие лица как
ненавидели меня на службе, так ненавидят и до сих пор... Я хотел-с, по долгу
каждого дворянина, открыть им уголовное преступление, а они меня самого
повернули в преступника!.. Дело это любопытное... Сначала я сердился, а
теперь уж смеюсь, потому что оправдаться я оправдаюсь; но нельзя же так
надругаться над человеком, как они надругались надо мной и как еще, кажется,
намерены надругаться. Началось с того: еду я однажды ночью на легковом
извозчике, на котором и прежде, во дни моего богатства и славы, езжал и
платил ему хорошо. Разговорился я с ним о тем о сем... Он был выпивши
порядочно и только вдруг обертывается ко мне и спрашивает меня: "Как ты
думаешь, барин, почту обокрасть можно?" Я, по своей привычке шутить всегда,
отвечаю: "Отчего ж не можно - можно! Умным людям только, а не дуракам!.." Он
помолчал немного. "То-то, говорит, удалых из нас много, а умных нет!" Тут у
меня мелькнула другая мысль: "Черт их знает, умных они, пожалуй, и приищут!"
- "Что ж, говорю, если между вами удалых много, так умным я могу быть у
вас!" - "А разве ты пойдешь на это дело?" - опрашивает он меня. "Отчего ж,
говорю, не пойти? Чем топиться в реке от голоду, лучше малую толику
заработать!" И пошло тут между нами по этому предмету каляканье. "Много ли
по почте возят денег? Правда ли, что тысяч по двадцати?" - спрашивает он.
"Какое, говорю, и по двести возят". - "То-то, говорит, тоже надо набрать
народу человек десять, ружьев искупить, пороху, пуль!" - "Достанет на всех и
на все!" - ободряю я его; а сам на другой день отправился к жандармскому
полковнику, повествую ему, что вот так и так...
Рассказывая это, Рухнев вовсе и не подозревал, до какой степени он сам
являлся омерзителен, и продолжал далее:
- Выслушал меня господин полковник внимательно, но в толк, вижу, ничего
не взял и, вместо того чтобы к малейшему слуху держать ухо востро, только
хлопает, как филин, глазами. "Хорошо-с, говорит, наименуйте этих
заговорщиков, мы их сейчас переловим!" - "Переловить их, - толкую я ему, -
никакой пользы не будет!.. Заговор у них еще не созрел!.. Вы, говорю, дайте
мне первоначально на раскрытие этого дела триста рублей серебром, - я всю их
шайку окончательно выщупаю, соберу их всех к себе и живьем вам выдам в
руки!.." Опять явилось затруднение по случаю требования моего, чтобы мне
прежде всего было выдано триста рублей. "У нас, говорит, нет на это сумм!" -
"А когда нет, так прощайте, без денег мне ничего тут не сделать!" - "Но
постойте, говорит, я должен по крайней мере прежде всего посоветыватъся с
начальником губернии!" - "Это, говорю, сколько угодно, вам, советуйтесь; но
сущность дела от этого не изменится: своих денег у меня нет, а поэтому я и
сделать ничего не могу!.." Крутит мой полковник свой ус и отпустил, наконец,
меня; советывался он с губернатором дня два и на третий приглашает меня к
себе, выдают мне триста рублей и читают такую рацею, что если я ничего не
открою, так они распорядятся со мною по всей строгости россейских законов!..
Открыть мне, конечно, очень легко было: я в один зимний вечер рассадил в
моей квартире под полом жандармов, созвал всю извозчичью шаварду, начинаю с
ними говорить по душе. Они, как водится, выболтали все, как и когда думают
ограбить почту, потом, конечно, жандармы арестовали всех нас. Сначала я
думал, что меня, собственно, берут для виду только, но когда началось
формальное следствие, то оказалось, что я такой же арестант, как и
извозчики, и что я в чем-то заподозреваем. Следствие поручено было
полицеймейстеру - злейшему моему врагу по разным моим столкновениям с
полицией, и он вывел так, что ограбление почты выдумали не извозчики, а я их
на то подговаривал!.. Понимаете, слова-то мои, которые говорил я для шутки,
для выпытывания, господин полицеймейстер, а вместе с ним и губернское
правление, поняли так, что я говорил все это взаправду... Я, конечно, в
своих показаниях и на всевозможных очных ставках старался опровергнуть
подобную бессмыслицу и теперь вот посмотрю, как уголовная палата взглянет на
это дело... Смешно-с, ей-богу, смешно!
Я сидел молча и потупившись, чувствуя невыносимое озлобление на Рухнева
за его бесстыдство, наглость и лживость.
Он это заметил и проговорил:
- Вы мне тоже, может быть, не верите?
- Не верю! - ответил я ему строго.
Рухнев усмехнулся.
- А верите ли тому, что я буду оправдан?
- Этому верю!
- Почему?
- Потому что Фемида вообще, а у нас в особенности, слепа.
- Это так, так!.. - весело подхватил Рухнев.
На том наше свидание и кончилось.
Прошло лет десять. Я жил уже в Петербурге и, идя раз по Невскому,
встречаю Рухнева в толстом, английского покроя, внушительном пальто, в
сапогах на пробковой подошве, в кашне из настоящего индийского кашемира, в
туго надетых перчатках, в шикозной круглой шляпе, - и при этом
самодовольство светилось во всем его лице. Узнав меня, Рухнев протянул мне
почти дружески руку, которую я, делать нечего, пожал.
- Зайдемте к Палкину позавтракать... Отличнейший там делают салат из
ершей! - пригласил он меня сразу же.
Я отказался.
- Вы знаете: я с этими господами, которые, помните, упрятали меня в
острог, порасквитался немного: одного, милостию божией, причислили к
запасным войскам, а господина полицеймейстера и совсем по шапке турнули...
Он, полячишка, чересчур уж не скрывал своей любви к родине, - тараторил
Рухнев.
- И все это вы устроили? - спросил я.
- Отчасти! - отвечал он хвастливо. - Я в подобных случаях ни у кого еще
в долгу не оставался!..
- А сами вы оправданы судом? - кольнул я его.
- Оправдан, если хотите, - отвечал Рухнев уж скороговоркой, - но
подвергнут там... этому нашему великомудрому изречению: Оставить в
подозрении.
- На службу поэтому вы поступить не можете! - продолжал я язвить его.
- Разумеется, - воскликнул он, - но я об этом нисколько и не жалею:
нынче столько открылось частных и общественных деятельностей, что всякий
неглупый человек может не бояться, что он умрет с голоду!.. Я в новых
учреждениях имею даже не одно, а несколько мест...
В это время густо шедшая толпа разделила нас, и я видел только, что
Рухнев, приветливо кивнув мне головой, завернул в палкинский трактир, я же
невольно подумал про себя: "Ну, не поздравляю эти общественные и частные
деятельности, которые приняли господина Рухнева в лоно свое".
Опасение мое оправдалось впоследствии: Рухнев оказался одним из первых
в многочисленном списке обворовавших свои учреждения, я - увы! - приговора
своего он не дождался и отравился в тюрьме, очень испугавшись, как меня
уверяли, нового суда: отписываться и отговариваться он умел, но явиться и
оправдываться перед глазами целой публики - сробел!
ПРИМЕЧАНИЯ
УЖЕ ОТЦВЕТШИЕ ЦВЕТКИ
Капитан Рухнев
Впервые напечатано в "Газете Гатцука" за 1879 год (NoNo 2 и 3) с
подстрочным примечанием к первому заглавию: "Это ряд рассказов из жизни и
типов 40-50-х годов". О том, что "Капитан Рухнев" открывал серию рассказов
из прошлого, Писемский сообщал и переводчику своих произведений на
французский язык В.Дерели: "Рассказы такие по мере воспоминаний из моей
прошлой и довольно уж длинной жизни я буду продолжать и ради чего озаглавил
их: "Уже отцветшие цветки" (А.Ф.Писемский. Письма. М.-Л. 1936, стр. 403).
Однако этот замысел не был выполнен. "Капитан Рухнев" остался
единственным рассказом этого цикла.
В настоящем издании воспроизводится текст первой публикации.
М.П.Еремин
Алексей Феофилактович Писемский
Избранные письма
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 9
Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
А.Н.ОСТРОВСКОМУ
[7 апреля 1850 г., г.Кострома].
Достопочтенный наш автор "Банкрута"{566}!
Если Вы хоть немного помните вашего старого знакомца Писемского,
которому доставили столько удовольствия чтением еще в рукописи вашей
комедии, то можете себе представить, с каким истинным наслаждением прочитал
я ваше произведение, вполне законченное. Впечатление, произведенное вашим
"Банкрутом" на меня, столь сильно, что я тотчас же решил писать к Вам и
высказать нелицеприятно все то, что чувствовал и думал при чтении вашей
комедии: основная идея ее развита вполне - необразованность, а вследствие ее
совершенное отсутствие всех нравственных правил и самый грубый эгоизм резко
обнаруживается в каждом лице и все события пьесы условливаются тем же
бесчестным эгоизмом, т.е. замыслом и исполнением ложного банкрутства. Ваш
глубокой юмор, столь знакомый мне, проглядывает в каждом монологе.
Драматическая сцена посаженного в яму банкрута в доме его детей, которые
грубо отказываются платить за него, превосходна по идее и по выполнению.
Искусный актер в этом месте может заставить плакать и смеяться. Самое
окончание, где подьячий, обманутый тем же Подхалюзиным, инстинктивно
сознавая свое бессилие перед официально утвердившимся тем же подлецом
Подхалюзиным, старается хоть перед театральной публикой оконфузить его,
продумано весьма удачно. Вот Вам то, что я чувствовал и мыслил при первом
чтении вашей пьесы; но потом я стал вглядываться внимательнее в каждую сцену
и в каждый характер: Липочка в 1-м своем монологе слишком верно и резко
знакомит с самой собою; сцена ее с матерью ведена весьма искусно,
бестолково, как и должны быть сцены подобных полудур; одно только: зачем Вы
мать заставили бегать за танцующей дочкою? Мне кажется, это не совсем верно:
старуха могла удивиться, жалеть на дочь, бранить ее, но не бегая. Вы,
конечно, имели в виду театральную сцену и зрящий на нее партер.
Бестолково-многоречивая и, вероятно, хлебнувшая достаточно пива Фоминишна
очень верна. Про Устинью Наумовну и говорить нечего, - я очень хорошо помню
этот глубоко сознанный Вами тип из ваших рассказов. Ее поговорки:
"серебряный", "жемчужный", "брильянтовой" как нельзя лучше обрисовывают эту
подлянку. Рисположенский - и этот тип я помню в лице безместных титюлерных
советников, стоящих обыкновенно у Иверских ворот, и столь любезных сердцу
купеческому адвокатов, великолепно описывающих в каждом прошении все
доблестные качества своего клиента и неимоверное количество детей. В том
месте, где Рисположенский отказывается пить вино, а просит заменить его
водкою, он обрисовывает всю его многопутную, грязную жизнь, приучившую его
наперекор чувству вкуса исключительно к одной только водке. Главное лицо
пьесы Большов, а за ним Подхалюзин, оба они похожи друг на друга. Один
подлец старый, а другой подлец молодой. Старость одурила Большова, затемнила
его плутовские очи, и он дался в обман одному, думая обмануть и удачно
обманывая прежде 100 людей. Сколько припомню, у вас был монолог Большова, в
котором высказывал он свой план, но в печати его нет; а жаль: мне кажется,
он еще яснее мог бы обозначить личность банкрута, высказав его задушевные
мысли, и, кроме того, уяснил бы самые события пьесы. Но как бы то ни было,
кладя на сердце руку, говорю я: Ваш "Банкрут" - купеческое "Горе от ума",
или, точнее сказать: купеческие "Мертвые души".
Пишу к Вам это письмо, не помня хорошенько адреса вашего, на русское
"авось дойдет"; а вместе с тем присоединяю к Вам мою покорнейшую просьбу:
напишите мне, бедному служебному труженику, хоть несколько строк, скажите
мне, так ли я понял ваше произведение, довольны ли Вы сами им вполне. Письмо
ваше доставит слишком много удовольствия человеку, делившемуся прежде с Вами
своими убеждениями, а ныне обреченному волею судеб на убийственную жизнь
провинциального чиновника; человеку, который по несчастию до сих пор не
может убить в себе бесполезную в настоящем положении энергию духа. О
собственных моих творениях я забыл, хоть они и лежат вполне оконченные.
Адрес мой: Алексею Феофилактовичу Писемскому в г.Кострому, чиновнику особых
поручений при военном губернаторе. Каждую почту буду ожидать вашего ответа,
в каковой надежде и пребываю.
Любящий и уважающий Вас
А.Писемский.
1850 г.
Апреля 7-го.
Если Вы будете писать ко мне, то припишите Ваш адрес пополнее и
поточнее.
Н.А.НЕКРАСОВУ
[15 апреля 1854 г., Раменье].
Почтеннейший Николай Алексеевич!
Посылаю к Вам, по письму вашему, "Матушкина сынка", перекрещенного мною
в "Фанфарона". К нему прилагаю на всякий случай два окончания: одно,
пришитое к тетради, где герою дается место чиновника{568} особых поручений,
и я желал бы, чтобы оно было напечатано, но если, паче чаяния, встретятся
затруднения со стороны цензора, так как тут касается несколько службы, то
делать нечего, тисните другое, что для меня почти все равно. Как вам
понравится "Фанфарон", уведомьте меня. Я его написал и никому не читал еще.
Рост его менее "Виновата ли она?". Полагаю в нем не более четырех листов. В
моей деревенской жизни я либо напишу очень много, либо с ума сойду.
Вообразите, до сих пор никаких признаков весны, даже еще вороны не вылиняли.
Примечание к "Фанфарону" на первой странице не покажется ли вам очень
резким? Впрочем, я этого не нахожу с своей стороны и желал, чтобы оно
напечаталось. Насчет денег я просил бы, если это не стеснит вас очень, дать
мне за маленькие рассказы: "Лешего" и "Фанфарона" по 70 руб. сер. за лист,
которых и выйдет за 7 листов 490 рублей, а за исключением полученных 100
рублей серебром - 390 рублей, да есть небольшой, по моему счету, недостаток
по "Богатому жениху", а именно: в нем 17-ть листов, за которые по 60-ти
следует получить 1020 рублей серебром, а получено мною 900, итого в остатке
сто с лишком рублей, из числа которых забрано мною книг, но сколько, не
помню, - справиться надобно в конторе, но, кажется, что мне приходится около
60-ти рублей серебром, итого 450 руб., которые бы я, почтеннейший Николай
Алексеевич, и просил покорнейше выслать мне в следующем месяце, ибо я имею
крайнюю и распрекрайнюю нужду в деньгах и единственно поэтому беспокою вас и
даже печатаю, чего мне до осени без нужды бы в деньгах никак не хотелось
делать. Я сожалею и бешусь за уменьшение подписчиков на "Современник". Он
так нынче идет хорошо, - один рассказ Тургенева "Муму" лучше всего, что было
напечатано в нынешнем году во всех прочих журналах. Статья Анненкова{569} по
поводу простонародных рассказов очень умная, но только неэстетическая.
Нельзя ли вам выхлопотать право для вашего журнала на политический отдел,
который у "Москвитянина" и есть, но которым он, конечно, не умеет
пользоваться даже и в настоящее время. До свидания, почтеннейший Николай
Алексеевич; душевно желаю поправления вашего здоровья, чтобы в следующий
приезд мой увидеть вас таким же хоть толстяком, как я сам. Об деньгах еще
раз повторяю мою просьбу. Ив
...Закладка в соц.сетях
