Жанр: Классика
Повести
...юблю таинственности.
- Вы часто ссоритесь, - отвечала Лидия Николаевна.
- Mademoiselle Nadine на меня сердится, а я нет, - сказал Курдюмов.
- Я сержусь, но я и прощаю, а кто прощает, тот искупает все, потому что
раскаивается, - возразила Надина, - в этой книге я нашла одну прекрасную
мысль, она мне очень понравилась. По-французски теперь не помню, а
по-русски: легче снести брань и побои грубого простолюдина, чем холодный
эгоизм светского человека. Это справедливо.
- Et vous, madame, avez vous lu le petit ouvrage, que je vous ai
recommande?* - отнесся Курдюмов к Лидии Николаевне.
______________
* А вы, мадам, прочитали то маленькое произведение, которое я вам
рекомендовал? (франц.).
- Pas encore*, - отвечала та.
______________
* Нет еще (франц.).
- C'est dommage, car il est plein d'esprit et de sentiment*.
______________
* Жаль, потому что оно полно ума и чувства (франц.).
- Не верьте ей - прочла, она взяла его у меня и вчера вечером все
читала.
- Где же читала? Я так, только развернула, - возразила Лидия.
- Не скрывай, читала; а если ты не читаешь, так я у тебя опять возьму.
Я видела, тут есть отметки? Это ваши отметки?
- Мои, - отвечал Курдюмов.
- Очень рада; непременно изучу их. По отметкам в книгах можно судить о
характере человека, а мне очень хочется разгадать ваш характер.
Подали завтрак, и завтрак довольно прихотливый. Курдюмов начал есть с
большим аппетитом. Лидия Николаевна предложила мне, но я отказался: мне
кусок не шел в горло! Вся обстановка, посреди которой я ее встретил, мне
очень не нравилась: тут что-нибудь да скрывается.
Надина вышла в залу, села за фортепьяно и начала брать аккорды.
- Иван Кузьмич рано уехал в город? - спросил Курдюмов, уставив глаза на
Лидию Николаевну.
- Да, рано, - отвечала она, потупившись.
- А приедет домой сегодня?
- Я думаю.
- Вы здоровы?
- Нет, не совсем; мало спала.
- У вас прекрасный цвет лица.
- Не знаю, - отвечала Лида, - я поутру чувствовала себя нехорошо, но
вот он - мой старый друг - приехал, - прибавила она, беря меня за руку, - и
я так обрадовалась, что все забыла.
Курдюмов покачнул головой.
- Петр Михайлыч, угодно вам петь? - проговорила из залы Надина.
- Je mange, mademoiselle*, - отвечал Курдюмов.
______________
* Я ем, мадмуазель (франц.).
- Спойте, - сказала Лидия Николаевна.
- Я, думаю, наскучил вам своим пением; я так много пою у вас, что нигде
столько не пел.
- Вы так хорошо поете, вас так приятно слушать, что никогда не
наскучит... Спойте!
- A l'instant*, - отвечал Курдюмов и пошел в залу.
______________
* Сию минуту (франц.).
Лидия тоже встала и пошла, я последовал за нею.
- Вы по-прежнему, Лидия Николаевна, любите музыку?
- Да, очень; мне легче на душе, когда я слышу хорошую музыку: Петр
Михайлыч прекрасно поет.
Курдюмов подошел и сел за рояль.
Надина кокетливо ему улыбнулась и встала у него за стулом. Лидия
Николаевна села на дальний стул; я не вышел из гостиной, а встал у косяка,
так что видел Лидию Николаевну, а она меня нет. Курдюмов запел: "Зачем
сидишь ты до полночи у растворенного окна!" Он действительно имел довольно
сильный и приятный баритон, хорошую методу и некоторую страстность, но в то
же время в его пении недоставало ощутительно того, чего так много было в
игре Леонида, - задушевности!
Надина приняла театральную позу, глаза подняла вверх и руки вытянула,
как бы желая представить из себя олицетворенный восторг, Лидия Николаевна
сидела, задумавшись, и слушала с большим чувством. Как хотите, это недаром;
пение Курдюмова вовсе не было так уж увлекательно, откуда же такая симпатия?
- Как мил этот романс, - заговорила Надина, - это твой любимый, Лидия,
и я даже знаю, почему, ты сама так любишь сидеть у окна по вечерам.
- С чего ты взяла? Я никогда не сижу.
- Ах, mon Dieu!* Никогда! Каждый вечер.
______________
* мой бог! (франц.).
Курдюмов запел какую-то трудную итальянскую арию, но вдруг остановился.
- Иван Кузьмич приехал, - проговорил он и встал.
Лидия проворно пошла в лакейскую навстречу мужу, где и говорила с ним
довольно тихо в продолжение нескольких минут. Курдюмов нахмурился. Надина
смотрела с беспокойством на дверь в прихожую. Наконец, Лидия Николаевна
возвратилась, а за нею и Иван Кузьмич, одетый в какую-то венгерку, с
взъерошенными волосами и весь в пыли. Он прямо подошел ко мне и поцеловал
меня.
- Здравствуйте! Вот уж, ей-богу, неожиданный гость... совсем
нечаянный... сначала не поверил, ей-богу, не поверил, какими, думаю,
судьбами? А если... очень рад, прошу покорнейше садиться, - говорил Иван
Кузьмич, садясь.
- Здравствуйте! - отнесся он к Курдюмову; тот молча подал ему руку.
- Здоровы ли вы? - спросил Иван Кузьмич.
- Благодарю, здоров, - отвечал Курдюмов.
- А вы здоровы? - отнесся Иван Кузьмич с насмешливою улыбкою к сестре.
- Здорова, - отвечала Надина, а потом с гримасою прибавила: -
Посмотрите, как вы запылились, хоть бы велели себя почистить.
- Запылился! Что делать?.. Извините; пыли много, я не виноват; пыль не
сало, потер, так и отстало: а уж чего оттереть нельзя, скверно. Старого
молодым нельзя сделать, - отмечал Иван Кузьмич и засмеялся. - Я очень рад,
что вы здоровы; Петр Михайлыч тоже здоров. Очень рад, - продолжал он и потом
вдруг отнесся ко мне:
- Как проводили время в деревне?
Я ему объяснил, что в деревне я не жил, потому что служил.
- А! вы служили? Я и не знал; по статской или военной изволили
продолжать службу?
- По статской.
- Это, то есть, выходит по гражданской части: я сам хочу идти по
гражданской, в военной бы следовало, и привык, да устарел; ноги вот пухнут,
не могу. Как здоровье вашего батюшки и матушки?
Я снова объяснил ему, что у меня только мать, а отец умер, что ему и
прежде было известно. Иван Кузьмич посмотрел на меня с некоторым удивлением;
он был если не так пьян, как я видел его некогда, то по крайней мере очень
навеселе.
- Запамятовал, совсем запамятовал; а очень рад, - говорил он, - вот
только у нас Марья Виссарионовна уехала с Леонидом; они вам будут очень
рады, и Лидия Николаевна вам рада; она вас очень любит. Лидия Николаевна! Вы
их любите?
- Я тебе это говорила, - отвечала она.
- Говорила, и я не ревную; я не ревнив, - заключил Иван Кузьмич и
взглянул на жену исподлобья.
Лидия Николаевна распорядилась об обеде и беспрестанно торопила слугу,
чтобы накрывал скорее на стол. Иван Кузьмич отправился было в буфет; я
догадался, что он хотел еще выпить, но Лидия Николаевна пошла за ним и
помешала ему, потому что он возвратился оттуда нахмуренный, а она
встревоженная. Чрез четверть часа мы сидели за столом. Иван Кузьмич был
очень неприятен. В продолжение всего обеда он глупо и неблагопристойно шутил
с женою и подтрунивал над сестрою и Курдюмовым. Из слов его можно было
понять, что он намекает на их взаимную любовь. После обеда он извинился
перед мною и отправился спать. Между Курдюмовым, Надиною и Лидиею
Николаевною завязалось какое-то совещание. Надина говорила настойчиво,
Курдюмов ее поддерживал, а Лидия полуотговаривалась. Дело объяснилось тем,
что они затевали кататься, и Лидия просила меня не уходить, говоря, что они
очень скоро вернутся; но я отозвался надобностию быть в Москве, впрочем,
проводил их. Мне желалось видеть: какого рода их катанье. Оказалось, что
Лидия Николаевна села с Курдюмовым в тильбюри{261}, а Надина верхом.
VIII
Я переехал в Сокольники и первое время бывал у Лидии Николаевны
довольно часто, но потом реже; мне тяжело было ее видеть. Иван Кузьмич
дурит: дня по два, по три он совсем пропадает из дома и где бывает -
неизвестно. Лидия Николаевна грустит и страдает, но со мною неоткровенна, а
у меня недостает духу заговорить с нею об этом щекотливом предмете. Надина
неутомимо преследует Курдюмова; он почти каждый день бывает у них. Понять не
могу этого господина, точно он влюблен в свои длинные ногти и лакированные
сапоги; целые дни, кажется, способен ими любоваться. Поет по просьбе дам он
довольно часто и этим их очень интересует, а впрочем, скучнейший, по-моему,
человек, говорит вообще мало, но зато очень любит насвистывать различные
арии и делает это довольно нецеремонно, когда только ему вздумается.
Однажды утром пришел ко мне от имени Ивана Кузьмича человек и просил
вечером приехать. Я пошел и, не входя еще в дом, услышал из открытых окон
говор нескольких голосов. Вхожу; полна зала гостей, и всё старые знакомые:
лошадиный барышник, гладко причесанный брат и еще двое каких-то господ,
очень дурно одетых. Все играли в карты; сильный запах ромом давал знать, что
пили пунш; Иван Кузьмич был уже пьян и сильно встревожен; он играл с
Пионовым, который, увидев меня, выразил большое удовольствие и тут же
остроумно объяснил об вновь изобретенном напитке, состоящем в том, что он
сначала выпьет рюмку рому, потом захлебнет чаем, потом встряхнет желудок, а
там и сделается пунш.
Лидия Николаевна сидела одна в гостиной. Я прошел к ней. На глазах ее
видны были заметные следы недавних слез.
- Что вы у нас так давно не были? Бог с вами. - сказала она.
- Я был не так здоров, - отвечал я.
Вошел лакей.
- Водку прикажете подавать? - спросил он Лидию Николаевну.
- Еще девятый час, - возразила она.
- Спрашивают-с.
- Всего девятого половина.
Лакей ушел.
- Я тоже больна, - продолжала Лидия Николаевна, обратившись ко мне, -
голова все болит, хочу пройтись, да не с кем; Надина уехала к знакомым.
Пойдемте!
- Очень рад, - отвечал я.
Лидия Николаевна надела шляпку, бурнус, и мы никем не замеченные вышли
задним крыльцом. Она попросила мою руку и оперлась на нее. Дойдя до большой
дорожки, Лидия Николаевна остановилась, и мы сели на ближайшую скамейку.
- Что это у вас за вечер сегодня? - начал я.
- Муж затеял! Так мне это неприятно!.. Ничего меня не слушает, -
отвечала Лидия Николаевна.
- А давно ли у вас такие вечеринки? - спросил я.
- С нынешнего лета. Он гораздо хуже стал, как уехал брат и маменька.
Если бы вы знали, что я переношу!
- Знаю и даже ожидал этого, когда вы еще выходили замуж.
Лидия Николаевна закрыла лицо руками и несколько времени пробыла в
таком положении, потом вдруг взяла мою руку.
- Вам жаль меня? - спросила она.
- Неужели же вы сомневаетесь?
- Нет, я верю вам. Скажите мне, научите меня, что делать? Я так
поглупела, так растерялась, что ничего не могу сообразить.
- Что мне вам посоветовать? - возразил я. - Советовать или очень легко,
если хочешь отделаться одною фразою, или уж очень трудно... Как можно было
выходить за подобного человека?
- Нет, я должна была выйти за него. Послушайте, теперь я с вами могу
говорить откровенно. Знаете ли, что мы ему до свадьбы были должны сто тысяч,
и если бы ему отказали, он хотел этот долг передать одному своему знакомому,
а тот обещал посадить мать в тюрьму. Неужели же я не должна была
пожертвовать для этого своею судьбою? Я бы стала после этого презирать себя.
- Но кто же вам говорил об этом долге и обо всем?
- Мне говорила это Пионова.
- И вам не совестно было верить этой женщине?
- Этому нельзя было не верить... Она ко мне точно не расположена, но
мать она любит и говорила мне об этом с горькими слезами; наконец, сама мать
говорила об этом.
Я только пожал плечами.
- Об этом что уж говорить, - продолжала Лидия Николаевна, - теперь уж
этого изменить нельзя, все кончено.
"Конечно, уж кончено", - согласился я мысленно.
- Добр ли по крайней мере Иван Кузьмич по характеру? И любит ли вас? -
спросил я, помолчав.
- Добр и любит, когда этого мерзкого вина не пьет, а как закутит,
совсем другой человек. Ко мне теряет всякое уважение, начинает за все
сердиться... особенно последнее время, приезжая из Москвы... там кто-нибудь
его против меня вооружает.
- Я думаю, те же Пионовы.
- Да, и Пионовы, но они не столько: тут есть, говорят, другая дрянная
женщина - старинная его привязанность. Я бы и не знала, да мне Аннушка
показала ее раз здесь на гулянье.
- Кто же она такая?
- Не знаю, магазинщица какая-то.
- Высокая, прямая?
- Да.
Это была не кто иная, как названная кума, которая у Ивана Кузьмича была
на вечере. Лидия Николаевна это забыла, а напоминать ей я не счел за нужное.
- Самое лучшее: не давайте ему пить, - сказал я.
- Дома я ему не даю, так старается как-нибудь потихоньку; наскучит быть
вечно на страже, а не то уедет в Москву.
- Не отпускайте.
- Как его не отпустишь, не маленький ребенок. Я и то стараюсь всегда с
ним ездить, так не берет. Говорит, что ему надобно в присутственные места.
Как же удержать человека, когда он хочет что-нибудь сделать! Сначала я
тосковала, плакала, а теперь и слез недостает. Я его очень боюсь пьяного,
особенно когда он ночью приезжает, начнет шуметь, кричать на людей, на меня:
ревнив и жаден делается до невероятности. Теперь все укоряет, что потерял
для меня сто тысяч.
- Злой и низкий человек, больше ничего.
- Нет, когда не пьян, совсем другой; просит, чтобы все забыла, целует
руки, часа по два на коленях стоит, так что неприятно видеть.
- Вы бы его больше бранили, что делать? Против подобных людей надобно
употреблять грубые средства.
- Я не в состоянии. Сестра Надина в этом случае мне помогает. Она
читает ему нотации по целым дням. Первое время это была решительно моя
спасительница; он ее как-то побаивался, а теперь и на ту не смотрит; как
попадет в голову, сейчас начнет смеяться и бранить ее почти в глаза; она,
бедная, все терпит.
- А вы с нею дружны?
- Да, я люблю ее. Она меня тоже очень полюбила. Прежде она никогда не
жила с братом вместе, а теперь живет для меня.
- Полно, так ли, Лидия Николаевна?.. Вы слишком доверчивы! Вы готовы
верить в любовь каждого, кто хоть немного вас приласкает. Я думаю, Надина
имеет другую, более эгоистическую цель.
- Может быть, ей хочется и в Москве пожить!
- Именно в Москве жить, и жить затем, чтобы победить сердце Курдюмова.
- А вы разве уж заметили?
- Еще бы! Для этого надобно иметь не большую проницательность.
- Странная, я ее не понимаю; она очень умная девушка, но в этом
отношении смешна: она влюбилась в него на другой же день, как увидела его.
- Это не мудрено; он так хорош собою и имеет столько других достоинств,
что может и не Надину увлечь.
- Но как бы ни был хорош мужчина, все-таки надобно узнать его
сколько-нибудь, чтобы полюбить.
- А вы сами лично знаете Курдюмова?
- Да, я его знаю; он человек очень благородный, и у него прекрасное
сердце.
- Вот как! Даже и сердце прекрасное! Кто же об этом вам сказал? Не сам
ли он?
- Ну, нет; что вы смеетесь! Он, право, хороший человек, немного
светский, но не похож на других. Посмотрите, сколько у него души в пении!
- Нисколько; счастливый голос и рутина.
- Полноте, вы несправедливы к нему! За что вы его не любите?
- Я его не люблю за то, что его не любит ваш брат, и я в этом случае
Леониду верю безусловно.
- Нет, Леониду нельзя верить; он чудный человек, но капризный. Из всех
знакомых он любит только одного вас, а прочих никого.
- Если Леонид Николаич чересчур исключителен в своих привязанностях, то
вы совершенно противоположны ему в этом отношении. Любить и быть дружным
надобно осторожно, особенно женщинам, чтобы не испытать потом позднего и
тяжелого разочарования.
- Но зачем же видеть людей в таком черном цвете, и без того в жизни
много горького, а что ж будет, если никому не станешь верить и никого не
будешь любить? Это ужасно! - отвечала Лида, встала и подала мне руку.
Мы пошли; я видел, что ей не хотелось продолжать наш разговор.
У женщин мыслящих и чувствующих есть своего рода ложные сердечные
убеждения, изменить которые так же трудно, как и изменить натуру их сердца,
и противоречия которым горьки и обидны для них. Так было и с Лидою; но я не
стеснился этим и решился высказать ей самую горькую правду.
- Не знаю, Лидия Николаевна, - начал я, - с чего вы предполагаете в
Курдюмове прекрасное сердце! По-моему, он человек светский, то есть человек
внешних достоинств. Приезжая к вам, он насилует себя; ему нужен иной круг,
ему неловко в вашей маленькой гостиной, и всем этим, вы, конечно, понимаете,
он жертвует не для Ивана Кузьмича, на которого не обращает никакого
внимания, и не для Надины, от которой отыгрывается словами, а для вас.
Когда я говорил последние слова, то чувствовал, что рука Лидии дрожала,
но я не остановился и продолжал:
- Вы в самом удобном положении, чтобы за вами ухаживать; вы женщина
умная, вы несчастливы, быть вашим утешителем приятно, и незаметно можно
достигнуть своей цели.
- Довольно, будет, - перебила Лидия Николаевна, - вы безжалостны и
несправедливы. Я к нему чувствую только дружбу и была бы очень довольна,
если бы он женился на Надине.
- Вы знаете, что этого никогда не случится. Будьте к себе строже, Лидия
Николаевна, поверьте свои чувства и остерегитесь, когда еще можно.
- Неужели же вы обвиняете меня и за дружбу? Я и с вами дружна, но не
влюблена же в вас, - возразила она с достоинством.
Мне это сравнение показалось несколько обидно.
- Дай бог, чтобы вы питали к этому человеку то же чувство, как и ко
мне, но что наши чувствования в отношении вас совершенно различны, в том я
готов дать клятву. Не скрою, что первое время нашего знакомства и я смотрел
на вас иными глазами, но с той минуты, когда узнал, что вы выходите замуж, я
овладел собою, с той минуты вы сделались для меня родною сестрою, и только.
Курдюмов действовал, кажется, совершенно иначе: на вас - девушку, он вряд ли
обращал какое-нибудь внимание, а заинтересовался вами, когда вы сделались
дамою.
- Довольно, кончимте этот разговор. Вы безжалостны, с вами иногда
страшно говорить; вы способны убить в женщине веру и в самое себя и в
других.
- Я сказал только правду, как я ее понимаю.
Говоря это, мы подошли к дому и опять с заднего крыльца прошли в
гостиную, там нашли Курдюмова. Лидия взглянула на меня и потупилась.
- Vous vous etes promenee?*.
______________
* Вы гуляли? (франц.).
Лидия кивнула головою и села. Я взглянул в залу; там была
возмутительная сцена: игроки перестали играть и закусывали. Все они были
навеселе и страшно шумели и спорили. Иван Кузьмич и Пионов еще играли. У
первого лицо было совершенно искажено, он, верно, проигрался. Пионов хохотал
своим громадным голосом на целый дом.
- Ну, дама так дама!.. Извините, сударыня, и вас пришибем. А валет? Эх,
брат Иван, говорил, не надейся на валета. Ну, туз твой, твой!.. Али нет!
Десяточка-касаточка, не выдай - не выдала! Баста! - проговорил Пионов, встал
и подошел к столу с закускою.
- Эге, господа, вы тут ловко распорядились: все чисто. Эй ты, кравчий!
Выдай, брат, за ту же цену подливки, а мы покуда мадеркой займемся. Вы,
господа, на мадерку-то и внимания не обратили, да она и не стоит - дрянь; я
уж так, от нечего делать, по смиренству своему, займусь ею. Эй, Иван
Кузьмич! Позабавься хоть мадеркою, раскуражь себя. Это ведь ничего,
виноградное, оно не действует.
Иван Кузьмич встал и подошел к столу. Пионов налил ему полный стакан;
он выпил, закурил трубку, прошелся по зале нетвердыми шагами, вошел в
гостиную, посмотрел на всех нас, сел на стул и начал кусать губы, потом
взглянул сердито на жену.
- Отчего вы не велели давать нам закуски? - спросил он ее, ероша себе
волосы.
Лидия Николаевна не отвечала.
- Вы не велели, а я велел, - извините! - продолжал он. - Где моя
сестрица?
Лидия Николаевна молчала.
- Отчего же вы со мною не хотите говорить! Я вас спрашиваю: где моя
сестрица?
- Она уехала, - отвечала Лидия.
- А! Уехала, очень жаль... Петр Михайлович! Ваша mademoiselle Надина
уехала, - сказал Иван Кузьмич и замолчал на несколько минут.
- Отчего ж вы не велели подавать закуску? - отнесся он опять к жене.
- Я ничего не говорила, меня дома не было... я гуляла.
- А! Вы гуляли! Вы всё гуляете, и я гуляю... что же такое?
Курдюмов бледнел; я не в состоянии был взглянуть на Лидию, так мне было
ее жаль.
- Вы проиграли или выиграли? - отнесся я к Ивану Кузьмичу, желая хоть
как-нибудь переменить разговор.
- Проиграл-с, - отвечал Иван Кузьмич, - тысячу целковых проиграл;
ничего-с, я свое проигрываю... я ни у кого ничего не беру.
Лидия встала и пошла.
- Куда же вы? Посидите с нами, мы сейчас будем ужинать, - сказал ей
Иван Кузьмич.
- Я не хочу, - отвечала Лидия и проворно ушла.
- Это значит, дамы не ужинают. Покойной ночи, а мы будем ужинать и
пить; а вы тоже не ужинаете? - отнесся он насмешливо к Курдюмову.
- Не ужинаю, - отвечал тот, встал и, поклонившись, ушел.
- Ну, так и вам покойной ночи, - сказал хозяин, - вы тоже дама, у вас
беленькие ручки. Прощайте; я ведь глуп, я ничего не понимаю, в вас
mademoiselle Надина влюблена. Знаю, я хоть и дурак, а знаю, кто в вас
влюблен; я только молчу, а у меня все тут - на сердце... Мне все наплевать.
Я ведь дурак, у меня жена очень умна.
Я встал и тоже хотел уйти, Иван Кузьмич тут только заметил мое
присутствие.
- Нет, вы, пожалуйста, не ходите, я вас люблю; сам не знаю, а люблю; а
этот Курдюмов - вот он у меня где - тут, на сердце, я его когда-нибудь
поколочу. Вы останьтесь, поужинайте, я вас люблю; мне и об вас тоже говорят,
я не верю.
- Что ты тут сидишь? Пора, братец, ужинать, - сказал Пионов, войдя.
- Не смею: мне жена не велит ужинать... говорит: вредно... Она боится,
что я умру. Ха... ха... ха... - засмеялся Иван Кузьмич. - А я не боюсь... я
хоть сейчас - умру; не хочу я жить, а хочу умереть. Поцелуй меня, толстой.
- Изволь! - проревел Пионов и, прижав голову Ивана Кузьмича к своей
груди, произнес: - "Лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина!"{269}
Я воспользовался этою минутою и ушел. Господи, что такое тут происходит
и чем все это кончится!
IX
Как хотите, Лидия Николаевна более чем дружна с Курдюмовым. Она
непременно передала ему последний мой разговор с нею о нем, потому что
прежде он со мною почти не говорил ни слова, а тут вдруг начал во мне
заискивать.
- У вас свободен вечер? - сказал он мне однажды, когда мы вместе с ним
выходили от Ивана Кузьмича.
- Свободен, - отвечал я.
- Заедемте ко мне.
Я согласился. Мне самому хотелось хотя сколько нибудь с ним сблизиться.
Он нанимал небольшую, но очень красивую по наружности дачу; внутреннее же
убранство превзошло все мои ожидания. Пять комнат, которые он занимал, по
одной уж чистоте походили скорей на модный магазин изящных вещей, чем на
жилую квартиру: драпировка, мраморные статуйки, пейзажи масляной работы,
портреты, бронзовые вещи, мебель, ковры, всего этого было пропасть, и все
это, кажется, было расставлено с величайшей предусмотрительностию: так что,
может быть, несколько дней обдумывалось, под каким углом повесить такую-то
картинку, чтобы сохранить освещение, каким образом поставить китайскую вазу
так, чтобы каждый посетитель мог ее тотчас же заметить, и где расположить
какой-нибудь угловой диван, чтобы он представлял полный уют. Видеть столько
лишних пустяков, расставленных с таким глубоким вниманием, в квартире
мужчины, как хотите, признак мелочности. Кто не знает, как неприятно бывать
в гостях, когда знаешь, что хозяин тебя в душе не любит и не уважает, но по
наружности для своих видов, насилуя себя, старается в тебе заискивать. Точно
в таком положении я очутился у Курдюмова. Более часу сидели мы с ним или
молча, или переговаривали избитые фразы о погоде, о местоположении, наконец
он, как бы желая хоть чем-нибудь занять меня, начал показывать различные
свои занятия. Прежде я думал, что он только певец, но оказалось, что он и
рисует, и лепит, и гальванопластикою занимается, и даже точит из дерева,
кости, серебра, и точит очень хорошо. Все его работы я, разумеется,
насколько доставало во мне притворства, хвалил, наконец и эти предметы
истощились, и мы снова замолчали. К концу вечера, впрочем, я решился
затронуть за его чувствительную, как полагал, струну и заговорил о семействе
Марьи Виссарионовны. Курдюмов отвечал слегка и так же слегка спросил меня:
давно ли я знаком с ними? И когда я сказал, что еще учил Леонида, и похвалил
его, он проговорил покровительственным тоном:
- Oui, il a beaucoup de talent pour la musique*.
______________
* Да, у него большой музыкальный талант (франц.).
В отношении Лидии Николаевны больше отмалчивался и только назвал ее
милою дамою, а Надину умною девушкою; говоря же об Иване Кузьмиче, сделал
гримасу.
Возвратившись домой, я застал у себя нечаянного гостя. Леонид
возвратился в Москву и уже часа два дожидался меня на моей квартире. Он
приехал ко мне тотчас, как вышел из дорожного экипажа, не заходя даже домой,
но, здороваясь со мною, не обнаружил большой радости, а только проговорил:
- Хорошо, что приехали, а то все это время была такая скука.
- Кончили курс? - спросил я.
- Да.
- Кандидатом?
- Да.
- Много занимаетесь?
- Нет; все было не до того... У сестры бываете?
- Как же.
- Что она, здорова?
- Не совсем, кажется.
- А что благоверный ее?
- Тоже прихварывает, только своего рода болезнию.
- Опять разрешил, - проговорил Леонид и потом, помолчав, прибавил: -
Курдюмов часто там бывает?
- Каждый день, - отвечал я.
Он нахмурился.
- Я познакомился там еще с новым лицом, с
...Закладка в соц.сетях
