Жанр: Классика
Повести
...адобно выдержать на магистра.
- Что же это, должность, что ли, какая?
- Все равно что должность, - отвечал Павел.
- А жалованье велико ли?
- Жалованья нет.
- Так какая же это должность? Этаких-то должностей и здесь много. Как
же ты мать-то оставишь?
- Это-то меня и беспокоит, тетушка.
- Отчего ты не хочешь здесь служить? Не хуже тебя служит Федосьи
Парфентьевны сын; уж именно, можно сказать, прекрасный молодой человек, с
обращением: по-французски так и режет; да ведь служит же; скоро, говорят,
чин получит; а тебе отчего не служить? Ты вспомни мать-то свою, чем она для
тебя ни жертвовала? Здоровья своего, что называется, не щадила; немало с
тобой возилась, не молоденькая была; а тебе не хочется остаться успокоить ее
в последние, что называется, минуты. Лиза... конечно! Ну, да что же делать?
Она ту меньше любила, да ведь она уж и отрезанный ломоть: у нее свои
обязанности, свое семейство: иной бы раз и рада угодить матери, да не может,
впору и мужу угождать да тешить его, а ты свободный человек, мужчина! Нет,
сударь, не следует; за это бог тебе всю жизнь не даст счастия! Нечего
супиться-то, я правду говорю.
- Все это хорошо... и я сам знаю, тетушка, - возразил Павел.
- Нет, видно, не знаешь, коли хочешь делать другое.
- Я думаю ехать, если матушка сама мне это позволит, а после и ее к
себе перевезти.
Перепетуя Петровна при этих словах покраснела, как вареный рак.
- Нет уж, Павел Васильич, извините, - начала она неприятно звонким
голосом, - этого-то мы никак не допустим сделать: да я первая не позволю
увезти от меня больную сестру; чем же ты нас-то после этого считаешь? Чужая,
что ли, она нам? Она так же близка нашему сердцу, может быть, ближе, чем
тебе; ты умница, я вижу: отдай ему мать таскать там с собой, чтобы
какой-нибудь дряни, согрешила грешная, отдал под начал.
- Тетушка! - начал было Павел.
- Не смейте, сударь, этого и думать! - возразила Перепетуя Петровна. -
Она, конечно, человек больной... пожалуй, он это сделает, увезет ее... Да
вот, дай господи мне на этом месте не усидеть: я первая до начальства пойду,
ей-богу! Губернатору просьбу подам...
- Успокойтесь, тетушка! - сказала Лизавета Васильевна.
- Что это, сударыня, как это возможно? Вишь какой финти-фант! Пожалуй,
гляди ему в зубы-то... Пусть один едет, уморит ее: по крайней мере на
совести-то у нас не будет лежать. Ему, я думаю, давно хочется ее спровадить.
Павел весь вспыхнул...
- Бог с вами, тетушка! - проговорил он и ушел к себе в комнату.
Больная в это время простонала.
- Матушка-то моя простонала, - заговорила вдруг совершенно другим
голосом Перепетуя Петровна и вошла в спальню к сестре. - Здравствуй,
голубушка! Поздравляю тебя с радостью; вот у тебя обе твои пташки под
крылышками. О голубушка моя! Какая она сегодня свежая; дай ручку поцеловать.
При этих словах Перепетуя Петровна поцеловала у сестры руку.
- Позови, матушка, Павла-то сюда, - прибавила она, обращаясь к
племяннице.
Лизавета Васильевна пошла за братом. Павел стоял, приклонясь к окну;
слезы, неведомо для него самого, текли по его щекам.
- Братец! Пойдем к матушке, - сказала тихо Лизавета Васильевна.
Павел, как бы пробудившись от сна, вздрогнул; потом, увидев, что это
была сестра, обнял ее, крепко поцеловал, утер слезы и пошел к матери.
- Вот тебе и Паша! Подойди к матери-то, приласкайся, - говорила
Перепетуя Петровна, усевшаяся на кровати рядом с сестрою.
Больная, не обращая внимания на ее слова, взяла сына за руку и начала
глядеть на него.
- Будь спокойна, матушка-сестрица, он не поедет, - заговорила Перепетуя
Петровна, - как ему ехать? Он не может этого и подумать; его бог накажет за
это.
На глазах старухи показались слезы.
- Не уедет, матушка, ей-богу, не уедет! Как это возможно? Мы все его не
отпустим. Скажи, сударь, сам-то, что не поедешь. Что молчишь?
Больная сначала расхохоталась, потом перешла к слезам и начала рыдать.
- Что это, Павел Васильич! - вскрикнула Перепетуя Петровна, вышед из
себя. - До чего ты доводишь мать-то? Бесстыдник этакий! Бога не боишься!
- Поль! Успокой маменьку, - сказала Лизавета Васильевна брату.
- Я не поеду, матушка, - проговорил, наконец, Павел.
Но старуха не унималась и продолжала плакать.
- Я не уеду, матушка, я всю жизнь буду при вас, - говорил он, целуя
мать.
Лизавета Васильевна и Перепетуя Петровна плакали; последняя даже рыдала
очень громко, приговаривая:
- Давно бы так, сударь, что это за неблагодарность такая, за
нечувствительность?
Еще с полчаса продолжалась эта сцена. Наконец, больная успокоилась и
заснула. Тетка уехала вместе с Лизаветой Васильевной, за которой муж прислал
лошадей, а Павел ушел в свою комнату.
- Господи! Что мне делать? - сказал он, всплеснув руками, и бросился на
постель.
Целый час почти пролежал он, не изменив положения; потом встал и,
казалось, был в сильном волнении: руки его дрожали; в лице, обычно
задумчивом и спокойном, появилось какое-то странное выражение, как бы все
мышцы лица были в движении, темные глаза его горели лихорадочным блеском. Он
начал разбирать свои бумаги и, отложив из них небольшую часть в сторону,
принялся остальные рвать. Через несколько минут все мудрые рукописи, как-то:
лекции, комментарии, конспекты, сочинения, были перерваны на несколько
кусков. Павел принялся было и за книги, но корешковые переплеты устояли
против его рук, и он удовольствовался только тем, что подложил их к печке,
видно, с намерением сжечь их на другой день. Этот энергический припадок,
кажется, был не в духе Павла: он, видно, не был похож на тех горячих людей,
которые, рассердившись, кричат, колотят стекла, часто бьют своих лакеев и
даже жен, если таковые имеются, а потом, через четверть часа, преспокойно
курят трубку. Мой студент после варварского поступка с своими тетрадями упал
в изнеможении на постель; в полночь, однако, он встал и, кажется, несколько
успокоился, потому что бережно начал собирать разорванные бумаги и переложил
книги от печки на прежнее место. Заснул он, впрочем, уж утром.
III
МИХАЙЛО НИКОЛАИЧ МАСУРОВ
На другой день, часу в первом пополудни, Михайло Николаич Масуров, муж
Лизаветы Васильевны, стоял у себя на дворе, в шелковом казакине, в широких
шароварах, без шапки, с трубкою в зубах и с хлыстом в руке. Перед ним гоняли
на корде лошадь, приведенную ему для продажи цыганам. Масуров имел курчавые
волосы, здоровое, смазливое лицо и довольно красивые усы. Его шелковый
казакин, его широкие шаровары, даже хлыст в руке и трубка в зубах очень шли
к его наружности: во фраке или сюртуке он был бы, кажется, гораздо хуже.
Цыган нахваливал лошадь, а Масуров, как знаток, находил в ней
недостатки.
- Смотри, барин, - говорил цыган, - передние-то ноги как несет! Корабли
пройдут.
- Передние-то хорошо несет, да задними-то хлябит; на двуногой-то, брат,
далеко не уедешь. Ванька! Подведи-ка ее сюда! - Ванька подвел лошадь к
барину. - Вот она где хлябит-то, - говорил Масуров, толкая сильно кулаком
лошадь в заднюю лопатку, так что та покачнулась, - шеи-то, смотри, ничего
нет; вот и копыта-то точно у лошака; это уж, брат, значит, не тово, не
породиста.
- Что копыта? - говорил цыган, поднимая ногу у лошади. - Ты посмотри,
какая нога-то у лошади.
- Сашка! Куда ты бежишь? - сказал Масуров, хватая за платье горничную,
которая бежала из избы с утюгом.
- Полноте, сударь, гладить пора. Ей-богу, обожгу: вон барыня смотрит в
окошко.
- Эка важность, барыня! - И он уж хотел было обхватить ее за талию, но
она дотронулась до дерзкой руки утюгом; тот невольно отдернул ее, и
горничная, пользуясь минутой свободы, юркнула в сени. - Эка, пострел,
хорошенькая! - заметил Масуров, глядя ей вслед.
Горничная действительно была хорошенькая. Лизавета Васильевна, несмотря
на слабость своего супруга в отношении прекрасного пола, не оберегала себя с
этой стороны, подобно многим женам, выбирающим в горничные уродов или
старух. Она в это время точно сидела с братом у окна; но, увидев, что ее
супруг перенес свое внимание от лошади к горничной, встала и пересела на
диван, приглашая то же сделать и Павла, но он видел все... и тотчас же
отошел от окна и взглянул на сестру: лицо ее горело, ей было стыдно за мужа;
но оба они не сказали ни слова.
На круглом столе, стоявшем около дивана, лежала какая-то бумага.
Лизавета Васильевна машинально взяла ее и развернула: это была записка
следующего содержания: "Приезжайте сегодня: мы вас ждем. Вы вчера зарвались;
нужно же было понадеяться на шельму валета". Лизавета Васильевна побледнела.
Она очень хорошо знала смысл подобных записок: беспокойство ее еще более
увеличилось, когда вспомнила она, что вчерашний день, сверх обыкновения,
оставила ключи от шкатулки дома. "Он, верно, вчера играл", - подумала она и
вышла в спальню. Увы! Подозрения ее оправдались; шкатулка была даже не
заперта; из пяти тысяч, единственного капитала, оставшегося от продажи с
аукционного торга мужнина имения, она недосчиталась ровно трех тысяч. Видно,
Лизавете Васильевне было очень жаль этих денег: она не в состоянии была
выдержать себя и заплакала; она не скрыла и от брата своего горя -
рассказала, что имение их в Саратовской губернии продано и что от него
осталось только пять тысяч рублей, из которых прекрасный муженек ее успел
уже проиграть больше половины; теперь у них осталось только ее состояние, то
есть тридцать душ. Но чем этим будешь жить? А главное, на что воспитывать
детей, которых уже теперь двое? Вот что узнал Павел о ее семейных
обстоятельствах. Лизавета Васильева просила его поговорить мужу. Павел
обещался.
- Ты только сама начни, сестрица: вдруг неловко, - заметил он.
В то же время послышался голос Масурова.
- Ух! Ой, батюшки, отцы родные! - говорил он, входя в комнату. - Ой,
отпустите душу на покаяние! - продолжал он, кидаясь в кресла. - Ой,
занемогу! Ей-богу, занемогу! - и залился громким смехом.
- Что тебе так весело? - спросила Лизавета Васильевна.
- Ах, душка моя! Ты себе представить не можешь, что видел сейчас.
Вообрази... вспомнить не могу... - Но звонкий смех, которым разразился он,
снова прервал его речь.
Брат и сестра невольно улыбнулись, глядя на наивную веселость Михайла
Николаича.
- Да что такое? - повторила Лизавета Васильевна.
- Вы сами умрете со смеха, - продолжал Масуров, утирая выступившие от
смеха на глазах слезы. - Можешь себе представить: вхожу я в кухню, и что же?
Долговязая Марфутка сидит на муже верхом и бьет его кулаками по роже, а он,
знаешь, пьяный, только этак руками барахтается. - Тут он представил, как
пьяный муж барахтается руками, и сам снова захохотал во все горло, но
слушатели его не умерли со смеха и даже не улыбнулись: Лизавета Васильевна
только покачала головой, а Павел еще более нахмурился. "И это человек, -
думал он, - семьянин, который вчера проиграл почти последнее достояние своих
детей? В нем даже нет раскаяния; он ходит по избам и помирает со смеха,
глядя на беспутство своих дворовых людей". Михайло Николаич еще долго
смеялся; Павел потихоньку начал разговаривать с сестрой.
- Ну, душка, - говорил, унявшись, Масуров и обращаясь к жене, - вели-ка
нам подать закусить, знаешь, этого швейцарского сырку да хереску. Вы,
братец, извините меня, что я ушел; страстишка! Нельзя: старый, знаете,
коннозаводчик. Да, черт возьми! Славный был у меня завод! Как вам покажется,
Павел Васильич? После батюшки мне досталось одних маток две тысячи.
Павел с удивлением взглянул на зятя; Лизавета Васильевна только
улыбнулась: она, видно, привыкла к подобным эффектным выходкам своего
супруга.
- У тебя, Мишель, всегда есть привычка прибавлять по два нуля, -
заметила она ему.
- Вот прекрасно! Да ты-то почем знаешь? Когда ты приехала, я их давно
проиграл. Много, черт возьми, я в жизнь мою проиграл!
- А вчера много ли проиграл? - спросила Лизавета Васильевна.
Масуров очень сконфузился.
- Я вчера не проиграл, - отвечал он, запинаясь.
- Где же три-то тысячи?
Масуров покраснел и ничего не отвечал; он только мотал головой жене,
показывая глазами на брата, который сидел в задумчивости.
- Нечего кивать головой-то, - говорила Лизавета Васильевна, - при брате
я могу говорить все. Ну, скажи, Поль, хорошо ли это в один вечер проиграть
три тысячи рублей?
- Очень нехорошо! - начал Павел. - Женатому человеку не следует
рисковать не только тысячами, но даже рублями.
Говоря это, он, видимо, делал над собой большое усилие.
Михайло Николаич переминался.
- Не стыдно тебе? - сказала Лизавета Васильевна.
- Ну, душка, извини, - говорил Масуров, подходя к жене, - счастие
сначала ужас как везло, а под конец как будто бы какой черт ему нашептывал:
каждую карту брал, седая крыса. Ты не поверишь: в четверть часа очистил
всего, как липку; предлагал было на вексель: "Я вижу, говорит, вы человек
благородный".
- Это еще лучше! Сколько же ты по векселю-то проиграл?
- Ей-богу, душка, ни копеечки. Что я? Сумасшедший, что ли? Ты думаешь,
я не понимаю, - что братец не скажет! - я семейный человек, мне стыдно это
делать. Вот как три тысячи проиграл, так и не запираюсь: действительно
проиграл. Ну, прости меня, ангельчик мой Лиза, ей-богу, не стану больше в
карты играть: черт с ними! Они мне даже опротивели... Сегодня вспомнил
поутру, так даже тошнит.
- Немудрено после такого проигрыша, - заметил Павел.
- Ну, душка моя, - продолжал Масуров, ласкаясь к жене, - скажи,
простила меня? Дай ручку поцеловать!
Лизавета Васильевна, кажется, мало верила в раскаяние своего мужа.
- Пустой ты человек! - сказала она, отнимая у него свою руку.
- Лизочка, душка моя! Ну, дай хоть мизинчик поцеловать! Хочешь, я
встану на колени? - И он действительно встал перед женой на колени. - Павел
Васильич, попросите Лизу, чтобы она дала мне ручку.
Павел молчал; ему, видимо, неприятна была эта сцена. Лизавета
Васильевна глядела на мужа с чувством сожаления, очень похожим на презрение,
но подала ему руку, которую тот звонко поцеловал.
- Важно! Гуляй теперь: жена простила! - вскричал Масуров, поднявшись на
ноги и потирая руки. - Ну, теперь, душка, вели же нам подать хересок и
закусить... О милашка! Славная у меня, черт возьми, жена! - продолжал он,
глядя на уходящую Лизавету Васильевну. - Я ведь ее очень люблю, даже
побаиваюсь.
- Вам нужно поосторожнее издерживать деньги, - начал Павел, когда
сестра ушла, - вы небогатый и семейный человек.
- Да ведь, братец, я, ей-богу, даже очень скуп: спросите хоть жену;
вчера вот только, черт ее знает, как-то промахнулся. Впрочем, что ж такое? У
меня еще прекрасное состояние: в Орловской губернии полтораста отлично
устроенных душ, одни сады дают пять тысяч годового дохода.
- Мне сестра говорила, - возразил Павел, не могши снести этой лжи, -
что у вас имение осталось только в здешней губернии.
- Вот пустяки-то, так уж пустяки! - вскричал Масуров, нисколько не
сконфузившись. - Верьте ей: она ужасная притворщица!
Подали закуску.
- Выпьемте-ка, любезный братец, по стаканчику хереску в честь нашего
знакомства.
От стаканчика Павел отказался и выпил только рюмку; но Масуров выпил
целый стакан.
- Послушайте, братец, - начал он, садясь около Павла, - что, если я вас
о чем попрошу, исполните?
- Что такое?
- Нет, скажите наперед, что вы не откажете.
- Я не знаю, в чем еще состоит просьба.
- Нет ли у вас рублей двухсот взаймы? Я так издержался, что, ей-богу,
даже совестно! Только жене, ради бога, не говорите, - продолжал он шепотом,
- она терпеть этого не может; мне, знаете, маленькая нуждишка на собственные
депансы{315}.
Мороз пробежал по коже Павла; он почувствовал полное отвращение к зятю.
- Я не имею денег, - отвечал он сухо.
- Ах, черт возьми, это скверно! Не знаете ли по крайней мере у кого
занять? - продолжал не унывавший Масуров. - Покутили бы, канальство, вместе!
Павел на это ничего не ответил, но молча встал и пошел было в соседнюю
комнату.
- Куда это вы? - спросил его Масуров.
- Я ищу сестру; хочу проститься.
- Посидите! Она сейчас выйдет. Вы, видно, не охотники пошалить? А
еще... - Продолжение этой речи было прервано приходом Лизаветы Васильевны.
- Прощай, сестрица, - сказал Павел, не могши подавить в себе
неприятного чувства.
- Обедай у нас, Поль!
Павел хотел было отказаться, но ему жаль стало сестры, и он снова сел
на прежнее место. Через несколько минут в комнату вошел с нянькой старший
сын Лизаветы Васильевны. Он, ни слова не говоря и только поглядывая искоса
на незнакомое ему лицо Павла, подошел к матери и положил к ней головку на
колени. Лизавета Васильевна взяла его к себе на руки и начала целовать.
Павел любовался племянником и, кажется, забыл неприятное впечатление,
произведенное на него зятем: ребенок был действительно хорош собою.
- Поленька! Кто это сидит? - спрашивала его Лизавета Васильевна,
указывая на брата.
Ребенок глядел на Павла и молчал.
- Постой, я тебе на ушко шепну, - продолжала мать и, пригнув его
головку, что-то ему шепнула.
- Кто же? - снова повторила она, указывая на брата.
- Дада, - отвечал шепотом ребенок.
- Полька! Поди сюда! - кричал Масуров, видно, желавший тоже приласкать
сына.
Ребенок посмотрел на него и не думал сходить с коленей матери.
- Поди сюда, говорят тебе, - повторил Масуров, протягивая руки. - Лиза,
душка моя, пошли его ко мне.
- Поди к отцу, - сказала Лизавета Васильевна, ссаживая Поля с коленей.
Ребенок нехотя начал переходить комнату; но только что подошел к
папеньке, как сейчас же заревел: Михайло Николаич, по обыкновению, ухватил
его пухленькую щечку между пальцами и начал трясти.
- Экий какой! Сейчас и заплакал!
Лизавета Васильевна молча встала и взяла опять сына к себе на колени;
дитя тотчас же замолчало.
Обед прошел обыкновенным своим порядком. Павел и Лизавета Васильевна
мало ели и больше молчали; но зато много ел и много говорил Михайло
Николаич. Он рассказывал шурину довольно странные про себя вещи; так,
например, он говорил, что в турецкую кампанию какой-то янычар с дьявольскими
усами отрубил у него у правой ноги икру; но их полковой медик, отличнейший
знаток, так что все петербургские врачи против него ни к черту не годятся,
пришил ему эту икру, и не его собственную, которая второпях была затеряна, а
икру мертвого солдата. О своей физической силе и охотничьих своих
способностях он тоже отзывался не очень скромно: с божбой и клятвою уверял
он своих слушателей, что в прежние годы останавливал шесть лошадей, взявшись
обеими руками за заднее каретное колесо, бил пулей бекасов и затравливал с
четырьмя борзыми собаками в один день по двадцати пар волков.
Павел ушел от сестры с грустным и тяжелым чувством. "Она более чем
несчастна, - говорил он сам с собою. - Добрая, благородная! И кто же ее муж?
Кто этот человек, с которым суждено ей провести всю жизнь? Он мот, лгун,
необразованный, невежа и даже, кажется, низкий человек!"
IV
ПАВЕЛ
С наступлением зимы губернский город, где происходили описываемые мною
происшествия, значительно оживился: составились собрания и вечера. Общество,
как повествует предание, было самое блистательное, так что какой-то
господин, проживавший в том городе целую зиму, отзывался об нем, по приезде
в Петербург, в самых лестных выражениях, называя тамошних дам душистыми
цветками, а все общество чрезвычайно чистым и опрятным. Все веселились, даже
Перепетуя Петровна ездила в два - три дома играть в преферанс. Родным
племянником она была очень недовольна. "Что это за молодой человек, -
говорила она, - скажите на милость? Не хочет показаться в общество; право, в
нем ничего нет дворянского-то, совершенный семинарист. Вон посмотришь на
другую-то молодежь: что это за ловкость, что это за вежливость в то же время
к дамам, - вчуже, можно сказать, сердце радуется; а в нем решительно ничего
этого нет: с нами-то насилу слово скажет, а с посторонними так и совсем не
говорит. Чего у него недостает? Платье бесподобное, фрак отличнейший -
самого тонкого сукна, выезд хороший; слава богу, после покойника-то одних
городовых саней осталось двое; мать бы ему никогда в этом не отказала, по
крайней мере был бы на виду у хороших людей; нет, сударь ты мой, сидит
сиднем, в рождество даже никого не съездил поздравить". Но зато везде
являлся и всех поздравлял со всевозможными праздниками другой ее племянник,
Михайло Николаич Масуров. Он очень успел, по словам тетки, заискать в
обществе, а все потому, что ласков и обходителен; и к ней он тоже был очень
ласков. Она начинала к нему чувствовать более и более родственного
расположения. "Что он мне? - говорила она. - Ведь почти посторонний человек,
а лучше родного-то племянника, ей-богу! Приедет, расскажет, где был, что
видел и куда опять поедет: прекраснейший человек!"
Перепетуя Петровна была совершенно права в своих приговорах насчет
племянника. Он был очень не говорлив, без всякого обращения и в настоящее
время действительно никуда не выезжал, несмотря на то, что владел фраком
отличнейшего сукна и парными санями. Но так как многие поступки человека
часто обусловливаются весьма отдаленными причинами, а поэтому я не излишним
считаю сказать здесь несколько слов о детстве и юношестве моего героя.
Павел родился на свет очень худеньким и слабым ребенком; все ожидали,
что он на другой же день умрет, но этого не случилось: Паша жил. В
продолжение всего своего младенчества он почти не давал голоса и только,
бывало, покряхтит, когда захочет есть. Ходить он начал на третьем году и еще
позднее того заговорил. Мать с восторгом рассказывала, что Паша с
превосходным характером; и действительно, ребенок был необыкновенно тих,
послушен и до невероятности добр: сын ключницы, ровесник Павла, приходивший
в горницу играть с барчонком, обыкновенно выпивал у него чай, обирал все
игрушки и даже не считал за грех дать ему при случае туза; Павел не сердился
за это, но сносил все молча и никогда не жаловался. Другие дворовые люди
были тоже очень довольны барчонком, потому что он никогда на них не
ябедничал, и они обыкновенно делали при нем все, что им вздумается. Павел
никогда не резвился и не бегал, а сидел больше в детской на лежанке,
поджавши ноги. Любимым его занятием было вырезывать из бумаги людей с
какими-то необыкновенно узкими талиями и раскрашивать их красками; целые дни
он играл ими, как в куклы, водил их по лежанке, сажал, заставлял друг другу
кланяться и все что-то нашептывал. Собой был Паша очень нехорош и страшно
неопрятен. Нанковые казакинчики, в которые его одевали, были вечно
перепачканы; сапоги свои он обыкновенно стаптывал и очень скоро изнашивал;
последнего обстоятельства даже невозможно и объяснить, потому что Паша, как
я и прежде сказал, все почти сидел. Ребенок, кажется, сознавал, что он
нехорош собою, потому что очень не любил, когда приезжали гости, особливо
нарядные, которые часто привозили с собою прехорошеньких детей и говорили с
ними по-французски; ему было очень совестно сидеть при них в гостиной; он
прятал свои руки и ноги, или, лучше сказать, весь старался спрятаться в
угол, в котором обыкновенно усаживался. Ему казалось, что все смотрят на
него с пренебрежением и сожалением; его никто никогда, кроме матери, не
ласкал; молодые барыни никогда не подзывали его для поцелуя и для
разговоров, как это бывает с хорошенькими детьми; в его старообразном лице
было действительно что-то отталкивающее.
Василия Петровича отдали под суд, и с этого времени к ним решительно
перестали ездить гости. Паша этому душевно радовался и с тех пор почти
никого не видал, кроме отца и матери. Для образования его был нанят
семинарист. Перепетуя Петровна пришла в отчаяние и чуть не поссорилась с
сестрою, доказывая ей, что семинаристы ничему не научат, потому что они без
всякого обращения. Однажды (Павлу минуло в это время двенадцать лет) к
Бешметевым приехал какой-то дальний родственник из Петербурга. Видно, этот
господин был не кое-кто, потому что хозяева безмерно ему обрадовались,
приняли с каким-то подобострастием и беспрестанно называли его: ваше
превосходительство.
- Что это, Василий, твой сын, что ли? - спросил генерал за столом,
взглянув на Павла.
- Сын, ваше превосходительство, - отвечал Василий Петрович.
- Чему ты, милый мой, учишься? - сказал генерал, обращаясь к ребенку.
- Мы еще многому-то, по слабости здоровья, не начинали учить; теперь
иногда семинарист ходит, - отвечала мать.
Генерал покачал головой.
- Да что же такое тут здоровье-то? За что же вы ребенка-то губите,
оставляя его в невежестве? - У Павла навернулись на глазах слезы. -
Смотрите, уж он сам плачет, - продолжал генерал, - сознавая, может быть, то
зло, которое причиняет ему ваша слепая и невежественная любовь. Плачь,
братец, и просись учиться: в противном случае ты погиб безвозвратно.
Много после того генерал говорил в том же тоне и очень убедительно
доказал хозяевам, что человек без образования - зверь дикий, что они, то
есть родители моего героя, если не понимают этого, так потому, что сами
необраз
...Закладка в соц.сетях
