Жанр: Классика
Повести
... сестрою Ивана Кузьмича, -
сказал я.
- Она еще все гостит? - проговорил Леонид.
- Гостит и не думает уезжать.
- Что ж она тут делает?
- Ничего: пламенеет страстию к Курдюмову.
Леонид ничего не отвечал, но еще более нахмурился и несколько времени
ходил взад и вперед по комнате.
- Вы говорили с сестрою? - спросил он вдруг меня.
Я догадался, о чем он спрашивает.
- Говорил один раз.
- А что именно?
Я передал ему слово в слово разговор мой с Лидиею Николаевною: спор наш
об Курдюмове и визит к сему последнему.
- Курдюмов какой-то всеобщий художник! - заметил я.
Леонид вышел из себя.
- О черт, художник! - воскликнул он. - У человека недостает душонки,
чтобы с толком спеть романс, а вы называете его художником... Токарь он,
может быть, хороший, но никак не художник.
Я не возражал Леониду, потому что был совершенно согласен с ним. Он у
меня ночевал, а на другой день мы оба пошли обедать к Лидии Николаевне. Она
только что приехала от матери и очень обрадовалась брату, бросилась к нему
на шею и разрыдалась. Иван Кузьмич болен. Сначала я думал, что это
последствия похмелья, но оказалось, что он болен серьезнее. Вместе почти с
нами приехал к нему доктор, которого я знал еще по университету, старик
добрый и простой. Когда он вышел от больного, я нагнал его в передней и
спросил:
- Какого рода болезнь у Ивана Кузьмича?
- А что, батенька, - отвечал старик, - подагрица разыгралась и завалы в
печени нажил. Алкоголю много глотал.
- И в сильном развитии?
- Будет с него, если нашего снадобья не покушает да диеты не подержит,
так на осень, пожалуй, и водянка разыграется.
- У меня есть к вам просьба, Семен Матвеич, - начал я, - семейство
здешнее я очень люблю и хорошо знаю.
- Ну, что же такое?
- И потому я просил бы вас Лидии Николаевне ничего не говорить о
состоянии болезни Ивана Кузьмича, а ему скажите и объясните, какие могут
быть последствия, если он не будет воздерживаться.
- Напугаешь, батенька; ты сам, может, знаешь, в чем вся наша медицина
состоит: нож, теплецо, голодок и душевное спокойствие.
- Напугать необходимо; иначе он не будет ни лечиться, ни
воздерживаться.
- Эко какой человек-то; спасибо, что сказал. Я его мало знаю, вижу, что
пьяница. Ох, уж эти мне желудочные болезни, хуже грудных; те хотя от бога, а
эти от себя, - проговорил доктор и уехал.
Обед и время после обеда прошли у нас невесело: Леонид был скучен,
Лидия Николаевна, как и при первой встрече со мною, старалась притворяться
веселою и беспечною, но не выдерживала роли, часто задумывалась и уходила по
временам к мужу. Надина переходила от окна к окну; я догадался, кого она
ждет.
В шесть часов вечера приехала Марья Виссарионовна с двумя младшими
дочерьми и с Пионовою, которая у Лиды не бывала более года, но,
поздоровавшись, сейчас объяснила:
- Ах, chere* Лидия Николаевна! Я давным-давно сбиралась быть у вас, да
все это время была нездорова. Несколько раз просила Сережу взять меня с
собою, не берет. Полно, говорит, mon ange**, ты едва ноги таскаешь, где тебе
ехать в Сокольники за такую даль. Так скучала, так скучала все это время.
Сегодня говорят: Марья Виссарионовна приехала, а я и не верю; раза три
переспрашивала человека, правду ли он говорит. Сейчас собралась и поехала;
думаю, насмотрюсь на мою милую Марью Виссарионовну и повидаюсь с Лидиею
Николаевною.
______________
* дорогая (франц.).
** мой ангел (франц.).
"Что это за бесстыдная женщина, - подумал я, - как ей не совестно
говорить, что едва бродит, когда у ней здоровье брызжет из лица и она вдвое
растолстела с тех пор, как я ее видел. Видно уж, у ней общая с мужем
привычка ссылаться на болезнь". Страсть ее к Леониду еще не угасла, потому
что, когда тот вошел в гостиную из другой комнаты, она, поздоровавшись с
ним, завернулась в шаль и придала своему лицу грустное и сентиментальное
выражение.
Ожидания Надины сбылись: Курдюмов часов в восемь явился. Войдя в
гостиную, он немного оторопел, увидя гостей, но скоро поправился и начал
говорить с Марьею Виссарионовною, относился потом несколько раз к Пионовой и
разговаривал с Леонидом. Лидии Николаевне он едва поклонился, но с Надиною
был более обыкновенного любезен; та в свою очередь пришла в какое-то
восторженное состояние. Я не могу слово в слово передать теперь их разговор,
потому что занят был более Лидою, но сколько припоминаю, то Надина вдруг,
совсем некстати, спросила Курдюмова: был ли он влюблен? По прежней тактике я
думал, что он не ответит ей, но он ответил:
- Был.
- А теперь?
- И теперь влюблен.
- Вы должны сказать: в кого?
- Подобных вещей не говорят.
- Говорят, особенно друзьям; ведь мы друзья?
- Если позволите.
- С восторгом разрешаю, и потому говорите.
- Вы сами наперед посвятите меня в вашу тайну.
- Ох, какие вы требовательные! Вы хотите, чтобы с вами были откровенны
прежде, чем вы сами откровенны, и у вас недостает даже великодушия оставить
нам, женщинам, право скромности. Вы сами не рискуете шагу сделать, но
ожидаете, сидя спокойно в креслах, чтобы к вам подошла бедная женщина и
рассказала все свои тайные помыслы, - проговорила Надина и пошла в том же
роде.
Надобно сказать, что когда разговор касался любви и вообще чувств, то
она заговаривалась. Вначале в ее словах был еще некоторый смысл, но потом,
чем более хотела она высказаться, чем более желала выразить свои мысли, тем
больше начинала нести вздор, так что уж и сама себя, вероятно, переставала
понимать.
В этот раз повторилось то же: более получаса она говорила совершенную
галиматью и потом вдруг переменила разговор и начала Курдюмова просить спеть
что-нибудь; он сейчас согласился и пошел в залу, Надина последовала за ним;
она, вероятно, с тою целью и вызвала его в залу, чтобы остаться с ним
наедине. Это очень не понравилось Марье Виссарионовне.
- Что это за обращение! - отнеслась она к Пионовой.
Та покачала головой.
- И зачем она живет здесь? Мне очень неприятно, что у тебя подобная
компаньонка, - прибавила Марья Виссарионовна дочери.
Лида потупилась.
Вообще Марья Виссарионовна в эти два года постарела, похудела и
сделалась очень раздражительна, так что с нею говорить было невозможно; она
все спорит или принимает на свой счет; на детей беспрестанно сердится. В
продолжение этого вечера она сказала несколько самых обидных колкостей Лиде;
на двух младших дочерей, которые вышли погулять и погуляли не более
получаса, крикнула, зачем они смели так долго гулять, и даже Леониду,
которому она всегда более других уступала и который обыкновенно спорил с нею
очень смело, в одном пустом разговоре велела замолчать.
X
Я не бывал у Лидии Николаевны несколько дней. Леонида тоже не видал, он
живет по делам в Москве. В четверг или в пятницу, теперь уж не помню, в
Сокольниках бывает общее гулянье. Я пришел на это гулянье с единственною
целью встретить Лидию Николаевну; но ее не было. Надина была тут. Это
несколько меня удивило: они обыкновенно всегда гуляли вместе, но еще более
показалось мне странным, что Надина, встретившись со мной, отвернулась. Сама
она была в необыкновенно тревожном состоянии: соломенная шляпка была у ней
совсем набоку, локоны распустились и падали в беспорядке длинными прядями;
она брала всех попадавших ей навстречу знакомых под руку, говорила им что-то
такое с большим жаром, потом оставляла их, переходила к другим и, наконец,
совсем скрылась.
Кто живал в Сокольниках, тот знает, что к концу лета они делаются очень
похожими на маленький уездный городок. Все узнают друг об друге до малейших
подробностей: узнают, кто какого характера, с кем знаком и на каком
основании знаком, кто что делает и, наконец, кто что ест. Маленький
комераж{275}, у кого-нибудь случившийся, делается предметом толков и
вырастает в один день до огромных размеров. Начавшиеся здесь новые
знакомства, особенно между дамами, часто развиваются к первому сентября в
тесную дружбу, и наоборот. Хорошо знакомы семейства, переселившиеся вместе
на дачу с единственною целью, чтобы чаше видаться, уезжая отсюда, совсем уж
не видятся.
Пройдя раза два по главной аллее, я сел рядом на скамейку с одним
господином из Ярославля, тоже дачным жителем, который был мне несколько
знаком и которого прозвали в Сокольниках воздушным, не потому, чтобы в
наружности его было что-нибудь воздушное, - нисколько: он был мужчина
плотный и коренастый, а потому, что он, какая бы ни была погода, целые дни
был на воздухе: часов в пять утра он пил уж чай в беседке, до обеда
переходил со скамейки на скамейку, развлекая себя или чтением "Северной
пчелы"{275}, к которой чувствовал особенную симпатию, или просто оставался в
созерцательном положении, обедал тоже на воздухе, а после обеда ложился
где-нибудь в тени на ковре, а часов в семь опять усаживался на скамейку и
наблюдал гуляющих. Услышать новость, самому рассказать таковую же и вообще
поговорить был большой охотник. Всем почти проходящим мимо его знакомым он
говорил:
- Что вы ходите? Присядьте! Нет ли чего новенького? Поведайте.
Когда я сел около него, он остался этим очень доволен и ласково кивнул
мне головой.
- Что, и вы пришли воздухом подышать? Здесь славно! Чувствуете ли, как
смолой пахнет? Самый здоровый запах.
Я хоть ничего не чувствовал, но согласился, что пахнет смолой.
- А, да, кстати! - продолжал воздушный ярославец. - Вы знакомы с
Ваньковскими или, как его, забыл фамилию, с зятем ее?
- Знаком, - отвечал я.
- Скажите на милость, что у них такое наделалось?
- Я ничего не слыхал.
- Будто? А тут рассказывают целую историю. У этого зятя живет, говорят,
сестра... живет ведь?
- Живет, - отвечал я.
- Сухощавая этакая девица, сейчас была здесь.
- Что ж из этого?
- А я вот давеча после обеда, видите вон этот бугорок под большой
сосной, я вот давеча лежал тут и заснул почти, а тут подходит, как его,
забыл фамилию, почтамтский чиновник, что ли, знаете, я думаю?
- Нет, не знаю.
- Э, как не знаете, верно, знаете, в самый жар еще гуляет; говорит, что
декохт пьет, непременно знаете.
- Уверяю вас, что нет, - отвечал я и просил рассказать, что такое
случилось у Ваньковских.
- Я думал, что вы знаете; он тут мне и рассказал, сначала попросил у
меня огня и рассказал... с ним был еще какой-то молодой человек... того уж
не знаю. Они мне и рассказали.
- Да что ж такое они вам рассказали? - перебил я с досадой.
- Рассказали, что сестра у них живет, ну, и к ним часто ездил Курдюмов.
Курдюмова, конечно, знаете? Он мне старый знакомый, наш ярославец... богатые
люди прежде были, теперь не знаю.
Никакого терпения у меня недоставало; несносный болтун точно с умыслом
пытал меня.
- Я вас решительно не понимаю; что же из этого следует? - сказал я ему.
- Следует, что он к ним ездил, ну, и здесь был слух, что он на этой
сестре женится, а вышло вздор. Она была, знаете, только, как я придумал,
громовой отвод, а интригу-то он вел с этой молодой барыней, дочерью
Ваньковской: я ее не знаю, должна быть хорошенькая, а с отцом хорошо был по
клубу знаком: человек был умный, оборотливый; мать тоже знаю, видал в одном
доме.
То, что я предполагал, была действительно правда, и молва об этом
огласилась уже на все Сокольники. "Что бы там ни было, - подумал я, - но я
должен хоть сколько-нибудь поколебать правдоподобность этих слухов".
Собеседник мой показался удобным для этого средством: он станет встречному и
поперечному толковать pro и contra*, как его направишь; я решился его
разубедить.
______________
* за и против (лат.).
- Это нелепые сплетни, - начал я, - я бываю в этом доме каждый день и
очень хорошо знаю, что Курдюмов бывал тут без всякой цели.
- Говорят...
- Мало ли что говорят; нельзя всему верить. Эта молодая женщина слишком
далека от подобных отношений, и каким же образом могло это открыться вдруг,
тогда как он знаком с ними более шести лет?
- Видно, как-то открылось, я не знаю хорошенько. Я вас хотел спросить,
не знаете ли вы? Вот посижу еще здесь: может быть, пройдет кто-нибудь, кто
знает. Любопытно, очень любопытно узнать.
- Все это вздор!
- Не спорьте; сестра от них переехала, не захотела с ними жить, стало,
не вздор, - возразил ярославец. - Эй, Николай Лукич, а Николай Лукич? Куда
вы бежите? Присядьте, - крикнул он к проходящему мимо его господину в сером
пальто. - Вот мы спросим Николая Лукича, он все знает.
Но Николай Лукич только обернулся, сделал ручкой и, проговорив: "В
минуточку вернусь", побежал далее.
- Погодите, он придет и все нам расскажет, - отнесся ко мне мой
собеседник, но я не хотел ждать дальнейших разъяснений и отошел.
Против Лидии Николаевны я почувствовал решительную ненависть. "Неужели
эта женщина, - думал я, - всю жизнь будет меня обманывать, в то время, как я
считал ее чистою и невинною, в которой видел несчастную жертву судьбы, она,
выходит, самая коварная интриганка; но положим, что она могла полюбить
Курдюмова, я ей это прощаю, но зачем скрыла от меня, своего друга, который
бог знает как ей предан и с которым, не могу скрыть этого, как замечал по
многим данным, она кокетничала; и, наконец, как неблагородно поступила с
бедною Надиною. Сама, вероятно, завлекла и сделала из нее ширмы своей
интриги". Я решился идти к ней и сорвать с нее маску. Я застал ее в
маленьком кабинете; она сидела в креслах, опустивши голову на руки. Увидев
меня, она вздрогнула и проговорила:
- Это вы?
- Да, я, - ответил я сурово.
Лида посмотрела на меня таким грустным в печальным взором, что
решимость моя быть строгим очень поколебалась.
- Где Леонид? - спросила она.
- Он в Москве, а вы одна дома?
- Одна.
- А ваш больной Иван Кузьмич?
- Ему лучше; он уехал; у нас много перемен наделалось.
- Я слышал.
- Уж слышали? Что же такое вы слышали?
- Слышал, что Надина от вас переехала, потому что надежды ее на
Курдюмова лопнули; он, говорят, ухаживал за вами.
- И это уж говорят?
- Да, говорят, и говорят на гулянье.
- Что ж: пускай говорят! Это правда.
- Не дай бог, чтоб все была правда; говорят не только, что он за вами
ухаживал, но что у вас была интрига и Надина была громовым отводом, который
обеспечивал ваши отношения. Неужели и это правда?
- Ну да, правда; вы этому верите, что ж еще спрашиваете?
- За что же вы сердитесь на меня? Если вам неприятно мое участие...
- Мне ничьего не нужно участия; участь моя решена, - возразила Лида.
- Но чем же решена? Вы напрасно так отчаиваетесь.
- Я не отчаиваюсь, а смеюсь. Я потерянная женщина, муж меня бросил, тут
отчаяние не поможет.
- Конечно, не поможет. Лучше хладнокровно обдумать, и тогда еще можно
найти какое-нибудь средство продолжить обман на год, на два.
Лида посмотрела на меня.
- Какой обман? - спросила она.
- Вроде громового отвода, которым была сделана Надина. Курдюмов, при
всем своем тупоумии, на эти вещи изобретателен. Он приищет еще другой
какой-нибудь способ, чтоб погубить вас окончательно.
- Не он меня губит, а другие. Он прекрасный человек и предан мне так,
как, может быть, никто, - возразила Лида.
Я пожал плечами.
- Вам это странно слышать, - продолжала она, - а вы не знаете, что
когда меня, глупую, выдали замуж, так все кинули, все позабыли: мать и
слышать не хотела, что я страдаю день и ночь, Леонид только хмурился, вы
куда-то уехали, никому до меня не стало дела, один только он, у которого
тысячи развлечений, пренебрег всем, сидел со мной целые дни, как с больным
ребенком; еще бы мне не верить в него!
- К чему тут тратить много слов, Лидия Николаевна; вы влюблены в него,
и этого довольно, - проговорил я с досадой.
- Я не влюблена в него, а люблю его, это вы можете сказать моему мужу,
матери, брату, целому свету: мы не вольны в наших чувствах.
- Только этого недоставало, чтоб вы меня понимали так, - возразил я,
берясь за шляпу.
Лида молчала.
- Не мало, но, может быть, слишком много, и без всяких прав,
претендовал я на участие к вам, - продолжал я почти со слезами на глазах, -
извиняюсь же вашим, выражением: мы не вольны в наших чувствах.
Лида отвернулась от меня. Я снова продолжал:
- Искренно желаю, чтобы вы не ошиблись в ваших надеждах на избранного
вами человека и чтобы не страдали впоследствии раскаянием. Изменить своему
долгу, на каком бы то ни было основании, проступок для женщин, за который их
осудит и общественное мнение и собственная совесть.
Проговоря эти слова, я вышел из кабинета, решившись совсем уйти, но
сделать этого был не в состоянии, а прошел в гостиную и сел, ожидая, что
Лида меня вернет. Прошло несколько минут; я превратился весь в слух. Лида
меня не звала, но я слышал, что она рыдала. Я не выдержал и снова вошел в
кабинет.
- О чем же вы плачете? - спросил я, садясь против нее.
- Простите меня, - отвечала Лида, протягивая мне руку, - я оскорбила
вас, я сама не знаю, что говорю... Если бы вы знали, как я страдаю... Не
верьте мне, я многое вам говорила неправду.
Я вздохнул свободнее.
- Дай бог, - возразил я, - но все-таки вы держали себя неосторожно с
Курдюмовым.
- Неосторожно, - повторила Лида грустным голосом, - еще надобно быть
осторожней, я уж и не знаю.
- Да, следовало бы, - заметил я.
- Может быть, но что ж мне делать, если я такая глупенькая, если я так
слабохарактерна, вы это и прежде мне говорили, - проговорила Лида и залилась
горькими слезами.
Мне стало от души ее жаль. Будь она, кажется, во сто раз виновнее, я не
в состоянии быть строгим ее судьею и буду участвовать и помогать ей,
насколько во мне достанет сил и возможности.
- Что же у вас такое вышло теперь? - спросил я.
Лида несколько времени не отвечала.
- Третьего дня, - начала она, с трудом переводя дыхание, - Курдюмов
говорил мне разные разности. Надина подслушала, потом он прислал мне письмо,
она перехватила его и показала мужу, в этом все и произошло.
- Что ж Иван Кузьмич?
Лида глубоко вздохнула.
- Сначала он хотел меня убить, потом гнал, чтобы я шла к Курдюмову,
потом плакал - это ужаснее всего, а теперь уехал и не хочет со мной жить.
Если бы вы только слышали, что он мне говорил! Надина тоже так рассердилась,
что я думала, что она с ума сойдет; вдвоем на меня и напали, я даже теперь
не могу вспомнить об этом равнодушно. Посмотрите, как я дрожу, а первое
время у меня даже голова тряслась.
Сердце кровью облилось у меня, слушая рассказ Лиды.
- Что вы теперь думаете делать? - спросил я ее.
- Сама не знаю; я очень боюсь Леонида и маменьки, что, если они
услышат, а оправдываться я не могу. Они бог знает что подумают.
- За Леонида я вам ручаюсь, он вас очень любит, я ему расскажу все.
- Пожалуйста; впрочем, господи! Я сделала еще одну глупость: после этой
сцены, когда Иван Кузьмич и Надина так меня разобидели, я с отчаяния
написала к Курдюмову письмо, все ему рассказала и написала, что он один
остался у меня на свете и что вся моя надежда на него.
- Что ж он вам отвечал на это письмо?
- Умолял, чтоб я с ним бежала, хотел увезти меня за границу. Мне так
после этого сделалось досадно и стыдно за себя. Неужели я такая потерянная
женщина, что в состоянии бросить мужа? Иван Кузьмич ко мне был очень
нехорош, но пусть он будет в тысячу раз хуже, пусть будет каждый день меня
терзать, я все-таки хочу с ним жить.
- Другого вам нечего и делать! Крест ваш тяжел, но вы его взяли и
несите.
- Я знаю... Послушайте: съездите, пожалуйста, к мужу, упросите его,
чтобы он не делал этих глупостей и приехал бы домой, и, бога ради, успокойте
его об Курдюмове.
При последних словах я нарочно смотрел Лиде в глаза, но и тени
притворства не было в кротком выражении ее лица.
- Где ж я могу найти Ивана Кузьмича? - спросил я.
- Он или у Пионовых, или у той магазинщицы. Они все и вооружают его;
если он дольше еще у них останется, то совсем меня бросит.
Я хотел было тотчас же ехать, но Лида меня остановила и просила остаток
вечера провести у ней. Она боялась, что приедет Курдюмов, и он в самом деле
приезжал, но его, по общему нашему распоряжению, не приняли.
XI
На другой день я чем свет написал к Леониду письмо и отправил его по
городской почте. Я подробно ему описал все, что случилось с Лидией
Николаевной, мое свидание с ней и поручение, которое она мне сделала. Ивана
Кузьмича я поехал отыскивать часу в десятом. У Пионовых его не было; я дал
их лакею полтинник, чтобы вызвать его на откровенность, и стал
расспрашивать; он мне сказал, что Иван Кузьмич заезжал к ним накануне поутру
и разговаривал очень долго с господами, запершись в кабинете, а потом уехал
вместе с барином, который возвратился домой уже утром и очень пьяный, а
барыня чем свет сегодня поехала к Марье Виссарионовне.
От Пионовых я отправился в магазин, о котором мне некогда говорил
желтолицый поручик, и отыскал его очень скоро по вывеске, на которой было
написано: "Махазин лучих французких цвитов, Анны Ивановой". Я вошел по
грязной лестнице и отворил дверь прямо в большую комнату. В ней был шкаф и
стол, за которым, впрочем, никто не работал. Маленькая запачканная девочка
мела пол; у открытого окна сидели две, как я полагаю, старшие мастерицы, из
которых одна была худая и белокурая, а другая толстая, маленькая,
черноволосая и с одутловатым лицом. При входе моем они переглянулись и
засмеялись.
- Что вам надобно? - спросила белокурая.
- Здесь мой хороший знакомый Иван Кузьмич! Я желал бы его видеть, -
отвечал я.
- А вы чьи такие? - спросила черноволосая.
- Я знакомый его, - повторил я.
- Да кто такие! Мы ихних знакомых очень хорошо знаем.
- Тебе что за беспокойство? Суешься не в свое дело, - перебила ее
белокурая.
- Что мне за беспокойство, так спрашиваю.
- Где я могу видеть Ивана Кузьмича? - отнесся я к белокурой.
- Он там - вон в этой комнате... Матреша! - спросила она девочку. -
Иван Кузьмич встал?
- Встал-с.
- Позвать, что ли, вам его?
- Нет, я сам пойду, - отвечал я и, боясь, что Иван Кузьмич ко мне не
выйдет, отворил дверь, на которую белокурая мне показывала, и вошел.
Он лежал на диване; перед ним стоял графин водки и морс. Комната была
разгорожена ширмами с дверцами, которые при моем появлении захлопнулись.
Увидев меня, Иван Кузьмич ужасно смешался, привстал, говорить ничего не мог
и весь дрожал. Он был очень истощен и болезнью и, вероятно, недавнею
попойкою. Я начал прямо:
- Я приехал к вам, Иван Кузьмич, от Лидии Николаевны, она просит вас
возвратиться домой.
- Нет-с, благодарю вас покорно, не беспокойтесь, сделайте одолжение...
я стар - мной играть... я не игрушка. Домой мне незачем ехать, я здесь
живу... что ж такое, я всем скажу, что здесь живу, я квартиру здесь нанимаю,
и кончено...
- Вы этим компрометируете Лидию Николаевну; неужели вас совесть не
упрекает за нее?
Иван Кузьмич сделал нетерпеливый жест.
- Вы сердитесь на нее, и сами не знаете за что, - продолжал я. - Мне
все известно: письмо Курдюмова никак не может служить обвинением для Лидии
Николаевны. Ни одна в мире женщина не поручится, чтобы какой-нибудь господин
не решился ей написать подобного письма. Между вами или одно недоразумение,
или вы хотите только сделать зло вашей жене, и за что же, наконец! Неужели
за то, что она в продолжение пяти лет терпела все ваши недостатки, скрывала
их от знакомых, от родных, а вы пустую записку обращаете ей в преступление.
- Я не за то-с, мне это что... я не за это.
- Так за что же?
- Так, ничего-с: мимо ехали, - отвечал Иван Кузьмич, выпил стакан водки
и начал ходить взад и вперед по комнате.
- Коли так больна и не любит меня, так зачем же замуж выходила, шла бы
в кого влюблена; а я ведь дурак... я ничего не понимаю, - говорил он как бы
сам с собой.
- Она сначала вас уважала, но после вы сами ее вооружили против себя! -
возразил я.
- Я вооружил, да-с, я же виноват, коли муж к жене, а она в сторону...
может быть, по-вашему, образованному, ничего, очень хорошо... а мы люди
простые. Что ж такое? Я прямо скажу, я мужчина, за неволю сделаешь
что-нибудь... У них рюмку водки выпьешь, так сейчас и пьяница; ну, пьяница,
так пьяница, будь по-ихнему. Теперь меня всего обобрали... я нищий стал... у
меня тут тридцать тысяч серебром ухнуло, - ну и виноват, значит! Мы ведь
дураки, ничего не понимаем, учились на медные деньги, в университетах не
были.
- Не совестно ли вам, Иван Кузьмич, говорить это? Не вы ли сами
предложили как доказательство любви вашей уничтожить этот вексель!
- Я не корю. Дай им бог счастья, а мне проживать на них нечего, я все
прожил.
Видя, что Иван Кузьмич был так настроен против Лидии Николаевны, что
невозможно было ни оправдать ее пред ним, ни возбудить в нем чувство
сострадания к ней, я решился по крайней мере попугать его и намекнул ему,
что у ней есть родные: мать и брат, которые не допустят его бесславить
несчастную жертву, но и то не подействовало. Он сделал презрительную
гримасу.
- Ничего я не боюсь; плевать я на всех хочу, что они мне сделают?
Тем мое свидание и кончилось.
Я уехал.
"Нет, Лида не должна жить с этим человеком, он совсем потерялся, -
подумал я. - Это еще и лучше, что он сам ее оставил. Пусть она живет с
матерью: расскажу все Леониду, и мы вместе как-нибудь это устроим". Больше
всех я ожидал сопротивления от самой Лиды: вря
...Закладка в соц.сетях
