Жанр: Классика
Повести
...ли хлопотать еще с самого обеда о своем туалете; они примеривали
башмаки, менялись корсетами и почти до ссоры спорили, которой из них надеть
на голову виноград с французской зеленью: им обеим его хотелось.
- Тебе совсем нейдет зелень, - говорила Анет с серыми глазами, - ты
брюнетка; ты гораздо лучше будешь в пунцовых шу{43}.
- Извините, я уже и то на трех вечерах была в лентах, а вы всегда в
цветах.
Спор двух девушек дошел до маменьки, которая их помирила тем, что
разломила виноградную ветку на две и, каждой отдав по половине, приказала им
надеть, вместе с зеленью, и пунцовые шу.
Обе сестры, споря между собой, вместе с тем чувствовали страшное
ожесточение против младшей сестры и имели на это полное право: Катерина
Архиповна еще за два дня приготовила своему идолу весь новый туалет: платье
ей было сшито новое, газовое, на атласном чехле; башмаки были куплены в
магазине, а не в рядах, а на голову была приготовлена прекрасная коронка от
m-me Анет; но это еще не все: сегодня на вечер эта девочка, как именовали ее
сестры, явится и в маменькиных брильянтах, которые нарочно были переделаны
для нее по новой моде. Весьма естественно, что Мари, имея в виду такого рода
исключительные заботы со стороны матери, сидела очень спокойно в зале и
читала какой-то роман. Антон Федотыч, так же, как старшие дочери, был
искренне озабочен своим туалетом: он сам лично - своею особою - наблюдал,
как гладилась его манишка, которая и должна была составлять перемену в его
костюме против того, в котором он являлся к имениннице утром.
Между тем как происходили все эти хлопоты, и между тем как волновались
ими Пашет, Анет и Антон Федотыч, Катерина Архиповна сидела и разговаривала с
Рожновым.
- Что мне делать, Иван Борисыч? - говорила хозяйка.
- Я сам не знаю, что делать и вам и мне, - отвечал тот, - но я вам
опять повторю: я богат, не совсем глуп, дочь ваша мне нравится, а потому,
может быть, и сумею сделать ее счастливою.
- Все это я знаю, но она еще замуж не хочет, - отвечала Катерина
Архиповна.
- Нет-с, это не то: она замуж хочет, только не за меня.
- Я вас очень хорошо понимаю, Иван Борисыч, и очень была бы рада, -
отвечала Катерина Архиповна.
- Я знаю, что вы-то бы рады, - отвечал Рожнов, - впрочем, подождем, не
сделает ли чего время?
- Подите поговорите с ней, полюбезничайте, - сказала старуха. - Вы к
ней очень невнимательны.
- Вот еще что выдумали! Стану я любезничать! Она и без того, кажется,
видеть меня равнодушно не может, - проговорил толстяк и задумался.
Явилась Татьяна Ивановна. Мари, увидев свою поверенную, взяла ее за
руку и посадила около себя.
- Что вы не собираетесь?
- У меня все готово, - отвечала девушка.
- Как вас ждет один человек, так просто ужас: сегодня целое утро только
и говорил, как увидеться с вами, - сказала Татьяна Ивановна.
Девушка покраснела, однако ничего не отвечала и принялась читать роман.
Татьяна Ивановна начинала несколько раз опять заговаривать о Хозарове, но
ответом ей было только смущение, и потому девица Замшева решилась
отправиться к двум старшим. Здесь она нашла обширное поле для своей
деятельности. Обе девицы были в совершенном отчаянии от дурно выглаженных
кисейных платьев, но Татьяна Ивановна взялась помочь горю: со свойственным
только ей искусством спрыснула весьма обильно платья, начала их гладить
через тонкую простынь, и таким образом платья вышли отличные. Часа за два
началось одевание трех сестер. Татьяна Ивановна беспрестанно перебегала из
комнаты двух старших в кабинет младшей, которую, впрочем, одевала сама мать.
Толстяк все это время сидел один в зале. Антон Федотыч тоже одевался.
Старуха, одев своего идола, снарядилась сама очень скоро, и к девяти часам
все были готовы. Рожнов предложил всему семейству ехать в его возке, а сам с
Антоном Федотычем отправился на извозчике. Татьяна Ивановна проводила всех
до крыльца и на этот раз, не боясь мошенников, отправилась домой.
Когда семейство Ступицыных в сопровождении Рожнова вошло в залу Варвары
Александровны, там было уже довольно гостей. Хозаров стоял, прислонясь к
косяку дверей в гостиную, и рисовался. Среди всей этой новоприбывшей семьи
по преимуществу кинулась всем в глаза Мари; она была очень мила в своем
розовом новом платье и в маменькиных переделанных брильянтах. Две старшие,
поздоровавшись с хозяйкою, тотчас же адресовались к моему герою и
адресовались так провинциально, с такими неприятными и странными ужимками,
что Хозаров совершенно сконфузился и, сделав сколько возможно насмешливую
улыбку, пробормотал несколько слов и ретировался в залу; но и здесь ему
угрожала опасность: Антон Федотыч схватил его за обе руки и начал изъявлять
- тоже весьма глупо и неприлично - восторг, что с ним увиделся. Хозаров
окончательно растерялся и не нашел ничего более сделать, как выйти вон из
залы. По возвращении его кадриль уже началась. Две старшие девицы Ступицыны
были ангажированы офицерами; следовательно, от них не могла ему угрожать
опасность. Его беспокоил один только Антон Федотыч, который стоял в
противоположном углу и с улыбкою посматривал на всю публику. Увидев
Хозарова, он, видимо, замышлял подойти к нему, но, к счастью сего
последнего, Ступицын был со всех сторон заставлен стульями, а потому не мог
тронуться с места и ограничился только тем, что не спускал с Хозарова глаз и
улыбался ему.
"Какое милое существо, а в каком дурацком семействе родилось!" -
подумал про себя Сергей Петрович, глядя на хорошенькую Мари, танцующую с
третьим офицером. Осмотрев внимательно ее роскошный стан, ее пухленькие
ручки и, наконец, заметив довольно таинственные и много говорящие взгляды,
он не выдержал, подошел к ней и позвал ее на кадриль.
Между тем хозяйка, осматривавшая в лорнет всех гостей, увидела во
второй кадрили Хозарова, танцующего с Мари, и с той поры исключительно
занялась наблюдением над ними. Она видела все; но ни Хозаров, ни Мари не
заметили ничего. В герое моем вдруг воскресла на время усыпленная
впечатлением Варвары Александровны страсть к Мари, тем более, что он, взяв
ручку грёзовской головки, почувствовал, что эта ручка дрожала.
- Вы меня ненавидите, - сказал поручик, становясь с своей дамой на
избранное место.
Мари ничего не отвечала; она только взглянула на него, но взглянула
так, что Сергей Петрович понял многое и потому слегка пожал ее ручку. Ему
отвечали тоже легким пожатием.
- Вы не сердитесь на меня за мою тайну, которую писал я вам в дневнике?
- проговорил он.
- Нет, - отвечала девушка.
- А вы знаете, о ком я писал?
- Не знаю.
- О вас.
Мари вся вспыхнула.
- Могу я вас любить? - спросил он шепотом.
- Да, - отвечала тоже шепотом девушка.
- А вы?
Молчание...
- А вы? - повторил Хозаров.
- Да... - едва проговорила она и стремительно бросилась делать шен.
По окончании кадрили Хозаров, расстроенный, и расстроенный в такой
мере, что даже взъерошил свою прическу, стал опять у косяка. К нему подошла
хозяйка.
- Я все видела, - сказала она, - вас любят, вы напрасно сомневаетесь, и
любят вас так, как только умеет любить молоденькая девушка; но знаете, что
мне тут отрадно: вы сами любите, вы сами еще не утратили прекрасной
способности любить. Поздравляю и радуюсь за вас.
Хозаров на такого рода лестные отзывы ничего не мог даже ответить и
только молча и с внутренним самодовольством прижал к груди свою шляпу и
поклонился.
Ступицыны скоро уехали с вечера. Катерина Архиповна заметила, что идол
ее немного побледнел, и потому тотчас же пристала к Мари с расспросами: что
такое с ней? Мари объявила, что у нее голова болит и что ей бы очень
хотелось ехать домой. Старуха тотчас же повелела всей остальной семье
собраться. Как это ни было горько Пашете и Анете, так как обе они были
приглашены теми же офицерами на мазурку; как, наконец, ни неприятно было
такое распоряжение супруги Антону Федотычу, который присел уже к статскому
советнику Желюзову и начал было ему рассказывать, какие у него в деревне
сформированы прекрасные музыканты, однако все они покорились безотменному
повелению Катерины Архиповны и отправились домой.
IV
Спустя неделю после Варварина дня Ступицын вознамерился всем знакомым
Катерины Архиповны сделать визиты. Многое породило в голове Антона Федотыча
подобное желание: во-первых, ему хотелось еще раз показать почтеннейшей
публике свой новый фрак; во-вторых, поговорить с некоротко знающими его
лицами и высказать им некоторые свои душевные убеждения и, наконец,
в-третьих, набежать где-нибудь на завтрак или на закуску с двумя сортами
водки, с каким-нибудь канальским портвейном и накуриться табаку. Последняя
причина едва ли была не главная, потому что заветный погребец его - увы! -
давно уже был без содержания; наполнить же его не было никакой возможности:
расчетливая Катерина Архиповна, сшив супругу новое платье, так как в старом
невозможно уже было показать его добрым людям, поклялась пять лет не давать
ему ни копейки и даже не покупала для него табаку. Решившись, на основании
вышеупомянутых причин, делать визиты, Антон Федотыч имел в виду одно только
не совсем приятное обстоятельство: он должен был ходить пешком, потому что
Катерина Архиповна и на извозчика не давала денег. Это заставило Ступицына
решиться посетить не вдруг всех, а делать визита по два или по три в день,
рассказывая при этом случае, что ему доктор велел каждое утро ходить верст
по пяти пешком. В первый день зашел он к статскому советнику Желюзову, но
здесь его не приняли, и он направил стопы к Хозарову. Может быть, его и
здесь не приняли бы, но он вошел вдруг и застал хозяина за туалетом.
- Боже мой, извините вы меня! - вскрикнул Хозаров, запахивая халат и
стараясь прибрать туалетные принадлежности.
- Сделайте милость, не беспокойтесь, - возразил гость, - иначе я лишу
себя приятного удовольствия побеседовать с вами и уйду.
- Как это возможно! - возразил, с своей стороны, хозяин. - Но все-таки
мне очень совестно: я теперь живу на биваках; мое отделение переделывают; я
сюда перешел на время, в этот сарай.
- Я этого не скажу, - говорил Ступицын, усаживаясь на ближайший к
хозяину стул. - Комната мне нравится, очень веселенькая. Обоями нынче все
больше оклеивают!
- Да, но это что за помещение!.. Семейство ваше как, в своем здоровье?
- Благодарю вас, слава богу. Мари что-то все хмурится. Позвольте мне
попросить у вас трубки.
- Ах, сделайте милость! - вскрикнул хозяин и сам было бросился набивать
гостю трубку; но тот, конечно, не допустил его и сам себе выбрал самую
огромную трубку, старательно продул ее, наложил, закурил и сел, с целью
вполне насладиться любимым, но не всегда доступным ему удовольствием.
- Бесподобный табак! - сказал он, втягивая дым.
- Очень рад, что вам нравится.
- Как, однако, свежо на дворе! - сказал гость, усладившись курением. -
Я хожу ведь пешком: доктор велел; нельзя, знаете, без моциону, - такие уж
лета; чего доброго, пожалуй, и удар хватит.
- Так на дворе, вы изволите говорить, холодно?
- Весьма свежо. Я так, знаете, прозяб, что даже и теперь не могу
согреться.
- Не прикажете ли чаю, или кофе?
- Нет-с, благодарю покорно: то и другое мне строжайше запрещено
доктором. Рюмку водки, если есть, позвольте!
- Ах, пожалуйста! - сказал хозяин и вышел, чтоб попросить у Татьяны
Ивановны для гостя водки. Девица Замшева, услышав, что у Хозарова Антон
Федотыч и желает выпить водки, тотчас захлопотала.
- Дайте водочки, почтеннейшая, да нет ли графинчика получше, да и
закусить чего-нибудь - сыру или сельдей, и, знаете, подайте понаряднее: на
поднос велите постлать салфетку и хлеб нарезать и разложить покрасивее.
- Знаю, Сергей Петрович, знаю. Уж не беспокойтесь. Велю подать водки,
миног, сыру и колбасы; да не худо бы винца какого-нибудь?
- Очень хорошо и винца - рубля в полтора серебром бутылку, - отвечал
Хозаров. - Ах вы, милейшая моя хозяюшка! - говорил он, трепля ее по плечу.
- То-то и есть, - отвечала Татьяна Ивановна, - дай вам бог другую
нажить такую. Вот посмотрим, как-то вы отблагодарите меня, как женитесь.
- Тысячу рублей подарю вам, - отвечал Сергей Петрович.
- Хорошо, посмотрим, - отвечала хозяйка и побежала хлопотать о закуске.
Хозаров между тем возвратился к гостю, который закурил уже другую
трубку и, развалясь на диване, пускал мастерские кольца.
- Извините меня, - сказал хозяин, - я захлопотался. Вот наша холостая
жизнь: вообразите себе, двое у меня людей в горнице, и ни одного налицо нет,
так что принужден был просить подать завтрак хозяйскую девушку.
- Это часто случается и у нас; у меня вот здесь немного людей, а в
деревне их человек пятнадцать, а случается иногда, что даже по целому дню
трубки некому приготовить.
В это время Марфа, одетая по распоряжению Татьяны Ивановны в новое
ситцевое платье, принесла закуску, водку и вино.
- Прошу покорнейше, - сказал хозяин.
- А я вас прошу не беспокоиться: распоряжусь, - отвечал гость и залпом
выпил рюмку водки, закусив миногою.
- Прекрасная закуска эти миноги! И кисловато и приятно, - сказал он,
прожевав кусок. - Говорят, это маленькие змеи?
- Не знаю. Не прикажете ли винца?
- Нет, позвольте мне еще рюмку водки: все как-то не могу хорошенько
согреться! Это штриттеровская?
- Нет, домашняя.
- Скажите, какая прекрасная, - заметил гость, закусывая сыром. - Теперь
можно трубки покурить и винца потом выпить, - проговорил он и, закурив
трубку, хотел было налить себе в рюмку.
- Не прикажете ли лучше в стакан? Это вино совестно пить рюмками, -
сказал хозяин, желавший угостить гостя и заметив, что сей последний не не
любит выпить.
- Не много ли будет стаканчиками? - сказал гость, выпив рюмку. - Вы
сами не кушаете; надобно начинать ведь с хозяина.
- А вот я и сам выпью, - сказал тот, налив стакан и ставя его перед
Ступицыным, а себе рюмку.
Антон Федотыч пришел в совершенно блаженное состояние от такого
любезного приема.
- Как мне приятно, что я имел честь с вами познакомиться. С первого
раза, изволите ли помнить, как мы встретились, я почувствовал к вам какое-то
особенное влечение.
- Благодарю вас покорно; я, с своей стороны, также дорожу знакомством
вашим и всего вашего милого семейства.
- Да-с, я могу похвалиться моим семейством, - начал Ступицын, у
которого в голове начало уже шуметь, - одно только... ах, как мне тут
неприятно! Даже и говорить про это больно!
- Что такое-с?
- Так, знаете-с: свои семейные несообразности.
- Но... в чем же?
- Это, я вам доложу, большая история, - проговорил Ступицын, вздыхая и
махнув рукою. - Я, пожалуй, вам расскажу; но прежде, нежели начну, позвольте
мне вас попросить выпить со мной по стаканчику мадеры.
- С большим удовольствием, - отвечал хозяин и налил себе и гостю по
стакану вина, которыми они чокнулись и выпили.
- Я вас, Сергей Петрович, с первого раза полюбил, как сына, а потому
могу открыть вам душу. Катерина Архиповна моя... я про нее ничего не могу
сказать... Семьянинка прекрасная, только неровна к дочерям: двух старших не
любит, а младшую боготворит.
- Скажите, пожалуйста!
- Да-с, вот какой случай. А что прикажете делать? Я хоть и отец, а
помочь не могу. Короче вам сказать: была у нас двоюродная бабка, и,
заметьте, бабка с моей стороны; препочтеннейшая, я вам скажу, старушка; меня
просто обожала, всего своего имущества, еще при жизни, хотела сделать
наследником; но ведь я отец: куда же бы все пошло?.. Все бы, конечно, детям
- только бы поровну, никто бы из них обижен-то не был. Так как бы вы думали,
что сделала супруга? Перед самою почти смертью подбилась к старухе да
уговорила ее, обойдя меня, отдать одной младшей, Машет, а мы и сидим теперь
на бобах. Вот что значит неравная-то любовь! Но ведь я отец: мне горько и
обидно... и себя, конечно, жалко, да и старшие-то чем же согрешили?
- Скажите, пожалуйста, - произнес Хозаров, - и большое имение?
- Триста душ в кружке, как на ладони, да каменная усадьба.
- И всем уж теперь владеет Мария Антоновна?
- Давно, по всем актам, но это еще мало: имение теперь под опекою у
матери; ни копейки, сударь вы мой, из доходов не издерживает, - все в
ломбард да в ломбард на имя идола: тысяч тридцать уж засыпано.
- Тридцать тысяч! - воскликнул от восхищения Хозаров.
- Ровнехонько тридцать. Но ведь мне горько: я отец... Я равнодушно
видеть старших не могу, хуже, чем сироты. Ну, хоть бы с воспитания взять:
обеих их в деревне сама учила, ну что она знает? А за эту платила в пансион
по тысяче рублей... Ну и это еще не все...
- Что же еще такое? - спросил Хозаров, более и более начинавший
интересоваться рассказом Ступицына.
- И это еще не все: нашла ей жениха, почти насильно влюбила его в нее;
он полгода уже как интересовался старшей; переделала, сударь ты мой, это
дело в свою пользу - да и только! Теперь тот неотступно сватается к
Машеньке.
- Сватается к Марье Антоновне?
- Неотступно! Сюда за ними нарочно приехал: вы, верно, его знаете, -
Рожнов!
- Этот толстяк! - воскликнул Хозаров.
- Да что такое толстяк? Тысяча ведь душ-с... человек добрейший...
умница такая, что у нас в губернии никто с ним и не схватывается.
- Так, стало быть, Марья Антоновна помолвлена?
- Кажется, еще нет. Я, признаться, и не знаю, потому что я и входить не
хочу в их дела: грустно, знаете, очень грустно, право, а нечего делать:
мать!.. Кто ее может судить и разбирать. А и теперь Пашет и Анет все я
содержу - это я могу прямо сказать. Но у меня небольшое состояние: всего сто
душ; я сам еще люблю пожить, - ну вот, например, в карты играю, и играю по
большой; до лошадей охотник и знакомых тоже имею; а она из своих ста душ ни
синя пороха не дает старшим, а все на своего идола. Обидно, Сергей Петрович,
невыносимо обидно! Позвольте мне еще водки выпить.
Ступицын выпил еще водки и начал немного покачиваться.
- Что мне делать, как мне быть? - рассуждал он как бы сам с собою. - К
несчастью, они и собой-то хуже той, но ведь я отец: у меня сердце равно
лежит ко всем. Вы теперь еще не понимаете, Сергей Петрович, этих чувств, а
вот возьмем с примера: пять пальцев на руке; который ни тронь - все больно.
Жаль мне Пашет и Анет, - а они предобрые, да что делать - родная мать! Вы
извините меня: может быть, я вас обеспокоил.
- Ах, как вам не совестно! Напротив - мне очень приятно, - отвечал
хозяин.
Гость принялся было отыскивать картуз, но остановился.
- Не могу идти домой, не могу видеть неравенства, - и в ком же? В
родной матери, которая носила всех в утробе своей девять месяцев... - Здесь
Ступицын немного остановился. - Сергей Петрович, милый вы человек! -
продолжал он. - Я обожаю вас, то есть, кажется, готов за вас умереть.
Позвольте мне вас поцеловать!
- С большим удовольствием...
Новые приятели облобызались.
- Сергей Петрович! Позвольте мне у вас отдохнуть, не могу видеть
неравенства.
- Сделайте одолжение, - сказал Хозаров, в душе обрадованный такому
намерению Ступицына, потому что тот, придя в таком виде домой, может в
оправдание свое рассказать, что был у него, и таким образом поселить в
семействе своем не весьма выгодное о нем мнение. Он предложил гостю лечь на
постель; тот сейчас же воспользовался предложением и скоро захрапел.
В какой мере были справедливы вышесказанные слова Ступицына, мы увидим
впоследствии; но Хозаров им поверил.
- Триста душ, тридцать тысяч и каменная усадьба... недурно, очень
недурно, - повторил он сам с собой, и между тем как гость его начинал уж
храпеть на третью ноту, Хозаров отправился к Татьяне Ивановне.
- Ну что, ушел? - спросила хозяйка.
- Нет, пьян напился, и водку и вино - все выпил и лег спать, - отвечал
постоялец. - Бог даст, как женюсь, так и в лакейскую к себе не стану
пускать: пренесносная скотина! Впрочем, Татьяна Ивановна, нам в отношении
Мари угрожает опасность, и большая опасность.
- Что вы это? Какая опасность?
- Да такая опасность, что вряд ли она не помолвлена!
- Не может быть, ой, не может быть. Да за кого, Сергей Петрович? Не за
кого быть помолвленной.
- А за Рожнова?
- За этого толстого господина? Постойте, батюшка Сергей Петрович,
пожалуй, это и на дело похоже. Когда они собирались на вечер, Марья
Антоновна была такая грустная, а этот господин сидел с Катериной Архиповной
и все шепотом разговаривали...
- Это скверно, - произнес Хозаров. - Впрочем, у них в этот день ничего
не могло быть решительного, потому что я в этот же вечер объяснился ей в
любви и получил признание.
- Ну, вот видите, стало быть, пустяки: может быть, мне только так
показалось; она не ветреница какая-нибудь: этого про нее, кажется, никто не
окажет, но только все-таки, Сергей Петрович, скажу вам: напрасно теряете
время, пропустите вы эту красотку.
- Не слыхали ли вы, Татьяна Ивановна, что у нее есть усадьба?
- Как не быть усадьбы! Отличнейшее поместье. Нынче одни дворы
конюшенные выстроить стоило пять тысяч; хлеб родится сам-десят.
- И это верно вы знаете?
- Как самое себя.
- Вы действительно, почтеннейшая, говорите справедливо, - сказал
Хозаров после нескольких минут размышления. - Я глупо и безрассудно теряю
время.
- Глупо, Сергей Петрович, и совершенно безрассудно, - повторила Татьяна
Ивановна.
- Помолюсь-ка я богу да пойду объяснюсь с Катериной Архиповной. Этому
болвану и говорить нечего: он, кажется, ничего не значит в семействе.
- Именно так, - утвердила Татьяна Ивановна.
Хозаров несколько времени ходил по комнатам в задумчивости.
- Знаете, что мне пришло в голову? Я сделаю предложение письмом:
говорить об этих вещах как-то щекотливо.
- Письмом гораздо лучше, и они пунктуальнее ответят, - отвечала Татьяна
Ивановна.
- Жалко, что у меня в комнате эта свинья спит. Разве идти в кофейную
Печкина и оттуда послать с человеком? Там у меня есть приятель-мальчик,
чудный малый! Славно так одет и собой прехорошенький. Велю назваться моим
крепостным камердинером. Оно будет очень кстати, даже может произвести
выгодный эффект: явится, знаете, франтоватый камердинер; может быть, станут
его расспрашивать, а он уж себя не ударит в грязь лицом: мастерски говорит.
- Превосходно вы выдумали, - сказала Татьяна Ивановна. - А то отсюда
даже и послать некого: ведь не Марфутку же? В этаком деле черную девку
посылать и неловко.
- Ну, куда ваша Марфутка годится! Ей впору и в лавочку бегать. Я думал
было попросить вас, но как-то нейдет, не принято в свете.
- Мне совершенно невозможно. Я бы, конечно, душой рада, да не принято.
После, пожалуй, схожу, хоть сегодня вечерком, и поразузнаю, как между ними
это принято; может быть, и сами скажут что-нибудь.
- Это действительно, вы сходите и поразведайте. Adieu,* почтеннейшая!
______________
* До свидания (франц.).
Возвратясь в свой нумер, Хозаров тотчас же оделся, взял с собой
почтовой бумаги, сургуч, печать и отправился в кофейную, где в самой
отдаленной комнате сочинил предложение, которое мы прочтем впоследствии.
Письмо было отправлено с чудным малым, которому поручено было назваться
крепостным камердинером и просить ответа; а если что будут спрашивать, то ни
себя, ни барина не ударить лицом в грязь.
Между тем как Антон Федотыч, подгуляв у Хозарова, посвящал его во все
семейные тайны и как тот на основании полученных им сведений решился в тот
же день просить руки Марьи Антоновны, Рожнов лежал в кабинете и читал
какой-то английский роман. Прислуга толстяка сидела в лакейской и пила чай;
у него их было человека три в горнице и человека четыре в кухне, и то потому
только, что выехал в Москву налегке, а не со всем еще домом. Про лакеев
Рожнова обыкновенно говорили в губернии, что этаких оболтусов и никуда не
годных лентяев надобно заводить веками, а то вдруг, как будто бы какой
кабинет редкостей, не составишь. В настоящее время вся эта братия хохотала
во все горло над молодым, с глуповатой физиономией, парнем, который, в свою
очередь, хотя тоже смеялся, но, видимо, был чем-то оконфужен.
- Эй, сеньоры, чему вы там смеетесь? - сказал барин.
Ответа не было.
- Григорий, а Григорий!
- Чего-с? - отозвался, наконец, голос из лакейской.
- Соблаговолите, сеньор, сюда пожаловать.
Появился самый младший из лакеев.
- Чему вы там смеялись? - спросил Рожнов.
- Над форейтором, - отвечал тот и снова захохотал во все горло.
- Чем же это он вас насмешил?
- Влюблен-с, - едва выговорил от смеха лакей.
- Скажите, пожалуйста, какой злодей, - сказал Рожнов. - В кого же он
влюбился?
- В горничную Марьи Антоновны. Все спрашивает нас, скоро ли вы изволите
на них жениться.
- А она что же?
- И она неравнодушна-с: большие между собой откровенности имеют, -
отвечал лакей. - Она меня тоже все спрашивает, скоро ли будет ваша свадьба,
а не то, говорит, у барышни есть другой жених, - как его, проклятого?
Хозаров, что ли? В которого она влюблена.
- Влюблена в Хозарова? - спросил толстяк.
- Должно быть, так, - отвечал лакей.
Рожнов тотчас же встал, в несколько минут оделся, сел в сани и очутился
у Катерины Архиповны, которая сидела у себя в комнате одна.
- То, что я предугадывал, - начал Рожнов, - случилось: Мари влюблена в
эту восковую рожу, Хозарова.
- Мари влюблена в Хозарова? Что это... с чего это пришло вам в го
...Закладка в соц.сетях
