Жанр: Классика
Повести
...обенно
позначительнее, говорили вслух, что они даже не заплатят визита, если новая
соседка вздумает приехать к ним. Но Бешметева ни с кем не знакомилась. "И
прекрасно делает, - говорили те же дамы, - по крайней мере этим она
доказывает, что она умная женщина и, понимая себя, не хочет собою
компрометировать других". Впрочем, я должен сказать, что, несмотря на
подобные обидные возгласы, были некоторые дамы, которым очень желалось
познакомиться с Бешметевыми, особенно с тех пор, как все уже убедились, что
новые соседи не думают знакомиться ни с кем.
По преимуществу это желание овладело одной почтенною помещицей и самою
ближайшею соседкой Бешметевых, Катериной Михайловной Санич. Дама эта была
уже старуха и с незапамятных годов вдовствовала в своей усадьбе, поправляя
всю жизнь расстроенное покойным супругом состояние. Происхождения она была
темного и, как говорил слух, выйдя весьма двусмысленно в Петербурге замуж за
немолодого уже Санич, переехала с ним в деревню, привезя с собою и того
времени столичные моды и столичный тон. С самого приезда обнаружила она
мягкое к несчастиям ближних сердце и решительную наклонность протестовать
против мнений соседей. Выгонял ли кто управляющего за пьянство и плутовство,
спасалась ли жена от жестокосердого мужа, отказывала ли какая-нибудь дама
молоденькой гувернантке за то, что ту почтил особенным вниманием супруг, -
всех принимала к себе Санич и держала при себе, покуда судьба несчастных
жертв не устраивалась. Услышав о приезде Бешметевых и о случившейся с ними
неприятной истории и затем узнав, что деревенские дамы не хотят этой новой
соседке заплатить даже визита, она начала с того, что во всеуслышание
объявила нижеследующее свое решение: "Дама эта поступила дурно, но они не
должны ее судить строго, потому что это может случиться со всякой, и потому
она Бешметеву примет, сама к ней поедет; а как бы это ни показалось другим,
для нее все равно".
- Верно, думает занять у них денег, - заметил один сосед, имевший
наклонность каждый поступок человека перетолковывать в дурную сторону.
Желание, хотя и невысказанное, познакомиться с Бешметевыми разделяли
также бедные дворянки, для получения законного права выносить на моих героев
всевозможные сплетни, за которые они обыкновенно получают от своих
покровителей место за столом и поношенные платья. Эти личности уже несколько
раз порывались войти в дом Бешметевых, но Павел велел отказывать всем. Даже,
может быть, добрейшей госпоже Санич не удалось бы исполнить ее христианского
дела, познакомиться с Бешметевыми, если бы сама судьба не распорядилась
таким образом, что знакомство это началось решительно без всякого ведома с
той и другой стороны.
Юлия Владимировна приехала к обедне в свой приход, почтенная Санич была
там и после обедни, как бы случайно, не замедлила подойти к Бешметевой.
Разговор, как водится, начался с пустяков, с хорошей погоды; затем Катерина
Михайловна была так любезна и внимательна, что Юлия разговорилась, ярко
описала новой знакомой скуку деревенской жизни, к которой она еще совершенно
не привыкла. Санич не преминула объяснить, что она очень хорошо знает
Владимира Андреича и донельзя его уважает. Одним словом, дамы познакомились.
Катерина Михайловна пригласила соседку, без церемонии, по-деревенски, для
того только, чтобы провести еще несколько приятных часов в столь милом для
нее знакомстве, - ехать к ней. Юлия, поблагодаря за ее лестное расположение,
согласилась на предложение с удовольствием. Таким образом, обе дамы поехали
в одном экипаже.
Здесь я должен объяснить, что милосердая Катерина Михайловна в это
время дала приют в своем обширном доме одному безместному
французу-гувернеру, которого завез в эту глушь один соседний помещик за
довольно дорогую плату, но через две же недели отказал ему, говоря, что m-r
Мишо (имя гувернера) умеет только выезжать лошадей, но никак не учить детей.
Почтенный отец семейства до того желал отделаться от наставника, что даже
отказался от данных ему вперед трехсот целковых и просил только m-r Мишо
убираться, куда ему угодно. Гувернер был в весьма затруднительном положении;
у него не было ни копейки, и я не знаю, чем бы все это для него кончилось,
если бы милосердая Катерина Михайловна, узнав о новой жертве, не послала к
нему тотчас лошадей с приглашением приехать к ней. Француз, разумеется, не
замедлил согласиться и, предоставя о будущем заботиться своей судьбе,
приехал и поселился весьма комфортабельно в нижнем этаже дома своей
покровительницы, прося ее беспрестанно занять где-нибудь, хотя напрокат,
сынка или дочку, которых бы он, по его словам, удивительно воспитал.
Проживая таким образом, он обыкновенно рассказывал различные комеражи,
происходившие в доме почтенного, но выгнавшего его помещика. Старуха
помирала со смеху, слушая рассказы своего милого француза, который был
действительно мил. Имел ли он, собственно, достоинства воспитателя, я не
знаю; по крайней мере если их и имел, то тщательно скрывал таковые. Но зато
он владел другими достоинствами, а именно: имел чисто французскую
выразительную физиономию, был прекрасно одет, щегольски ездил верхом и
мастерски стрелял, играл довольно недурно на фортепьяно, а главное - наделен
был способностью болтать по целым дням на всевозможные тоны и насвистывать
целые оперы, причем обыкновенно представлял оркестр, всех певцов и даже
самый хор. По-русски m-r Мишо говорил чисто, что и заставляло думать, что
вряд ли он и не родился в России; но, впрочем, сам он уверял, что произошел
на свет на берегах Сены, и даже в Сен-Жерменском предместье{460}, откуда для
развлечения приехал в Россию и принялся образовывать юношество. Вот какого
человека встретила Юлия в доме своей новой знакомой.
Старуха еще дорогой рассказала Бешметевой о своем милом жильце и,
приехав, тотчас же познакомила их. Разговор сейчас завязался. М-r Мишо не
замедлил пропеть комическим тоном несколько арий из "Лючии"{461}, представил
оркестр из "Фра-Дьаволо"{461}, потом описал породу нормандских лошадей,
описал также ужасное происшествие, постигшее один французский фрегат,
попавший в плен к диким, и в заключение нарисовал карикатуру одного
знакомого соседа. Юлии было невыразимо весело; она забыла свои неприятности,
забыла мужа, смеялась и говорила беспрестанно. Милосердая хозяйка тоже
покатывалась со смеху, слушая бесценного m-r Мишо, который не ограничился
еще этим, но, перестроив себя на печальный лад, продекламировал несколько
стихотворений из Виктора Гюго, причем, возведя очи к небу, вспомнил о своей
невесте, будто бы два года тому назад умершей, и потом, расчувствовавшись,
уселся за фортепьяно и проиграл две арии из Шуберта.
Таким образом, день прошел весьма скоро. Юлии не хотелось ехать; она
готова была остаться тут еще день, неделю, месяц. Когда она села в экипаж,
сердце ее замерло при одной мысли, что она после такого приятного общества
должна воротиться в свою лачугу, встретиться с несносным супругом.
Приехав домой, впрочем, она не видала Павла и встретилась с ним уже на
другой день за обедом. Бешметев даже не спросил жены, где она была целый
день.
На третий день Юлия сама уже решилась сказать мужу, что завтрашний день
приедет к ним отплатить визит Санич, с которою она познакомилась в прошлое
воскресенье. Павел на это ничего не отвечал, но только на другой день, еще
часу в десятом утра, уехал в город.
Катерина Михайловна приехала в четверг и, после обычных приветствий,
спросила Юлию о муже. Бешметева несколько сконфузилась и нашлась только
сказать, что Павел по очень нужным делам уехал в город, но что, приехав, он
непременно приедет с нею представиться к Катерине Михайловне, которую он
будто бы безмерно уважает. Просидев часа два, Санич уехала, взяв с Юлии
честное слово быть у нее в следующее воскресенье. Юлия обещалась, решившись,
впрочем, не везти мужа к новой знакомой, а если та спросит об нем, то
солгать или на болезнь, или на что-нибудь подобное. Поэтому она ничего и не
говорила Павлу, который, приехав из города, вел себя по-прежнему, то есть
целые дни не видался с женою, а за обедом говорил ей колкости. Юлия дала
себе слово не обращать внимания на дурака и сносила все молча, даже не
слушая того, что он говорит.
В следующее посещение Бешметевой к Санич француз превзошел сам себя; по
крайней мере в отношении к Юлии он так был любезен, что та как бы невольно
проговорила с ним целый вечер, и когда она собралась домой, то Мишо объявил
ей решительное намерение провожать ее верхом и защищать в случае какой-либо
опасности до последней капли крови. Сказано и сделано. До самых последних
ворот француз галопировал подле коляски Бешметевой и при прощании объявил,
что на днях же явится с визитом. Бешметева, не подумав, согласилась на это
посещение; но, приехав домой, она вспомнила о Павле, об этом отвратительном
Павле. "Что же такое? - подумала она. - Я ему скажу завтра решительно, и он,
верно, куда-нибудь уедет. Не стеснять же себя для него на каждом шагу".
На этой мысли Юлия успокоилась.
XIX
ОТЪЕЗД
Павел, несмотря на то, что даже и не спросил Юлии о новом ее знакомстве
с добрейшею Катериною Михайловною и милым m-r Мишо, знал уже все. Петрушка,
подсмотревший некогда в щелку, как Юлия целовала Бахтиарова, подсмотрел и на
этот раз и, как водится, сообщил в людской с всевозможными подробностями о
посещении Юлиею соседки, о самой соседке и, наконец, и о ловком учителе. Все
это подслушала Марфа и тем же вечером сообщила барину. Таким образом,
Бешметев узнал, что Юлия целый вечер говорила по-французски с гувернером,
что этот гувернер играл на фортепьянах, а Юлия Владимировна слушала, что,
наконец, m-r Мишо провожал ее верхом до самых воротец в озимое поле. Для
мнительного и решительно предубежденного против своей супруги моего героя
было слишком достаточно. "Это, верно, новая интрига", - решил он и дал себе
слово на этот раз не быть таким дураком, как прежде, и не пускать к себе
этого нового мерзавца в дом. Приняв это намерение, он почти ни слова не
говорил с женою и даже, во избежание неприятных с нею встреч, придумал уйти
с раннего утра на целый день охотиться. М-r Мишо, как нарочно, приехал в
этот день с первым визитом. Юлия, обрадованная тем, что гость приехал так
кстати, то есть без мужа, встретила его очень любезно и, конечно, так же бы
любезно провела с ним целый день, если бы не услышала часу в первом, что
Павел воротился. Ожидая каждую секунду, что милый супруг войдет и, может
быть, сочинит сцену, она совершенно растерялась, и потому, как m-r Мишо ни
был занимателен и любезен, Юлия, ссылаясь на головную боль, сделалась
молчалива и решительно не в состоянии была поддерживать разговор. Гувернер
догадался и скоро уехал; на него произвела самое невыгодное впечатление
нелюбезность хозяйки, которая, вместе с ее некомфортабельною гостиною,
решительно уронила ее в его глазах. Он с первого свидания счел ее, по ее
развязным манерам и умению выражаться на французском языке, дамою comme il
faut*, имеющею свой будуар с известными прихотями, хороший завтрак и цельное
вино. Но что же вышло? Она живет только что не в кухне, ничего не дала ему
пить и есть, а главное, была молчалива, как сова, при всей его любезности.
______________
* хорошего тона (франц.).
Здесь я должен объяснить, что Павел воротился домой совершенно
случайно. Собравшись на охоту, он сыскал себе предварительно довольно
опытного руководителя в особе соседнего мужика Фаддея, перебившего на своем
веку бесчисленное множество пернатых и около полусотни медведей. Фаддей за
любезное ему дело принялся, как и надобно ожидать от истого охотника,
горячо, то есть провел моего героя верст пять по болоту, убил двух уток и
одного даже бекаса и хотел уже вести барина еще далее, к месту, где, по его
словам, была уйма рябчиков. Бешметев, вооруженный ружьем, был одним только
жалким зрителем успехов своего спутника и устал до невероятности. Услышав,
что ему предстоит отойти от дома еще верст пять, решительно отказался и
возвратился домой через силу, с полным убеждением, что охота не может
служить ему времяпрепровождением. Войдя в дом, он еще в лакейской заметил
модное пальто и, не спрашивая, догадался, кому оно принадлежит. Он
ограничился только тем, что посмотрел на ружье и, вернувшись к себе в
комнату, бросил его на пол с такою силою, что ствол выскочил из ложи.
Однако надобно было что-нибудь предпринять: послать лакея сказать
французу, чтоб он убирался, откуда пришел, или позвать Юлию и требовать от
нее, чтоб она сейчас же выпроводила гостя, или, наконец, войти самому и
оказать ему явную невежливость, например спросить его, зачем он пожаловал?
Между тем как таким образом Павел, выходя из себя от досады и ревности,
придумывал средства, какими следует выпроводить m-r Мишо, тот уехал, и
потому герой мой решился все выместить на Юлии; вместе с тем, не замечая сам
того, выпил несколько рюмок водки. Юлия не менее супруга была рассержена.
"Господи, - говорила она сама с собою, - до чего довел меня этот урод? Я не
могу принять постороннего человека в свой дом, провести два часа в неделю
приятно. Он меня истерзает, живую положит в могилу".
С такого рода чувствованиями супруги сошлись к обеду и несколько минут
не говорили друг с другом ни слова.
- Если сегодняшний господин, - начал Павел, обращаясь к лакею, -
когда-нибудь приедет еще, то сказать ему, что его не велено пускать.
- Если Мишо приедет, - возразила Юлия, насколько стало у ней силы,
решительным голосом, - то сказать ему, что я его принимаю.
- А я приказываю сказать, - перебил Павел, - что его не велено пускать,
- слышишь ли? - а если не пойдет, так вытолкать его в шею! Кто хочет с ним
видеться, так могут найти место в поле, на улице, у него в спальне, только
не в моем доме.
В продолжение всей этой речи Павла Юлия дрожала и при последних словах,
будучи не в состоянии ничего отвечать на несправедливую обиду, упала со
стула в страшной истерике. Павел не бросился к жене, как он это делал
прежде; он даже не позвал к ней на помощь и ушел к себе в комнату. С Юлией
был неподдельный и сильный истерический припадок: она рыдала на целый дом.
Несколько минут Павел сидел в каком-то ожесточенном состоянии и потом,
видно, будучи не в состоянии слышать стоны жены, выбежал из дома и почти
бегом пошел в поле, в луг, в лес, сам не зная куда и с какою целью. Пробежав
версты три, наконец утомился, упал на траву и, как малый ребенок, начал
рыдать. Трудно перечислить и определить те чувствования, которые породили
эти слезы; это были ревность, злоба, жалость, раскаяние, одним словом все
то, что может составить для человека нравственный ад. Но отчего страдали и
терзали друг друга эти два человека? Странно сказать, но оно справедливо. От
одного только непонимания один другого, разницы в воспитании и решительной
неопытности в практической жизни.
Между тем Юлия проплакалась. Слезы облегчили ее, и затем, несколько
успокоившись, она решилась тотчас же ехать к Катерине Михайловне, рассказать
ей все и просить у ней совета, что ей делать. Долее жить с Павлом, она уже
видела, что для нее нет никакой возможности.
В это самое время милосердая Катерина Михайловна была в исключительно
филантропическом расположении духа вследствие того, что ей принесли оброка
до полуторы тысячи ассигнациями и неизвестно откуда явился кочующий по
помещикам разносчик с красным товаром, и потому старуха придумывала, кому из
горничных, которых было у ней до двух десятков, и что именно купить на новое
платье, глубоко соображая в то же время, какой бы подарок сделать и милому
m-r Мишо, для которого все предлагаемые в безграмотном реестре материи,
начиная от английского трико до индийского кашемира, казались ей
недостойными. В это самое время приехала Юлия. Катерина Михайловна
обрадовалась до невероятности, выбежала встретить гостью еще в лакейскую и,
заметив, что у Бешметевой заплаканы глаза и что она очень бледна,
перепугалась и тотчас же спросила:
- Что с вами, бесценная моя? Вы больны или плакали? Боже мой! Не умер
ли кто-нибудь из близких вам?
На этот радушный вопрос Юлия ни слова не отвечала и только, сжав руку у
доброй Катерины Михайловны, просила отвести ее в отдаленную комнату и
позволить поговорить с ней наедине. Просьба эта, конечно, сейчас же была
исполнена. В самой отдаленной и даже темной комнате, предназначенной
собственно для хранения гардероба старухи, Юлия со слезами рассказала
хозяйке все свое горькое житье-бытье с супругом, который, по ее словам, был
ни более ни менее, как пьяный разбойник, который, конечно, на днях убьет ее,
и что она, только не желая огорчить папеньку, скрывала все это от него и от
всех; но что теперь уже более не в состоянии, - и готова бежать хоть на край
света и даже ехать к папеньке, но только не знает, как это сделать, потому
что у ней нет ни копейки денег: мерзавец-муж обобрал у ней все ее состояние
и промотал, и теперь у ней только брильянтовые серьги, фермуар и брошки,
которые готова она кому-нибудь заложить, чтоб только уехать к отцу. Катерина
Михайловна, исполненная, как известно моему читателю, глубокой симпатии ко
всем страданиям человеческим, пролила предварительно обильные слезы; но
потом пришла в истинный восторг, услышав, что у Юлии нет денег и что она
свои полторы тысячи может употребить на такое христианское дело, то есть
отдать их m-me Бешметевой для того, чтоб эта несчастная жертва могла сейчас
же уехать к папеньке и никак не оставаться долее у злодея-мужа. Юлия,
разумеется, на все это согласилась с удовольствием и благодарностию. Приняв
такое намерение, обе дамы начали придумывать, как бы все это сделать без
шума и без огласки. Катерина Михайловна решительно объявила, чтобы за вещами
послали ее человека, а между тем сама хоть недельку бы у ней отдохнула и
подкрепилась к такому дальнему вояжу. Юлия и на это согласилась. Послан был
человек с запискою от Бешметевой к ее горничной, которой было поручено,
забрав вещи Юлии, тотчас же приехать к Катерине Михайловне, а если будет
спрашивать барин, так ему сказать, что она ничего не знает, а только ей так
приказано.
Предпринятое дамами намерение они не открыли никому и даже m-r Мишо
сказали только, что Юлия приехала к Катерине Михайловне на несколько дней.
Француз с своей стороны, хотя уже и разочарованный в m-me Бешметевой, однако
очень обрадовался, узнав, что она прогостит несколько времени у m-me Санич.
Чувство удовольствия одушевило еще более и без того уже довольно
одушевленного m-r Мишо, поэтому в тот вечер он превзошел всякую меру
любезности. Не говоря уже об анекдотах, о каламбурах, об оркестре из
"Фенеллы", просвистанном им с малейшими подробностями, он представил даже
бразильскую обезьяну, лезущую на дерево при виде человека, для чего и сам
влез удивительно ловко на дверь, и, наконец, вечером усадил Юлию и Катерину
Михайловну за стол, велев им воображать себя девочками - m-me Санич
беспамятною Катенькою, а Юлию шалуньей Юленькою и самого себя - надев
предварительно чепец, очки и какую-то кацавейку старой экономки - их
наставницею под именем m-me Гримардо, которая и преподает им урок, и затем
начал им рассказывать нравственные анекдоты из детской книжки, укоряя
беспрестанно Катеньку за беспамятство, а Юленьку за резвость. M-r Мишо так
был мил в этой шутке, так уморительно гримасничал, что даже лакеи и
горничные, выглядывавшие из-за дверей, не могли удержаться от смеха, а сама
хозяйка и Юлия смеялись почти до истерики. Юлия не только не беспокоилась,
но даже почти совсем забыла в этом приятном обществе свое неприятное
положение, тем более что приехавшая горничная и привезшая ей вещи объявила,
что Павел даже и не спросил, куда и зачем это везут.
Павла мы оставили бежавшим из дома от стонов и рыданий жены. Несколько
успокоившись, он начал придумывать, каким бы образом помириться с Юлией,
против которой он чувствовал себя на этот раз совершенно неправым. Но каким
образом это сделать? Заговорить с ней? Но она, конечно, не будет отвечать.
Прийти прямо и просить у ней прощения? Это смешно, да и он не в состоянии до
того унизиться. Написать ей записку, в которой сказать ей, что он ее ревнует
и просит ее, чтоб она откровенно призналась, если любит этого француза, и в
таком случае предложить ей, не стесняя более ни себя, ни его, разъехаться, и
что он, с своей стороны, предоставит ей полную свободу и даже часть
состояния. С таким намерением возвратился он домой. Первый его вопрос был:
что барыня? И каково же было его удивление, когда он услышал, что Юлия,
которую он ожидал увидеть в страшной истерике или по крайней мере в слезах,
вскоре же после его ухода уехала, и уехала к Санич, то есть к французу, а
после того прислала записку к горничной, чтобы та привезла ей все вещи! Так,
стало быть, все это притворство, комедия, и что теперь уже она вполне
обличила себя, потому что уехала к Санич и требует свои вещи, вероятно с
намерением бежать с Мишо. Что, если и этот обожатель поступит так же с этою
безнравственною женщиною, как и Бахтиаров, то есть прогонит ее? Неужели же и
на это новое бесчестие он должен смотреть равнодушно? "Лучше не останусь
живой, - думал Павел, - чем позволю ей переступить порог моего дома. Суди
меня бог и люди, я с ней не буду более жить!" Решившись на это, Бешметев
призвал Марфу и Константина и строго приказал им не пускать решительно жену,
ни ее посланных в дом и не принимать никаких писем. То же было сказано и
собравшейся горничной Юлии, которая, впрочем, как мы видели, не передала
этого барыне. Подобное решение, видно, было слишком тяжело моему герою. С
каким-то отчаянием бросился он на постель и, не смыкая глаз, пролежал целый
вечер и целую ночь.
Посидев несколько минут, Юлия просила Катерину Михайловну позволить с
ней поговорить наедине, которая, конечно, сейчас исполнила ее желание. Таким
образом, обе дамы опять очутились в отдаленной и темной комнате, где Юлия
начала умолять Санич завтрашний же день чем свет отпустить ее в Петербург,
говоря, что она слышала, будто бы Павел хочет приехать и силою ее взять. Как
ни жаль было добрейшей Катерине Михайловне расстаться с Юлией, но делать
нечего; она сама очень хорошо понимала, какая может произойти неприятная
история, если муж приедет и вздумает взять Юлию силою. Согласившись
отпустить Бешметеву, она тотчас же принялась хлопотать об экипаже,
собственно предназначенном для развозки несчастных жертв и в котором Юлия
должна была доехать до губернского города. Юлия же, с своей стороны,
приказала горничной укладывать все свои вещи. Все эти приготовления обе дамы
делали со всевозможною скрытностию. Но m-r Мишо проведал и начал
расспрашивать, что такое это значит, сначала людей, а потом приступил и к
Катерине Михайловне, которая, для христианского дела, решилась даже солгать
и объявила любопытному французу, что Юлия на несколько дней едет домой,
потому что у ней болен муж, и что дня через три она возвратится к ней и уже
прогостит целый месяц.
Вечер прошел довольно скучно; хозяйка грустила, что она должна будет
расстаться с Юлией, которая должна одна, в таком ужасном положении, проехать
такое длинное пространство, и, наконец, придумала сама проводить несчастную
жертву хоть до губернского города. Юлия тоже не могла без ужаса себе
представить, как поедет она одна, а главное, как примет папенька ее
поступок. Француз был недоволен тем, что дамы что-то такое замышляют и
скрывают от него. Часов в десять все разошлись, Юлия с хозяйкой в ее
спальню, а француз в свой нижний этаж. Катерина Михайловна, оставшись с
Юлией наедине, начала с того, что подала Юлии полторы тысячи и очень
обиделась, услышав, что та хочет дать ей в них расписку; а потом, когда Юлия
хотела у ней поцеловать руку, она схватила ее в объятия и со слезами на
глазах начала ее целовать и вслед за тем объявила, что сама она едет
провожать ее до губернского города.
Еще m-r Мишо покоился мирным сном и даже видел очень приятные сны, как
две дамы, с предварительными слезами и прощанием, уселись в экипаж и
отправились в дальний путь.
XX
ОПЯТЬ РОДСТВЕННИЦА
В той же самой гостиной, в которой мы несколько лет тому назад
познакомились с почтенною Перепетуей Петровной и ее знакомою Феоктистой
Саввишной, они по-прежнему сидели на диване, и по-прежнему Перепетуя
Петровна была в трауре. Обе они тождественно пополнели, и разговор был между
ними, как и прежде, на печальный лад.
- Легко сказать, - говорила Перепетуя Петровна, - в какие-нибудь три
года перенесла я три потери.
- И говорить ничего не могу и утешать не смею, - перебила Феоктиста
Саввишна, - одно только скажу: берегите себя. Что вы теперь остались?
Круглая, можно сказать, сирота, а я по себе знаю, что такое одиночество,
особенно для женщины, когда не видишь ни в ком опоры.
- Матушка моя
...Закладка в соц.сетях
