Жанр: Классика
Повести
.... Я запечатаю вам в пакет;
вы поедете, хоть часу в седьмом, сегодня; ну, сначала обыкновенно посидите с
Катериной Архиповной, а тут и ступайте наверх - к барышням. Она, может быть,
сидит там одна, старшие все больше внизу.
- Это можно; я у них по всем комнатам вхожа; они меня, признаться, с
первого раза, как вы меня отрекомендовали, очень хорошо приняли. Будто
сначала выйду в девичью, а там и пройду наверх.
- И прекрасно! Только что вы скажете? Как отдадите?
- Да что сказать? Скажу: от Сергея Петровича дневник, который вы
просили. Не беспокойтесь, поймет...
- Конечно, поймет. Чудесно, почтеннейшая! Дайте вашу ручку, - сказал
Сергей Петрович и крепко сжал руку друга-хозяйки.
- Только какой вы для женщин опасный человек, - сказала Татьяна
Ивановна после нескольких минут размышления, - из молодых, да ранний.
- А что? - спросил с довольною улыбкою постоялец.
- Да так. Вы можете просто женщину очаровать, погубить.
- Мясник, Татьяна Ивановна, пришел, - сказала Марфа, входя в комнату.
- Ах, батюшки! Как я с вами заболталась! Прощайте, я было за деньгами к
вам приходила.
- Нет, почтеннейшая, ей-богу, нет.
- Ну нет, так и нет; пакет ваш теперь отдадите?
- Через час пришлю.
- Ну, хорошо, прощайте.
Выйдя от Хозарова, Татьяна Ивановна остановилась перед нумером
скрытного милашки и несколько времени пробыла в раздумье; потом, как бы не
выдержав, приотворила немного дверь.
- Придете обедать? - сказала она каким-то чересчур нежным голосом.
- Нет, - отвечал голос изнутри.
- Почему же?
- Ноты пишу.
- Ну вот уж с этими нотами! А чай придете пить?
- Нет, пришлите водки.
Татьяна Ивановна затворила дверь, вздохнула и прошла к себе, велев,
впрочем, попавшейся навстречу Марфе отнести во второй нумер водки.
Сергей Петрович, оставшись один, принялся писать к приятелю письмо,
которое отчасти познакомит нас с обстоятельствами настоящего повествования и
отчасти послужит доказательством того, что герой мой владел пером, и пером
прекрасным. Письмо его было таково:
"Любезный друг, товарищ дня и ночи!
Я уведомлял тебя, что еду в Москву определяться в статскую службу; но
теперь я тебе скажу философскую истину: человек предполагает, а бог
располагает; капризная фортуна моя повернула колесо иначе; вместо службы,
кажется, выходит, что я женюсь, и женюсь, конечно, как благородный человек,
по страсти. Представь себе, mon cher*, невинное существо в девятнадцать лет,
розовое, свежее, - одним словом, чудная майская роза; сношения наши весьма
интересны: со мною, можно сказать, случился роман на большой дороге.
Прошедшего года, в этой дурацкой провинции, в которой я имел глупость
прожить около двух лет, я раз на бале встретил молоденькую девушку. Просто
чудо, mon cher, как она меня поразила! В ней было что-то непохожее на
других, что-то восточное, какая-то грёзовская головка. Я с нею протанцевал
несколько кадрилей и тут убедился, что она необыкновенно милое, резвое дитя,
которое может нашего брата, ветерана, одушевить, завлечь, одним словом,
унести на седьмое небо; однако тем и кончилось. Поехав в Москву из деревни,
на станции съезжаюсь я с одним барином; слово за слово, вижу, что человек
необыкновенно добродушный и даже простой; с первого же слова начал мне
рассказывать, что семейство свое он проводил в Москву, что у него жена, три
дочери, из коих младшая красавица, которой двоюродная бабушка отдала в
приданое подмосковную в триста душ, и знаешь что, mon cher, как узнал я
после по разговорам, эта младшая красавица - именно моя грёзовская головка!
Я не мог удержаться и тогда же подумал: "О, судьба, судьба! Видно, от тебя
нигде не уйдешь". Он снабдил меня письмом к его семейству, с которым я
теперь уже и сошелся по-дружески, познакомясь вместе с тем и со всем их
кружком. Дела идут недурно; одно только меня немного смущает, что у них
каждый день присутствует какой-то жирный барин, Рожнов; потому что кто его
знает, с какими он тут бывает намерениями, а лицо весьма подозрительное и
неприятное.
______________
* дорогой мой (франц.).
Так-то, mon cher, я женюсь, и непременно женюсь! Да, мой друг, я теперь
убедился, что наша прошлая жизнь - все пустяки! На что мы, холостяки,
похожи? Грязь, грязь - и больше ничего! Нет ни одного отрадного явления, нет
человека, с кем бы разделить чувства. Такое ли счастье человека, который
сидит в прекрасном кабинете, сладко полудремлет, близ него милое, прелестное
существо - вот это жизнь! Кроме сих и оных моих делишек, я здесь в
порядочном кругу; особенно один дом Мамиловых. Представь себе,
аристократический тон во всем: муж - страшный богач, более полугода живет в
южных губерниях и занимается торговыми операциями, жена - красавица и,
говорят, удивительная фантазерка и философка. Теперь я с ними еще не так
короток, но, однако, очень дорожу их знакомством и постараюсь сблизиться.
Прими уверение в совершенном моем почтении и преданности, с коими и
остаюсь покорный к услугам
Хозаров".
II
В зале, о которой упоминал Хозаров, за большим круглым столом, где
помещался самовар с его принадлежностями, сидели Катерина Архиповна и ее
семейство, то есть: Пашет, Анет и Машет. Впрочем, в среде этого семейства
помещалось новое лицо, какой-то необыкновенно высокий мужчина, который,
конечно, кинулся бы вам в глаза по своему огромному носу, клыкообразным
зубам и большим серым, навыкате и вместе с тем ничего не выражающим глазам.
По загорелому его лицу нетрудно было догадаться, что он недавно с дороги.
Это подтверждалось и тем, что в комнате было расставлено несколько дорожных
вещей. Катерина Архиповна, дама лет около пятидесяти, черноволосая, немного
сердитая на вид и с довольно крупными чертами лица, была, кажется, в весьма
дурном расположении духа. Две старшие дочери, Пашет и Анет, представляли
резкое сходство с высоким мужчиной как по высокому росту, так и по
клыкообразным зубам, с тою только разницею, что глаза у Пашет были, как и у
маменьки, - сухие и черные; глаза же Анет, серые и навыкате, были самый
точный образец глаз папеньки (читатель, вероятно, уж догадался, что высокий
господин был супруг Катерины Архиповны); но третья дочь, Машет, была
совершенно другой наружности. Это была небольшого роста брюнетка с
выразительными чертами лица, с роскошными волосами, убранными для вящего
очарования a l'enfant*, с черными и живыми глазами и с веселой улыбкой.
______________
* по-детски (франц.).
При внимательном, впрочем, наблюдении в девушке можно было заметить
сходство с матерью, замаскированное, конечно, молодостью, здоровьем,
невинностью и каким-то еще чуждым началом, не замечаемым ни в одном из
членов семейства. Катерина Архиповна, как я прежде объяснил, была не в духе:
как-то порывисто разлила она чай по чашкам и подала их дочерям, а
предназначенный для супруга стакан даже пихнула к нему. Антон Федотыч
Ступицын, имя родоначальника семейства, принял довольно равнодушно так
невежливо препровожденный к нему стакан и принялся пить чай с большим
аппетитом. Отпив половину стакана, он потихоньку встал, взял трубку и
закурил.
- Фу, батюшки, опять с своим куреньем, - сказала Катерина Архиповна,
отмахивая от себя табачный дым.
- Ничего, душа моя, я так... немножко, - отвечал Антон Федотыч, тоже
размахивая дым.
- Это у него ничего, как из трубы... Жили бы там себе в деревне и
курили, сколько хотелось: так нет, надобно в Москву было приехать.
- Нельзя было, душа моя. Генерал просто меня прогнал; встретил в
лавках: "Что вы, говорит, сидите здесь? Я, говорит, давно для вас место
приготовил". Я говорю: "Ваше превосходительство, у меня хозяйство". -
"Плюньте, говорит, на ваше хозяйство; почтенная супруга ваша с часу на час
вас ждет", - а на другой день даже письмо писал ко мне; жалко только, что
дорогою затерял.
В продолжение всей этой речи Катерина Архиповна едва сдержала себя.
- Я хочу вас, Антон Федотыч, спросить только одно: перестанете вы
когда-нибудь лгать или нет?
- Что лгать-то, - отвечал немного смешавшийся Ступицын, - спроси
Пиронова; при нем вся эта история была.
- Нечего мне Пиронова спрашивать; двадцать пятый год я, милый друг мой,
вас знаю; перед кем-нибудь уж другим выдумывайте и лгите. Ну, зачем вы сюда
приехали? Для какой надобности?
- Да ведь я тебе говорил, душа моя, что генерал...
- Не говорите вы мне, бога ради, про генерала и не заикайтесь про него,
не сердите хоть по крайней мере этим. Вы все налгали, совершенно-таки все
налгали. Я сама его, милостивый государь, просила; он мне прямо сказал, что
невозможно, потому что места у них дают тем, кто был по крайней мере год на
испытании. Рассудили ли вы, ехав сюда, что вы делаете? Деревню оставили без
всякого присмотра, а здесь - где мы вас поместим? Всего четыре комнаты:
здесь я, а наверху дети.
- Да много ли мне места надобно? Я вот хоть здесь...
- Скажите на милость: он здесь - в зале расположится; одна чистая
комната, он и в той дортуар себе хочет сделать. Вы о семействе никогда не
думали и не думаете, а только о себе; только бы удовлетворять своим глупым
наклонностям: наесться, выспаться, накурить полную комнату табаком и больше
ничего; ехать бы потом в гости, налгать бы там что-нибудь - вот в Москву,
например, съездить. Сделали ли вы хоть какую-нибудь пользу для детей,
выхлопотали, приобрели ли что-нибудь?
- Да я думал... - начал было Антон Федотыч.
- Ничего вы не думали, - перебила Катерина Архиповна, - солгали
где-нибудь, что в Москву едете, да после и стыдно было отказаться.
Последние слова очень сконфузили Ступицына.
- Мне нечего стыдиться, - проговорил он.
- Знаю, что вы давно стыд-то потеряли. Двадцать пятый год с вами маюсь.
Все сама, везде сама. На какие-нибудь сто душ вырастила и воспитала всех
детей; старших, как помоложе была, сама даже учила, а вы, отец семейства,
что сделали? За рабочими не хотите хорошенько присмотреть, только конфузите
везде. Того и жди, что где-нибудь в порядочном обществе налжете и заставите
покраснеть до ушей.
- Бранитесь, бранитесь, как хотите; эту песню я уже двадцать пять лет
слушаю, - проговорил, махнув рукой, Антон Федотыч.
- Да вы хоть кого из терпения выведете, - возразила Катерина Архиповна.
- Не сиделось вам в деревне, в Москву прискакали; на почтовых, я думаю,
ехали. Вот я просмотрю оброчный счет. Привезли ли счет-то по крайней мере?
- Привез; сто рублей всего собрано.
- Знаю я вас, милостивый государь, сто рублей. Я, впрочем, усчитаю.
Хоть бы вы то рассудили: что я, для удовольствия, что ли, живу здесь?
- Кто вас знает, зачем вы здесь живете.
- Как же - для любовников! Посмотрите-ка, сколько их в пятьдесят-то лет
завела. Скажите на милость: он не знает, зачем я здесь живу! Знаете ли по
крайней мере, что у нас в Москве тяжба? Это-то вы хоть знаете ли?
- Конечно, знаю.
- Так что же-с, вам, что ли, мне поручить хлопотать? Фамилию свою
хорошенько не умеете подписать.
- Вы уж очень учены; где нам! - возразил Антон Федотыч.
- Конечно, лучше вашего все понимаю; как угорелая езжу по добрым
знакомым да кланяюсь и прошу, чтоб растолковали да научили. Вот с
завтрашнего дня все Вам передам: хлопочите, ходатайствуйте. Слава богу, свой
стряпчий приехал, можно успокоиться: обделает дело.
- Я военный человек, статских дел не знаю.
- Скажите, какой воин, - ветеран заслуженный; много ли изволили ран
получить? В каких сражениях были?
- Ругайтесь, как хотите ругайтесь, я уж не стану и говорить, - произнес
со вздохом Антон Федотыч и опять махнул рукой.
- Ну, думала, - продолжала Катерина Архиповна: - приехала в Москву,
наняла почище квартиру, думала, дело делом, а может быть, бог приведет и
дочерей устроить. Вот тебе теперь и чистота. Одними окурками насорит все
комнаты. Вот в зале здесь с своим прекрасным гардеробом расположится, -
принимай посторонних людей. Подумали ли вы хоть о гардеробе-то своем? Ведь
здесь столица, а не деревня; в засаленном фраке - на вас все пальцем будут
показывать.
- Что мне гардероб-то, ведь я не молоденький, - возразил Антон Федотыч.
- Да вы отец семейства; по вашей наружности будут судить и о прочих.
- Я сошью себе фрак; всего сто рублей.
- Конечно, как вам не сшить? Сто рублей для вас пустяки. Вместо того
чтобы жить в деревне да сколачивать копейку, чтобы как-нибудь, да
поблагороднее, поддерживать семейство, - не тут-то было: в Москву прискакал,
франтом хочет быть; место он приехал получать. Вот, не угодно ли? Есть
свободное: в нашей будке будочник помер.
- Ну, бог с тобой, расписывай, - проговорил уже потерявший совсем
терпение Антон Федотыч, махнул рукой, вздохнул и вышел из комнаты на
крыльцо.
Здесь я должен заметить, что всю предыдущую сцену между папенькой и
маменькой две старшие дочери, Пашет и Анет, выслушивали весьма хладнокровно,
как бы самый обыкновенный семейный разговор, и не принимали в нем никакого
участия; они сидели, поджав руки: Анет поводила из стороны в сторону свои
большие серые глаза, взглядывая по временам то на потолок, то на сложенные
свои руки; Пашет свои глаза не поводила, а держала их постоянно
устремленными на маменьку или на лежавший около нее белый хлеб - доподлинно
я не знаю; одна только Машет волновалась родительскою размолвкою, или по
крайней мере ей было это скучно.
Все, что ни говорила Катерина Архиповна своему супругу, все была самая
горькая истина: он ничего не сделал и не приобрел для своего семейства,
дурно присматривал за рабочими, потому что, вместо того чтобы заставлять их
работать, он начинал им обыкновенно рассказывать, как он служил в полку,
какие у него были тогда славные лошади и тому подобное. Генерала он только
видел, но тот ему ни слова не говорил о месте; а приехал в Москву
единственно потому, что, быв в одной холостой у казначея компании и выпив
несколько рюмок водки, прихвастнул, что он на другой же день едет к своему
семейству в Москву, не сообразя, что в числе посетителей был некто Климов,
его сосед, имевший какую-то странную привычку ловить Антона Федотыча на
словах, а потом уличать его, что он не совсем правду сказал. Услышав, что
Ступицын возвестил о поездке в Москву, сосед не упустил случая и возгласил
во всеуслышание: "Солгал, брат Антоша, не поедешь ты в Москву". - "Это уж
представьте мне лучше знать", - возразил уклончиво Ступицын. - "Опять
повторяю при всей честной компании: не поедешь ты в Москву", - проговорил
еще громче Климов. - "А вот увидим", - отвечал опять уклончиво Ступицын. -
"Нечего тут видеть, а вот что, - продолжал Климов, - ты сказал, что завтра
поедешь; завтра, брат, я сам еду в Москву; едем вместе, и вот пари: поедешь
- моя дюжина шампанского, не поедешь - твоя!" - "Идет", - отвечал Ступицын,
и тут же два соседа ударились по рукам. На другой день Ступицын пораздумал и
уже решился было потихоньку уехать в деревню; но Климов приехал к нему со
всей честной компанией. Не ехать, значит, надобно было отдать пари. "Что
будет, то будет, лучше поеду", - подумал Антон Федотыч. К этому решению его
еще более подстрекали имевшиеся в кармане сто рублей, привезенные было для
отправления к супруге.
Климов проиграл: Антон Федотыч, сильно подгуляв, поехал с ним в Москву.
Для большего уяснения характера этого человека, я должен сказать, что
Ступицын вовсе не мог быть отнесен к тем неприличным лгунам, которые несут
бог знает какую чушь, ни с чем несообразную. Напротив того, он говорил
весьма сбыточные и обыкновенные вещи, но только они с ним не случались и не
могли даже случаться. Судьба, или, лучше сказать, Катерина Архиповна,
держала его, как говорится, в ежовых рукавицах; очень любя рассеяние, он жил
постоянно в деревне и то без всяких комфортов, то есть: ему никогда не
давали водки выпить, что он очень любил, на том основании, что будто бы
водка ему ужасно вредна; не всегда его снабжали табаком, до которого он был
тоже страстный охотник; продовольствовали более на молочном столе, тогда как
он молока терпеть не мог, и, наконец, заставляли щеголять почти в
единственном фраке, сшитом по крайней мере лет шестнадцать тому назад. Всем
этим лишениям Антон Федотыч покорялся терпеливо и не предпринимал ничего к
выходу из подобного положения. Невинным и единственным его развлечением было
то, что он, сидя в своей комнате, создавал различные приятные способы жизни,
посреди которых он мог бы существовать: например, в одно холодное утро, на
ухарской тройке, он едет в город; у него тысяча рублей в кармане; он садится
играть в карты, проигрывает целую ночь. На другой день зовет к себе гостей;
до приезда еще их выпивает крепкой очищенной водки. Друзья съезжаются, он
угощает их превосходным обедом с шампанским и с мороженым; вечером
заставляет играть своих музыкантов, которых у него тридцать человек. Пошалив
таким образом, на другой день принимается за дело: ходит по постройкам, а
вечером пишет письма в Петербург, чтобы ему выслали четыре ящика вина, -
словом, живет на широкую ногу, русским барином. Все такого рода мечтания так
укоренялись в голове Ступицына, что он сам начинал в них верить, как в
действительность, и очень любил их высказывать себе подобным; но, увы! Эти
себе подобные, если они хоть немного знали Антона Федотыча, не говоря уже о
семейных, эти себе подобные обрезывали его на первом слове: "Полно, брат,
врать, Антон Федотыч", "Замололи вы, Антон Федотыч". Более же деликатные,
особенно из дам, отходили от него обыкновенно в самом начале разговора. Были
и такие проказники, которые говорили: "Поври что-нибудь, Антон Федотыч". -
"Сами извольте врать", - отвечал добросердый Ступицын.
Катерина Архиповна была прекрасная семьянинка, потому что, несмотря на
все неуважение к мужу, которого она считала самым пустым и несносным
человеком в мире, сохранила свою репутацию в обществе и, по возможности,
старалась скрыть между посторонними людьми недостатки супруга; но когда он
бывал болен, то даже сама неусыпно ухаживала за ним. Пиля его, как
говорится, каждодневно, она всегда относилась к нему во втором лице
множественного числа и прибавляла частичку "с". Кроме того, надобно отдать
ей честь, она была самая расчетливая и неутомимая хозяйка и добрая мать: при
весьма ограниченных средствах, она умела жить чистенько и одевала дочерей
хотя не богато, но, право, весьма прилично. Двух старших она любила так
себе, посредственно, но младшая была ее идол; для нее она готова была
принести в жертву двух старших дочерей, мужа, все свое состояние и самое
себя. Над всеми и над всем она была госпожой в доме и только в отношении
Мари делалась рабою, и рабою беспрекословною. Постоянные хлопоты по
хозяйству, о детях, вечная борьба с нуждою, каждодневные головомойки никуда
не годному супругу - все это развило в Катерине Архиповне желчное
расположение и значительно испортило ее характер; она брюзжала обыкновенно
целые дни то на людей, то на дочерей, а главное - на мужа. Две старшие
дочери, Пашет и Анет, очень любили новые платья, молодых мужчин и питали
самое страстное желание выйти поскорее замуж; кроме того, они были очень
завистливого характера. Анет, как и папенька, любила сказать красное словцо,
Пашет же была очень молчалива и наследовала от папеньки только сильный
аппетит. Обе эти девицы были влюблены по нескольку раз, хотя и не совсем с
успехом; маменьки они боялись, слушались ее и уважали; вследствие того и в
отношении папеньки разделяли вполне ее мнение, то есть считали его
совершенно за нуль и только иногда относились к нему с жалобами на младшую,
Машет, которую обе они терпеть не могли, потому что она была идолом
маменьки, потому что ей шили лучшие платья и у ней было уже до пятка
женихов, тогда как им не досталось еще ни одного. Что касается до Мари, то
она, по словам Катерины Архиповны, еще не сформировалась, была совершенный
ребенок и несколько месяцев только перестала играть в куклы и начала читать
романы.
Антон Федотыч, которого мы оставили на крыльце, все еще сидел там и не
входил в комнату. Средство это он, особенно в холодное время года,
употреблял издавна и всегда почти для себя с успехом. Во-первых, уходя на
крыльцо, он удалялся от супруги; во-вторых, освежался на воздухе от
головомойки и, наконец, в-третьих, возбуждал к себе в Катерине Архиповне
участие. Спустя четверть часа она обыкновенно говорила: "Что, сумасшедший-то
там стоит? Простудится еще: эй, девочка, мальчик! Подите скажите барину, что
он там стоит?" Барину сказывали, и он возвращался торжествующий и спокойный,
потому что Катерина Архиповна после этого обыкновенно его уже не журила и
даже иногда говорила, чтобы он выпил водки. В настоящее время Катерина
Архиповна, видно, очень рассердилась; прошло уже более четверти часа, как
Ступицын сидел на рундучке крыльца, а она не высылала; Антону Федотычу
становилось очень холодно; единственный предмет его развлечения - луна -
скрылась за облаками. Вдруг в темноте послышались шаги.
- Ах! - вскрикнул вслед за тем женский голос.
- Ух, черт возьми! - произнес с своей стороны Ступицын, схватившись за
живот, в который ударилась чья-то нога.
- Кто это? - повторил тот же голос.
- А ты кто? - спросил Ступицын.
- Я пришла к знакомым моим, - сказал женский голос. - Вы здешний?
- Здешний. Кого вам надо?
- Катерину Архиповну.
- Жену мою?
- Вы супруг Катерины Архиповны?
- Точно так.
- Ах, боже мой, извините, я очень хорошая знакомая Катерины Архиповны.
Честь имею рекомендоваться: Татьяна Ивановна Замшева.
- Позвольте и мне, с своей стороны, представиться: Антон Федотыч
Ступицын. Что мы здесь стоим? Милости прошу!
Хозяин и гостья вошли в залу, в которой никого уже не было. Татьяна
Ивановна и Антон Федотыч смотрели несколько времени друг на друга с
некоторым удивлением. Обоих их поразили некоторые странности в наружности
друг друга. Антону Федотычу кинулись в глаза необыкновенные рябины Татьяны
Ивановны, а Татьяна Ивановна удивлялась клыкообразным зубам и серым,
навыкате глазам Ступицына. Оба простояли несколько минут в молчании.
- Могу ли я видеть почтеннейшую Катерину Архиповну? - проговорила
Татьяна Ивановна.
- Не знаю-с; она там у себя. Я сейчас спрошу, - отвечал Ступицын и
вышел. К супруге, впрочем, он не пошел, но, постояв несколько времени в
темном коридоре, вернулся.
- Она чем-то занята, милости прошу садиться, - проговорил он и, указав
гостье место, сам сел на диван.
- По семейству, вероятно, соскучились и изволили приехать повидаться? -
начала Татьяна Ивановна.
- Да, повидаться захотелось, - отвечал Антон Федотыч, - раньше нельзя
было; у меня нынче летом были большие постройки: тысяч на шесть построил.
- На шесть тысяч?
- Почти на шесть. Два скотных двора на каменных столбах - тысячи в две
каждый, да кухню новую построил в пятьсот рублей. Нельзя, знаете, усадьба
требует поддержек.
- Без всякого сомнения; однако у вас и усадьба должна быть отличная.
- Изрядная. Хлебопашество, главное дело, в хорошем виде: рожь родится
сам-десят, это, не хвастаясь, можно сказать, что я устроил. Прежде, бывало,
как сам-пят придет, так бога благодарили.
- Скажите, что значит хозяйство.
- Хозяйство вещь важная, глубокомысленная в то же время, - сказал
Ступицын.
- Нынче без ума нигде нельзя, - заметила Татьяна Ивановна.
Разговор на несколько минут остановился.
- Да это бы ничего, - начал опять Ступицын, - за хозяйством бы я не
остановился, да баллотировка была, так, знаете, нельзя.
- Вы изволили баллотироваться?
- Нет, то есть меня очень просили в предводители, да не мог -
отказался.
- Отчего же это не захотели послужить?
- Нельзя-с, семейные обстоятельства; впрочем, на одном обеде мне очень
выговаривали... совестно, а делать нечего.
- Конечно, Антон Федотыч, в семействе иногда и не хочешь, а делаешь.
- Не иногда, а всегда. Вы имеете детей?
- Я девица.
- А батюшка жив?
- Помер. Я живу одна - сиротой... Каковы дороги?
- Кажется, хороши: шоссе отличное, а проселков я почти и не заметил. У
меня очень покойный экипаж.
- Бричка, верно?
- Нет, коляска; совершенная люлька; прочности необыкновенной, и,
вообразите, я ее купил у соседа за полторы тысячи и вот уже третий год езжу,
ни один винт не повредился.
- Приятно в таких экипажах ездить, - заметила Татьяна Ивановна. - Вот
мне здесь случалось с знакомыми ездить, так просто прелесть. Нынче, я думаю,
этаких экипажей прочных не делают.
- Есть и нынче, только дороги. Нынче, впрочем, все вздорожало. Вот хоть
бы взять с поваров: я платил в английском клубе за выучку повара по триста
рублей в год; за три года ведь это девятьсот рублей.
- Легко сказать: девятьсот рублей! Впрочем, я думаю, и повар вышел
отличный?
- Бесподобный. Он у нас теперь в деревне; так вот беда: захочешь иногда
этакий для знакомых сделать обедец, закажешь ему, придет: "Вся ваша воля,
говорит, я не могу: запасов нет". Мы думаем его сюда привезти. Вот здесь он
покажет себя; милости прошу тогда к нам отобедать.
- Покорнейше вас благодарю, я уж и так много обласкана вниманием
Катерины Архиповны. А я
...Закладка в соц.сетях
