Жанр: Классика
Масоны
...недоучка.
- Позвольте, позвольте! - остановил Егора Егорыча отец Василий. - Вас,
вашего племянника и его мать, вашу сестрицу, я знаю давно, с Москвы еще, и
знаю хорошо... Сестрица ваша, скажу это при всем моем уважении к ней, умела
только любить сына и желала баловать его.
- Это так!.. Но я-то тут какой же пешкой и болваном был? - снова
воскликнул Егор Егорыч.
- Вы тут ничем не могли быть! Сестрица ваша нарочно рассорилась с вами,
чтобы только вы не беспокоили ее Валера своими наставлениями и выговорами...
Она мне в этом сама открылась.
- Признавалась она вам в этом? - переспросил Егор Егорыч.
- Совершенно откровенно и вместе с тем скорбела душой, что находится в
неприязни с вами... Неужели вы это отвергаете?
Егор Егорыч вздохнул и печально мотнул головой: ему живо припомнилась
вся эта минувшая история, как сестра, совершенно несправедливо заступившись
за сына, разбранила Егора Егорыча самыми едкими и оскорбительными словами и
даже просила его избавить от своих посещений, и как он, несмотря на то,
все-таки приезжал к ней несколько раз, как потом он ей писал длинные письма,
желая внушить ей все безумие подобного отношения к нему, и как на эти письма
не получил от нее ни строчки в ответ.
- Нисколько не отвергаю того, но... - заговорил было он.
- Никакого но тут не существует, - перебил его отец Василий, - тем
более, что после смерти вашей сестрицы разве вы не поспешили помириться с
вашим племянником и не предались горячему желанию просветить его масонством?
- Да, я желал этого, горячо желал, - подтвердил Егор Егорыч, - но что
из того вышло?.. Одно безобразие, скандал!..
- И в том вы не виноваты, ибо того, что случилось, нельзя было ни
предусмотреть, ни предотвратить. Сосуд был слишком надломлен, чтобы починить
его.
Егор Егорыч на это ничего не ответил, и на глазах его заметно искрились
слезы.
- Мы все созданы, - заговорил отец Василий снова назидательным тоном, -
не для земных наших привязанностей, а для того, чтобы возвратиться в лоно
бога в той духовной чистоте, каковая была вдохнута первому человеку в час
его сотворения, но вы вашим печалованием отвращаетесь от того. В постигшем
вас горе вы нисколько не причастны, и оно постигло вас по мудрым путям
божиим.
- То же самое писал Егору Егорычу и Мартын Степаныч, - вот его письмо,
прочитайте! - проговорила Сусанна Николаевна и с нервною торопливостью
подала письмо отцу Василию, который прочел его и проговорил, обращаясь к
Егору Егорычу:
- То же, что и я говорю: печаль неосновательная и серьезно не
обдуманная нами влечет ропот. Припомните, Егор Егорыч, каким вы некогда
нашли меня, растерянного и погибающего! Неужели я справедлив тогда был? Не
являлся ли я безумствующим рабом перед моею житейскою невзгодой? Припомните,
что вы мне тогда сказали? Вы сказали, что и Христос Лазарю: восстань и
гряди!.. Сие же и я вам реку, Егор Егорыч: восстаньте и грядите!
Слова эти заметно подействовали на Егора Егорыча внушительным и
ободряющим образом: выражение лица его если не сделалось веселее, то стало
как-то мужественнее.
Отец Василий, конечно, все это заметивший, постарался подкрепить свои
поучения изречениями аскетов:
- Исаак святой, - начал он, - сказал нижеследующее: "Уста не ропщущие,
но всегда благодарные, удостойваются благословения бога; но того, кто всегда
предается ропотливости, он не оставит без наказания".
- Я не ропщу, но я упал и приник духом! - возразил Егор Егорыч.
- Незачем, не нужно! Если бог поразил вас жезлом гнева своего, что он
часто делает для испытания даже святых людей, то неужели же вы вознегодуете
на него за то?
- Нет! - ответил громким и решительным голосом Егор Егорыч.
Сусанна Николаевна при этом радостно умилилась душой: ведая хорошо
мужа, она ясно убедилась, что он воспрянул духом.
¶XI§
Приношение Тулузова было принято в Петербурге; жертвователь был
награжден орденом Владимира четвертой степени. Ивану Петровичу тоже прислана
была благодарность от начальства с поручением немедленно приступить к
расширению гимназического помещения. Старик принялся неистово хлопотать и
уведомил с нарочным Тулузова о награждении его желанным крестом. Тулузов не
замедлил лично явиться в губернский город для выражения своей благодарности
господину директору и, получая из рук Ивана Петровича патент на орден, тут
же, не задумавшись, сделал новое предложение:
- Сколько я осчастливлен этой наградой, могу доказать это тем, - сказал
он, - что готов еще пятьдесят тысяч пожертвовать на устройство пансиона для
дворянских детей, с единственным условием, чтобы я назначен был почетным
попечителем гимназии.
- Да, непременно!.. Что тут и говорить!.. Кого же и назначить, как не
вас?.. - воскликнул Иван Петрович, одновременно потрясая своим красным носом
и толстым животом своим, но потом, сообразив, присовокупил несколько
опешенным голосом: - Только вот тут одно: на эти места назначает не
министерство наше, а выбирают дворяне!..
- Это я знаю хорошо-с, - ответил ему Тулузов, - но вы извольте принять
в расчет, что я вношу эту сумму исключительно на учреждение дворянского
пансиона. Надеюсь, что господа дворяне поймут, для чьей пользы я это делаю,
и оценят мой поступок.
- Как же не понять, помилуйте! Не олухи же они царя небесного! -
горячился Иван Петрович. - И теперь вопрос, как в этом случае действовать в
вашу пользу?.. Когда по начальству это шло, я взял да и написал, а тут как и
что я могу сделать?.. Конечно, я сегодня поеду в клуб и буду говорить тому,
другому, пятому, десятому; а кто их знает, послушают ли они меня; будут,
пожалуй, только хлопать ушами... Я даже не знаю, когда и баллотировка
наступит?..
- Баллотировка наступит в начале будущего года! - объяснил Тулузов. -
По-моему, говорить отдельно каждому лицу, имеющему право выбора, бесполезно.
Гораздо лучше пока обратиться к губернскому предводителю.
- Превосходнейшая мысль!.. Отличнейшая!.. - говорил искренним голосом
Иван Петрович. - Я к губернскому предводителю поеду, когда вы только
прикажете; он хоть чехвал и фанфарон, но любит дворянство, предан ему, и я
наперед уверен, что с сочувствием примет ваше благое дело.
- Поехать бы я вас просил, - сказал на это Тулузов, - завтра, часов в
одиннадцать утра, когда господин предводитель только еще просыпается и пьет
чай; вы с ним предварительно переговорите, передадите ему, как сами смотрите
на мое предложение, а часов в двенадцать и я явлюсь к нему!
- Отлично!.. Бесподобно!.. - восклицал Иван Петрович, и когда Тулузов
стал с ним прощаться, он, по обыкновению, обнял его крепко и расцеловался с
ним, или, точнее сказать, от полноты чувств обмазал Тулузова слюнями.
На другой день в одиннадцать часов Артасьев, конечно, приехал к
губернскому предводителю, жившему в огромном доме Петра Григорьича, за
который он хоть и должен был платить тысячу рублей в год, но еще в
продолжение двух лет ни копейки не внес в уплату сей суммы, и здесь я считаю
нужным довести до сведения читателя, что сей преемник Крапчика являл
совершенную противоположность своему предшественнику. У Петра Григорьича
всегда было много денег, и он был в этом отношении, по-своему, честен: не
любя уступать и давать своих денег другим, он зато и не одолжался ими ни у
кого; нынешний же губернский предводитель тоже никогда никому не давал
денег, - может быть, потому, что у него их никогда не было в сколько-нибудь
сносном числе; но вместе с тем сам он ссужался у всех, кто только имел
глупость или надобность не отказывать ему. По наружности и манерам своим
Петр Григорьич был солдат, а преемник его - маркиз, с подбородком,
выдающимся вперед, с небольшими красивыми руками, с маленькими
высокоподъемистыми ногами. По-французски он говорил правильнее и чище, чем
по-русски. Крапчик, как мы знаем, выслужился из ничтожества, а настоящий
губернский предводитель был князь и происходил от старинного
аристократического рода, давно уже, впрочем, захудалого и обедневшего. В
молодости, служа в гвардии и будучи мужчиною красивым и ловким, князь
существовал на счет слабости женщин, потом женился на довольно, казалось бы,
богатой женщине, но это пошло не в прок, так что, быв еще уездным
предводителем, успел все женино состояние выпустить в трубу и ныне
существовал более старым кредитом и некоторыми другими средствами, о которых
нам потом придется несколько догадаться.
Сначала губернский предводитель слушал довольно равнодушно, когда Иван
Петрович повествовал ему, что вот один добрый человек из мещанского
сословия, движимый патриотическими и христианскими чувствами, сделал
пожертвование в тридцать тысяч рублей для увеличения гимназии, за что и
получил от правительства Владимира.
- Уж не на шею ли даже?.. - заметил при этом не без иронии губернский
предводитель.
- Где ж на шею?.. Будет с него, что и в петлицу дали; все-таки,
согласитесь, получил чрез то дворянство, - продолжал Артасьев, - и он так за
это благодарен, что жертвует еще пятьдесят тысяч на учреждение дворянского
пансиона при гимназии с тем лишь условием, чтобы дворянство выбрало его в
почетные попечители.
Последними словами Артасьева губернский предводитель окончательно
возмутился.
- Иван Петрович, что вы такое говорите! - начал он. - Какого-то там
вчера только испеченного дворянина выбрать на такую видную должность! Что же
после этого должны будут сказать родовые дворяне, которым будет этим дана
чисто пощечина.
- Но вы поймите, - старался убедить его Иван Петрович, - дворянство это
сделает за пожертвование им денег, на которые двадцать или даже тридцать
мальчиков получат воспитание, будут лучшими гражданами своего отечества и
образованными слугами государя. И что это за предрассудок - в деле столь
полезном ставить вопрос о том, что по кресту ли дворянин или по рождению?
- Вы ошибаетесь!.. Это не предрассудок! Тогда какое же это будет
дворянское сословие, когда в него может поступить каждый, кто получит крест,
а кресты стали давать нынче за деньги... Признаюсь, я не понимаю
правительства, которое так поступает!.. Иначе уж лучше совсем уничтожить
дворянское сословие, а то где же тут будет какая-нибудь преемственность
крови?.. Что же касается до вашего жертвователя, то я не знаю, как на это
взглянет дворянство, но сам я лично положу ему налево.
- И грех вам будет, грех! - воскликнул почти что со слезами Иван
Петрович.
В это время вошел хоть и в сильно поношенном, но ливрейном фраке лакей.
- Господин Тулузов, управляющий госпожи Ченцовой, желает видеть ваше
сиятельство! - доложил он своему барину.
- А вот, значит, и сам жертвователь приехал! - добавил к этому Иван
Петрович.
При одном имени Тулузова губернский предводитель несколько смутился, а
от слов Ивана Петровича еще более растерялся.
- Разве этот жертвователь господин Тулузов? - спросил он.
- Он, он именно самый! - подтвердил Иван Петрович.
Губернский предводитель решительно не знал, что ему предпринять.
- Проси! - приказал он медленно лакею.
Тот ушел.
- У меня с господином Тулузовым есть свое небольшое дело, и я просил бы
вас, почтеннейший Иван Петрович, перейти на короткое время в гостиную: я в
несколько минут переговорю с господином Тулузовым, а потом и вас снова
приглашу сюда, чтобы рассудить о предполагаемом дворянском пансионе.
- Пожалуйста, пожалуйста! Сколько угодно вам посижу и подожду! -
произнес простодушный старик и вышел из кабинета.
Губернский предводитель постарался придать своему лицу ласковое
выражение, но, впрочем, не без важности.
Тулузов вошел, я не скажу, чтобы величаво, но совершенно спокойно, как
входит обыкновенно равный к равному. Одет он был в черный фрак с висевшим
Владимиром в петлице и распространял от себя, по тогдашней моде, довольно
чувствительный запах пачули.
Губернский предводитель дружески пожал ему руку и просил садиться.
Тулузов сел.
- Давно вы приехали в наш богоспасаемый град? - начал губернский
предводитель.
- Вчера! - отвечал Тулузов.
- Но как вам не совестно остановиться не у меня? - укорил его хозяин. -
Отделение, которое вы прежде всегда занимали у Петра Григорьича, у меня
совершенно свободно.
- Я не мог этого сделать, потому что и Катерина Петровна тоже здесь.
- Здесь? - воскликнул как бы и радостным голосом губернский
предводитель. - Где ж она остановилась?.. Опять в гостинице Архипова?
- Там!
- Mais dites moi*, - продолжал губернский предводитель, - не
беспокоится ли Катерина Петровна, что я так неаккуратен в уплате ей денег за
квартиру?
______________
* Но скажите мне (франц.).
- Не думаю, чтобы очень беспокоилась, но была бы, разумеется, довольна,
если бы вы уплатили их ей, - проговорил Тулузов с небольшою улыбкой, которая
показалась предводителю почти улыбкой дьявола.
- В таком случае я непременно приеду сам успокоить ее и извиниться
перед нею, - произнес смущенным голосом предводитель.
- Нет-с, не нужно этого! - возразил ему Тулузов. - Катерина Петровна не
вполне и знает это, потому что делами этими исключительно занимаюсь я, и от
меня все зависит.
- От вас? - переспросил губернский предводитель.
- От меня, и я, собственно, приехал сюда по совершенно иному делу,
которым очень заинтересован и по которому буду просить вас посодействовать
мне... Жаль только, что я Ивана Петровича Артасьева не вижу у вас, - он тоже
хотел непременно приехать к вам с такого же рода просьбою.
- Он у меня, и сидит только в гостиной.
- Поэтому он передал вам, в чем мое дело состоит.
- Все до малейших подробностей, но я только желал бы поточнее узнать от
вас, какого рода содействия вы желаете иметь от меня?
- Содействия в том отношении, чтобы вы повлияли на дворян, которые, как
мне известно, все очень вас уважают и любят; достаточно, я думаю, вам
сказать им слово за меня, чтобы я был выбран на должность, которую мне
необходимо получить.
- В этом слове за вас вы можете не сомневаться, но вместе с тем я за
всех поручиться не могу по многим причинам: вы человек новый среди
дворянства, пришлый, так сказать, - вы государственной службы, если я не
ошибаюсь, совсем не несли; потом вы человек молодой, неженатый, значит, не
были еще членом нашего общества. Во всем этом, может быть, неосновательные
предубеждения, однако они, я знаю, существуют между здешним дворянством;
кроме того, у меня есть и враги, которые потому положат вам налево, что я
буду за вас.
- Но как бы то ни было, я уверен, - возразил Тулузов, - что на
баллотировке вы будете иметь сильную партию, и партию, надобно сказать,
состоящую из лучших лиц дворянства, в которых вы легко можете рассеять
предубеждения, если они будут иметь их против меня.
- Что я буду иметь партию, и партию лучших людей в губернии, это
правда!.. - начал было губернский предводитель.
- А мне только того и нужно! - перебил его Тулузов.
- А если этого только и нужно, так это дело, значит, конченное! -
заключил губернский предводитель и затем, склонив голову к дверям кабинета,
довольно громко крикнул: - Mon cher, monsieur Артасьев, entrez chez nous,
s'il vous plait!*
______________
* Дорогой господин Артасьев, войдите к нам, пожалуйста! (франц.).
Иван Петрович не замедлил войти и, мучимый чувством нетерпения, прежде
всего обратился к Тулузову и спросил:
- По вашему делу переговорили что-нибудь с его сиятельством?
- Переговорил! - отвечал тот и опять, как показалось это губернскому
предводителю, усмехнулся какой-то улыбкой дьявола.
Затем хозяин и гости чинно уселись по местам и стали рассуждать о том,
как предстоящее дело устройства дворянского пансиона при гимназии
осуществить, и тут сразу же затеялся спор между Иваном Петровичем и
губернским предводителем, из коих последний объявил, что капитал, жертвуемый
господином Тулузовым, должен быть внесен в депутатское дворянское собрание и
причислен к дворянским суммам.
- Такой порядок невозможен! - воскликнул Артасьев. - Прежде еще надобно
испросить у министра народного просвещения разрешение на устройство пансиона
при гимназии, которого у меня еще нет.
- Министр не может не разрешить этого дворянству! - оспаривал его
губернский предводитель. - Оно устраивает это на свои деньги, а не на
казенные; оно не стадо баранов и в массе своей не глупее вашего
министерства.
- Нет, бараны! - бухнул на это Иван Петрович. - Я сам здешний дворянин
и знаю, что тоже баран, и никому не посоветую деньги, предназначенные на
воспитание и прокормление двадцати - тридцати мальчуганов, из которых, может
быть, выйдут Ломоносовы, Пушкины, Державины, отдавать в коллегию.
- Но что вы разумеете под именем коллегии?.. То есть наше депутатское
дворянское собрание? - спросил его с чувством оскорбленного достоинства
губернский предводитель.
- Я разумею все коллегии! - огрызнулся Иван Петрович. - Министр
народного просвещения лучше нас распорядится, потому что он ближе знает
нужды образования, и оно должно от него одного зависеть, а не от наших
голов, которые еще скорбны для того разумом!
- Если вам угодно так думать о себе, то это ваше дело, но я вовсе не
имею такого дурного мнения о своей собственной голове! - возражал, вспыхивая
в лице, губернский предводитель.
- Обо всем этом, я полагаю, рановременно еще говорить, - вмешался в
разговор Тулузов, - и я просил бы пока не решать ничего по этому предмету,
потому что я в непродолжительном времени поеду в Петербург и там посоветуюсь
об этом.
- Поезжайте, сударь, поезжайте, и я вас благословляю на это! -
воскликнул радостно Артасьев.
Губернский же предводитель молчал. Он, видимо, не благословлял такого
намерения Тулузова, который из предыдущего разговора очень хорошо понял, что
почтенному маршалу дворянства просто-напросто хотелось жертвуемые на
дворянский пансион деньги прицарапать в свое распоряжение, и тогда, уж
конечно бы, большая часть его капитала была израсходована не по прямому
своему назначению. Впрочем, не желая выводить губернского предводителя из
его приятных чаяний, Тулузов поспешил ему сказать:
- В Петербурге, вероятно, так и распорядятся, как вы предполагаете.
- Без сомнения! - произнес губернский предводитель уверенным тоном.
- Не распорядятся так! - стоял на своем Иван Петрович и простился с
хозяином, который, оставшись вдвоем с Тулузовым, проговорил, указывая
головой вслед ушедшему Артасьеву:
- Вот эти господа коронные чиновники!.. Для того, чтобы подделаться к
министру, они готовы целое сословие очернить.
- Признаюсь, мне странным показалось такое мнение Ивана Петровича, -
сказал тоном сожаления Тулузов, затем тоже раскланялся и вышел, но, сойдя на
крыльцо, он, к удивлению своему, увидал, что у подъезда стояли безобразные,
обтертые и облупившиеся дрожки Ивана Петровича, в которых тот, восседая,
крикнул ему:
- Сюда, сюда, ко мне пожалуйте!
- У меня есть извозчик, - возразил было ему Тулузов.
- Это все равно! Сюда пожалуйте! - повторил Иван Петрович.
Тулузов, делать нечего, сел. Дрожки, везомые парою высоких кляч,
тронулись, причем задребезжали, зазвенели и даже как будто бы завизжали.
Иван Петрович сейчас начал выговаривать Тулузову:
- Как вам не стыдно ваши деньги доверять депутатскому дворянскому
собранию! Еще надобно спросить, целы ли у них и прочие дворянские суммы? Вы
прислушайтесь, что об этом говорят в обществе!
- Но, почтеннейший Иван Петрович, мне теперь неловко в чем бы то ни
было противоречить господину губернскому предводителю, поймите вы это! От
него зависит успех моей баллотировки.
- О, если так, то конечно! - согласился Иван Петрович. - Я даже при
встрече с князем повторю ему, что вы желаете пожертвовать деньги собственно
дворянству, а дело-то мы сделаем по-нашему, - заключил он и щелкнул от
удовольствия двумя пальцами.
- Сделается по-нашему! - повторил и Тулузов. - Но только вы, бога ради,
не выдайте меня!
- О, пожалуйста, будьте покойны!.. Я тоже, батенька, умею хитрить!..
Недаром шестьдесят пять лет прожил на свете и совершенно согласен с
Грибоедовым, что при наших нравах умный человек не может быть не плутом! -
проговорил Иван Петрович, простодушно считавший себя не только умным, но
даже хитрым человеком.
У гостиницы Архипова Тулузов вылез из экипажа Ивана Петровича и хоть
заметно был взволнован и утомлен всеми этими объяснениями, но, как человек
воли несокрушимой и привыкший ковать железо, пока горячо, он, возвратясь
домой, затеял с Екатериной Петровной довольно щекотливый разговор, еще и
прежде того неоднократно им начинаемый, но как-то никогда не доходивший
между ними до конца. Екатерина Петровна, которая, конечно, знала, куда и
зачем ездил Тулузов, ждала его с нетерпением и, едва только он вошел к ней,
спросила:
- Ну, что, с успехом?
- С успехом и с неуспехом! - отвечал ей Тулузов и сел.
Екатерина Петровна посмотрела на него с некоторым недоумением, не
совсем понимая его ответ.
- В чем же неуспех состоял? - проговорила она.
- В том, что в настоящем моем положении, как я есть, вряд ли меня
выберут в попечители гимназии.
- Поэтому они и денег не принимают?
- Деньги принимают!.. Сколько угодно преподнеси! Все примут!.. Но
наградить за них - это другое дело!
- Да ты не бог знает какой большой награды требуешь, и очень
натурально, что, как ты говорил, жертвуя деньги, хочешь хоть немного
наблюдать, куда эти деньги будут расходоваться... И что же, дурачок Артасьев
этот против твоего избрания?
- Наоборот, Артасьев очень желает, чтобы я был выбран, а губернский
предводитель, у которого я сейчас был, колеблется дать мне решительное
обещание.
- Ах, он пан Гологордовский, прощелыга этакий! - произнесла с гневом
Екатерина Петровна. - Он смеет колебаться, когда я ему делала столько
одолжений: он живет в моем доме в долг; кроме того, у меня на него тысячи на
три расписок, которые он перебрал у отца в разное время... В случае, если он
не будет тебе содействовать, я подам все это ко взысканию.
- Вы рассуждаете, как женщина! - возразил ей с легкой досадой Тулузов.
- Чем тут виноват губернский предводитель?.. Как ни значительно его влияние
на баллотировке, но выбирает не он один, а все дворяне, которые - что,
по-моему, весьма справедливо, - все будут иметь против меня предубеждение.
- Какое же и почему? - спросила Екатерина Петровна.
- Во-первых, до сих пор я еще только наемный управляющий ваш, которого
вы каждую минуту можете прогнать... Потом я человек холостой, одинокий, а
поэтому никого не могу ни принять к себе, ни позабавить чем-либо кого.
- Отчего ж тебе не принимать их и не позабавить кого ты желаешь? -
заметила Екатерина Петровна, но не очень решительным тоном.
- Полулакею-то вашему?.. Неудобно, я думаю, это! - возразил с
саркастической усмешкой Тулузов. - Да, вероятно, из господ дворян ко мне
никто и не поедет; словом, все это сводится к тому, что если вы меня
искренно любите, то должны осчастливить вашим супружеством со мной, - тогда
я сразу делаюсь иным человеком: я уже не проходимец, не выскочка, я муж ваш
и зять покойного Петра Григорьича... Я, наконец, совместный с вами владелец
одного из огромнейших состояний в губернии, и тогда я посмотрю, как господа
дворяне посмеют не выбрать меня в попечители гимназии!
Последние слова Тулузов произнес с заметным пафосом, а Екатерина
Петровна покраснела, и все лицо ее мгновенно подернулось как бы облаком
печали.
- Все это, не спорю, правда, - начала она, - но ты забываешь, что мне,
после моего первого несчастного брака, страшно даже подумать выйти
когда-нибудь опять замуж.
- Страх этот совершенно неоснователен; можно выходить во второй раз и в
третий; надобно только знать, за кого выходите вы; и я, кажется, в этом
отношении не похож нисколько на господина Ченцова.
- Нет, - возразила Катрин, - нельзя выходить так, без оглядки, как мы
выходим в первый раз, и я теперь тебе скажу всю правду: когда я еще девушкою
до безумия влюбилась в Ченцова, то однажды за ужином прямо намекнула ему,
что люблю его, и он мне намекнул, что он это видит, но что он боится меня, а
я ему тогда сказала, что я не боюсь его... Предчувствие не обмануло
Валерьяна: я в самом деле погубила его моей любовью; а теперь, напротив, я,
Василий Иваныч, боюсь вас и предчувствую, что вы погубите меня вашей
любовью!
Тулузов усмехнулся своею злой улыбкой и произнес:
- Извините меня, Катерина Петровна, я ничего не понял из всего, что вы
изволили сказать!
- Что же тут такое для вас непонятно? Может быть, я дурно выразилась,
но это так! - повторила Екатерина Петровна.
Говоря правду, это было не вполне так: страх к Тулузову в Катрин
действительно существовал, но к этому примешивались и другие чувствования и
мысли. Почему Катрин сошлась с Тулузовым, она, вероятно, и сама бы не могла
с точностью определить. Более всего, думаю, тут властвовало то душевное
настроение, которое французы давно уже назвали par depit, то есть чтобы из
гнева и досады на мужа за его измену отплатить ему поскорее тем же. Может
быть, тут служила некоторым импульсом и страстная натура Екатерины Петровны,
изведавшей наслаждения чувственной любви, а наконец она видела в Тулузове
человека, безусловно, ей преданного и ве
...Закладка в соц.сетях
