Жанр: Классика
Масоны
...сьма по ее обстоятельствам
полезного. Но в то же время идеалом мужчины, каким некогда являлся ей
Ченцов, Тулузов никогда не мог быть для нее. Сверх того, Катрин почти буква
в букву разделяла мнение губернского предводителя, сказавшего, что Тулузов
вчера только испеченный дворянин, между тем как она дочь генерала и женщина
с таким огромным состоянием. Иметь своим любовником Тулузова Екатерине
Петровне тоже казалось делом не совсем приличным, но все-таки это оставалось
в полутайне, в полумраке, она всегда и перед каждым могла запереться в том;
но выйти за него замуж - это уже значило явно перед всем обществом признать
его за человека равного себе, чего Екатерина Петровна вовсе не думала. Под
влиянием всех этих соображений Екатерина Петровна произнесла неторопливо:
- По пословице: обожжешься на молочке, будешь дуть и на воду; я должна
еще подумать и долго подумать о твоем предложении, Базиль!
Лицо Тулузова при этом исказилось злостью.
- Думать долго тут невозможно, - сказал он, - потому что баллотировка
назначена в начале будущего года: если вы удостоите меня чести быть вашим
супругом, то я буду выбран, а если нет, то не решусь баллотироваться и
принужден буду, как ни тяжело мне это, оставить службу вашего управляющего и
уехать куда-нибудь в другое место, чтобы устроить себе хоть бы маленькую
карьеру.
- А меня так и покинешь совсем? - спросила его Екатерина Петровна с
навернувшимися слезами на глазах.
- Я полагаю, что вы сами пожелаете этого, потому что вам неловко же
будет ездить всюду за мной, и в качестве какого рода женщины? Вы мне не
сестра, не родственница...
- Я и не хочу ездить за тобой, а хочу, чтобы ты оставался здесь со
мной... Неужели же тебе карьера твоя дороже меня, и почему эта проклятая
должность попечителя устроит твою карьеру?
- По весьма простой причине! - объяснил ей Тулузов. - Служа на этом
месте, я через шесть лет могу быть утвержден в чине статского советника, а
от этого недалеко получить и действительного статского советника, и таким
образом я буду такой же генерал, каким был и ваш отец.
- Но за что же все это тебе дадут и так тебя наградят? - допытывалась
Катрин.
- Да за те же пожертвования, которые, не скрою от вас, может быть, в
течение всей моей службы достигнут тысяч до ста, что, конечно, нисколько не
разорит вас, а между тем они мне и вам дадут генеральство.
Катрин сомнительно покачала головою. Тулузов, конечно, это заметил и,
поняв, что она в этом случае не совсем доверяет его словам, решился
направить удар для достижения своей цели на самую чувствительную струну
женского сердца.
- Кроме всего этого, - продолжал он, - есть еще одно, по-моему, самое
важное для вас и для меня обстоятельство. Вы теперь вдова, вдова в
продолжение десяти месяцев. Все очень хорошо знают, что вы разошлись с
мужем, не бывши беременною, и вдруг вас постигнет это, что весьма возможно,
и вы не дальше как сегодня выражали мне опасения ваши насчет этого!
- Я до сих пор опасаюсь и только думаю, что ребенка можно будет скрыть,
отдать к кому-нибудь на воспитание.
- Это вы так теперь говорите, а как у вас явится ребенок, тогда ни вы,
ни я на чужие руки его не отдадим, а какая же будет судьба этого несчастного
существа, вслед за которым может явиться другой, третий ребенок, - неужели
же всех их утаивать и забрасывать куда-то без имени, без звания, как щенят
каких-то?..
Слова эти покоробили Екатерину Петровну.
- Неужели же я это думаю! - сказала она.
- Вы думаете или нет, но это необходимо заранее иметь в виду, потому
что когда это случится, так поздно поправлять. Вы знаете, как нынешний
государь строго на это смотрит, - он на ходатайствах об усыновлении пишет
своей рукой: "На беззаконие нет закона".
Катрин промолчала и покачала только головой. Она очень хорошо понимала,
что ее воля была гораздо слабее воли Тулузова и что, она зашла в своих
дурачествах в жизни так далеко, что ей воротиться назад было нельзя!
Переношусь, однако, моим воображением к другой женщине, на которую
читатель обратил, вероятно, весьма малое внимание, но которая, смело
заверяю, была в известном отношении поэтичнее Катрин. Я разумею косую даму,
которая теперь до того уж постарела, что грешить даже перестала. Ни на кого
в целом губернском городе не произвело известие о самоубийстве Ченцова
такого потрясающего впечатления, как на нее. Несмотря на несколько падений,
которые она совершила после разрыва с Валерьяном Николаичем, он до сих пор
оставался в ее воображении окруженный ореолом поэзии. Узнав, что он убил
себя и убил от любви к какой-то крестьянке, она всплеснула руками и
воскликнула:
- Этому и должно было быть!
Затем она не заплакала, а заревела и ревела всю ночь до опухоли глаз, а
потом на другой день принялась ездить по всем знакомым и расспрашивать о
подробностях самоубийства Валерьяна Николаича; но никто, конечно, не мог
сообщить ей того; однако вскоре потом к ней вдруг нежданно-негаданно явилась
знакомая нам богомолка с усами, прямо из места своего жительства, то есть из
окрестностей Синькова. Косая дама несказанно обрадовалась сей девице и,
усадив ее за самовар, начала накачивать ее чаем и даже водкой, которую
странница, по своей скитальческой жизни, очень любила, а потом принялась
расспрашивать:
- Не бывали ли вы в Синькове и не слыхали ли чего, что там творится?
- Была, была, сударыня! - забасила словоохотливая странница,
удовлетворив своему алчущему и жаждущему мамону. - Супруг Катерины Петровны
удавился!
- Ах, нет, застрелился! - поправила ее сентиментальным голосом косая
дама.
- Так, так, так! - басила богомолка. - Ой, я больно натоптала снегом,
вон какая лужа течет из-под меня! - добавила она, взглянув на пол, по
которому в самом деле тек целый поток от растаявшего снега, принесенного ею
на сапогах.
- Ничего, рассказывайте! - успокоила ее тем же чувствительным тоном
косая дама и, чтобы возбудить старуху к большей откровенности, налила ей еще
рюмку, которую та, произнеся: "Христу во спасение!", выпила и, закусив
кусочком сахару, продолжала:
- Плеха-то баринова тоже померла; ишь, дьяволице не по нутру пришлось,
как из барынь-то попала опять в рабы!
- Марья Егоровна, как же это вы так выражаетесь! - остановила богомолку
косая дама. - Она любила его.
- Пожалуй, люби! Ишь, псицы этакие, мало ли кого они любят.
- Но неужели же вы сами никогда не любили?
Старуха на это отрицательно и сердито покачала головой. Что было
прежде, когда сия странная девица не имела еще столь больших усов и ходила
не в мужицких сапогах с подковами, неизвестно, но теперь она жила под
влиянием лишь трех нравственных двигателей: во-первых, благоговения перед
мощами и обоготворения их; во-вторых, чувства дворянки, никогда в ней не
умолкавшего, и, наконец, неудержимой наклонности шлендать всюду, куда только
у нее доставало силы добраться.
- А сама Катерина Петровна здорова? Ничего с ней не было после ее
потери? - продолжала расспрашивать косая дама.
- Что ей делается? Барыня богатая! - почти что лаяла богомолка. - Замуж
вышла за своего управляющего...
- Вот это лучше всего! - произнесла расслабленным голосом косая дама. -
После Валерьяна сделаться женой - я и не знаю - кого...
- Приказный, сказывают; за приказного вышла, из кутейников али из
мещан, прах его знает! Все же, матушка, лучше, - тоже сказывают, она тяжела
от него, грех свой прикроет: святое все святит, хоть тоже, как прислуга
рассказывает, ей шибко не хотелось идти за него. Помня родителя своего (тот
большой был человек), целую неделю перед свадьбой-то плакала и все с
горничной своей совещалась. "Вы, говорит, мои милые, не осудите меня, что я
за Василия Иваныча выхожу, он теперь уж дворянин и скоро будет генерал. Вы
его слушайтесь и любите его!" А что его хошь бы дворовым али крестьянам
любить? Как есть злодей! Может, будет почище покойного Петра Григорьича, и
какой промеж всего ихнего народа идет плач и стон, - сказать того не можно!
Всех этих подробностей косая дама почти не слушала, и в ее воображении
носился образ Валерьяна, и особенно ей в настоящие минуты живо
представлялось, как она, дошедшая до физиологического отвращения к своему
постоянно пьяному мужу, обманув его всевозможными способами, ускакала в
Москву к Ченцову, бывшему тогда еще студентом, приехала к нему в номер и
поселилась с ним в самом верхнем этаже тогдашнего дома Глазунова, где целые
вечера, опершись грудью на горячую руку Валерьяна, она глядела в окна,
причем он, взглядывая по временам то на нее, то на небо, произносил:
- Ночь лимоном пахнет!
- Ночь лимоном пахнет! - повторяла и она за ним полушепотом, между тем
как Тверская и до сих пор не пахнет каким-нибудь поэтическим запахом, и при
этом невольно спросишь себя: где ж ты, поэзия, существуешь? В окружающей ли
человека счастливой природе или в душе его? Ответ, кажется, один: в духе
человеческом!
¶XII§
Однажды все кузьмищевское общество, со включением отца Василия, сидело
по обыкновению в гостиной; сверх того, тут находился и приезжий гость, Аггей
Никитич Зверев, возвратившийся с своей ревизии. Трудно вообразить себе, до
какой степени изменился этот могучий человек за последнее время: он
сгорбился, осунулся и имел какой-то растерянный вид. Причину такой перемены
читатель, вероятно, угадывает.
Егор Егорыч, в свою очередь, заметивший это, спросил его:
- Что, вы довольны или недовольны вашей ревизией?
- Разве можно тут быть довольным! - отвечал с грустной усмешкой Аггей
Никитич.
- Отчего и почему? - воскликнул Егор Егорыч.
- После, я наедине, если позволите, переговорю с вами об этом.
- Позволю и даже прошу вас сказать мне это!
- Еще бы мне не сказать вам! Отцу родному чего не сказал бы, а уж вам
скажу!
Должно заметить, что все общество размещалось в гостиной следующим
образом: Егор Егорыч, Сверстов и Аггей Никитич сидели у среднего стола, а
рядом с мужем была, конечно, и Сусанна Николаевна; на другом же боковом
столе gnadige Frau и отец Василий играли в шахматы. Лицо gnadige Frau
одновременно изображало большое внимание и удовольствие: она вторую уж
партию выигрывала у отца Василия, тогда как он отлично играл в шахматы и в
этом отношении вряд ли уступал первому ее мужу, пастору, некогда
считавшемуся в Ревеле, приморском городе, первым шахматным игроком. Вообще
gnadige Frau с самой проповеди отца Василия, которую он сказал на свадьбе
Егора Егорыча, потом, помня, как он приятно и стройно пел под ее игру на
фортепьяно после их трапезы любви масонские песни, и, наконец, побеседовав с
ним неоднократно о догматах их общего учения, стала питать большое уважение
к этому русскому попу.
Между тем Егор Егорыч продолжал разговаривать с Аггеем Никитичем.
- И что ж вы, объезжая уезды, познакомились с кем-нибудь из здешнего
дворянства? - спросил он, видя, что Зверев нет-нет да и задумается.
- Почти ни с кем! - проговорил Аггей Никитич. - Все как-то не до того
было!.. Впрочем, в этом, знаете, самом дальнем отсюда городке имел честь
быть представлен вашей, кажется, родственнице, madame Ченцовой, у которой -
что, вероятно, известно вам - супруг скончался в Петербурге.
- Да, он умер! - поспешила сказать Сусанна Николаевна, взглянув с
некоторым страхом на Егора Егорыча, который, впрочем, при этом только
нахмурился немного и отнесся к Аггею Никитичу с некоторой иронией:
- Ну, и как же она вам понравилась?
Аггей Никитич глубокомысленно повел бровями.
- По наружности это, что говорить, - belle femme*, - определил он
французским выражением, - но все-таки это не дворянская красота.
______________
* красавица (франц.).
- А какая же? - выпытывал его Егор Егорыч.
- Да такая, что она скорей жидовка, или цыганка, или зырянка из
сибирячек, как я вот видал этаких! - объяснил Аггей Никитич, видимо,
начавший с большим одушевлением говорить, как только речь зашла о женской
красоте.
Егор Егорыч и Сусанна Николаевна при этом переглянулись между собой.
- По какому же поводу вы представлялись госпоже Ченцовой? - спросил
опять с тою же иронией Егор Егорыч.
- Да я и сам не знаю как! - отвечал наивно Аггей Никитич. - Она замуж
выходила в этом городишке, и мне вместе с другими было прислано
приглашение... Я думаю, что ж, неловко не ехать, так как она родственница
ваша!..
- Но за кого она могла выйти? - воскликнул Егор Егорыч.
- Вышла она за управляющего своего, господина Тулузова! - ответил Аггей
Никитич.
Услышав эту фамилию, Сверстов вдруг приподнял свою наклоненную голову и
стал гораздо внимательнее прислушиваться к тому, что рассказывал Аггей
Никитич.
- И свадьба, я вам доложу, - продолжал тот, - была великолепная!..
Венчание происходило в городском соборе, потому что Катерина Петровна
считала низким для себя венчаться в своей сельской церкви, а потом все
духовенство, все чиновники, в том числе и я, поехали к молодым в усадьбу,
которая, вы знаете, верстах в пяти от города. Дом там, без преувеличения
можно сказать, - дворец! Все это везде хрусталь, люстры, свечи восковые!..
За ужином шампанское рекой лилось... После того фейерверк, который делал
какой-то провизор из аптеки, а потому можете судить, что он понимает?.. Мне
сначала, знаете, как человеку, тоже видавшему на своем веку фейерверки, было
просто смешно видеть, как у них то одно не загорится, то другое не вовремя
лопнет, а наконец сделалось страшно, когда вдруг этаких несколько шутих
пустили в народ и главным образом в баб и девок... Слышу - крик, писк, визг
промеж их, а господа сидят и смеются этому... Это, изволите видеть, господин
Тулузов приказал сделать, чтобы развеселить свою супругу и гостей!.. Глупо,
по-моему, и свинство еще вдобавок!..
- Что же, этот управляющий красив собой? - спросил Егор Егорыч.
- Ничего нет особенного; малый еще не старый, видный из себя,
рыжеватый, глаза у него совсем желтые, как у волка, но умный, должно быть, и
бойкий, только манер благородных не имеет, как он там ни задает форсу и ни
важничает.
- Но чем же, однако, он пленил Катерину Петровну? - отнесся Егор Егорыч
как бы больше к Сусанне Николаевне.
Та отвечала ему только грустною улыбкой.
- Про это рассказывают... - начал было Аггей Никитич несколько
таинственно, но тут же и позамялся. Впрочем, припомнив, как в подобном
случае поступил Мартын Степаныч, он повторил его фразу: - Я надеюсь, что
здесь можно говорить все откровенно?
- Все, и непременно откровенно! - пробормотал Егор Егорыч.
- Рассказывают, - продолжал Аггей Никитич, - что он был приближенный
Катерины Петровны и что не она ревновала вашего племянника, а он, и из этого
пошли у них все неудовольствия.
- Не может быть! - отвергнула Сусанна Николаевна.
- Очень это возможно! - возразил ей Егор Егорыч.
- А как имя и отчество господина Тулузова? - вмешался вдруг в разговор
Сверстов.
- Имя-с?.. Позвольте: Василий... или как его?.. Но вот что лучше: со
мной билет пригласительный на свадьбу!..
Проговорив это, Аггей Никитич вынул и подал доктору раздушенный и
разукрашенный виньетками свадебный билет Тулузова, начало которого Сверстов
прочел вполголоса:
- "Василий Иванович Тулузов и Екатерина"... Гмм! - заключил он, как бы
нечто соображая, а потом обратился к жене своей:
- Gnadige Frau, помнишь ты этого мальчика, которого тогда убили, то я
написал письмо к Егору Егорычу?
- Помню!
- А как его звали?
- Васенькой.
- И ты этого не перевираешь?
- Нисколько, потому что он ребенком еще ходил к нам и приносил зелень
от отца, - отвечала с уверенностью и точностью gnadige Frau, хоть и занята
была размышлением о весьма важном ходе пешкою.
- Гмм! - снова произнес как бы больше сам с собою Сверстов.
На это восклицание его, а равно и на какое-то лукавое выражение в лице,
что было совершенно несвойственно Сверстову, Егор Егорыч невольно обратил
внимание.
- Что вас тут так интересует? - сказал он.
- Так, одно странное совпадение!.. - отвечал, видимо, не договорив
всего, Сверстов. - А не знаете ли вы, из какого собственно звания господин
Тулузов: попович ли он, дворянин ли, чиновник ли? - добавил он, обращаясь к
Аггею Никитичу.
- Говорят, вначале был мещанин, - объяснил тот, - потом стал учителем,
служил после того в земском суде, где получил первый чин, и затем сделал
пожертвование на улучшение гимназии ни много, ни мало, как в тридцать тысяч
рублей; ему за это Владимира прицепили, и теперь он поэтому дворянин!
- О, проходимец, должно быть, великий! - воскликнул Егор Егорыч.
- Должно быть! - повторил и Аггей Никитич. - Но, говорят, он дальше
того лезет и предлагает устроить при гимназии пансион для дворянских детей и
просит только, чтобы его выбрали в попечители.
- Ну, это он шалит! - подхватил с азартом Егор Егорыч. - Я нарочно
поеду для этого на баллотировку, и мы его с позором черняками закатаем!
Скорее верблюд пролезет в игольное ухо, чем он попадет в попечители!
- Вам все тамошние чиновники будут за это благодарны, - продолжал Аггей
Никитич, совершенно неспособный от себя что-либо выдумывать, а передававший
только то, что ему натрубили со всех сторон в уши. - Между прочим, мне
тутошний исправник, старичок почтенный, ополченец двенадцатого года (замечаю
здесь для читателя, - тот самый ополченец, которого он встретил на балу у
Петра Григорьича), исправник этот рассказывал: "Я, говорит, теперь, по
слабости моего здоровья, оставляю службу... Мне все равно, но обидно:
сколько лет я прослужил дворянству и, по пословице, репы пареной не
выслужил, а тут неизвестного человека возведут в должность попечителя, и он
прямо очутится в белоштанниках".
- Это еще буки!.. Пусть он лучше побережет свои черные штаны, а белых
мы ему не дадим! - говорил гневным и решительным голосом Егор Егорыч.
Сверстов, внимательно слушавший весь этот разговор, тряхнул на этом
месте головою и спросил:
- А не известно ли вам, откуда по месту своего рождения этот будущий
белоштанник?
- Нет-с, не знаю и слышал только, что здесь у него нет ни роду, ни
племени.
Доктору, кажется, досадно было, что Аггей Никитич не знает этого, и,
как бы желая поразобраться с своими собственными мыслями, он вышел из
гостиной в залу, где принялся ходить взад и вперед, причем лицо его
изображало то какое-то недоумение, то уверенность, и в последнем случае
глаза его загорались, и он начинал произносить сам с собою отрывистые слова.
Когда потом gnadige Frau, перестав играть в шахматы с отцом Василием, вышла
проводить того, Сверстов сказал ей:
- Мне нужно с тобой переговорить.
- Хорошо, - отвечала gnadige Frau и, распростившись окончательно с
своим партнером, подошла к мужу; он взял ее за руку и, поместившись рядом с
нею на самых отдаленных от гостиной стульях, вступил с нею в тихий разговор.
- Ты слышала, что этот барин, Зверев, рассказывал про Ченцову,
племянницу Егора Егорыча? - спросил он.
- Слышала, она вышла замуж! - проговорила gnadige Frau.
- Это, черт ее дери, пускай бы выходила, но тут другая штука, - за кого
именно она вышла?
- За управляющего своего!
- И то бы ничего, хоть бы за конюха! - восклицал Сверстов. - Но она
вышла за Василия Иваныча Тулузова!
- За Тулузова? - повторила gnadige Frau. - Это такая фамилия у
теперешнего ее мужа?
- Такая! - отвечал с злобой в голосе Сверстов.
Gnadige Frau не совсем, впрочем, понимала, что именно хочет сказать
доктор и к чему он клонит разговор.
- Ты поэтому и раскуси, в чем тут загвоздка! - дополнил он ей.
Gnadige Frau соображала. Она далеко стала не столь проницательна, как
была прежде.
- Я ничего не могу тут раскусить; полагаю только, что Катерина Петровна
вышла не за того Василия Иваныча Тулузова, которого мы знали, потому что он
давно убит.
- Да-с, но паспорт его не убит и существует, и которого, однако, при
освидетельствовании трупа, так же, как и денег, не нашли... Неужели же тебе
и теперь не ясно?
Но для gnadige Frau теперь уже все было ясно, и она, только по своей
рассудительности, хотела мужу сделать еще несколько вопросов.
- Стало быть, ты думаешь, что здешний Тулузов - убийца мальчика
Тулузова? - произнесла неторопливо и все еще сомневающимся тоном gnadige
Frau.
- А у кого же у другого мог очутиться его паспорт и кому нужно было им
воспользоваться, как не убийце?
Gnadige Frau была с этим несогласна.
- Воспользовавшись, он скорей всего изобличил бы себя тем!.. Ему было
бы безопаснее жить с своим паспортом, - сказала она.
- Да собственного-то виду у него, может быть, и не было!.. Он, может
быть, какой-нибудь беглый!.. Там этаких господ много проходит! - объяснил, в
свою очередь, тоже довольно правдоподобно, Сверстов. - Мне главным образом
надобно узнать, из какого именно города значится по паспорту господин
Тулузов... Помнишь, я тогда еще сказал, что я, и не кто другой, как я,
открою убийцу этого мальчика!
- А Егору Егорычу ты будешь говорить об этом? - спросила gnadige Frau.
- Пока еще нет, а потом, как запасусь документиком, скажу.
- Ты при этом не забудь, что это будет ему очень неприятно узнать!..
Madame Ченцова - его племянница и вышла замуж... за кого?.. Сам ты посуди!
- Что ж из того, что она племянница ему? - почти крикнул на жену
Сверстов. - Неужели ты думаешь, что Егор Егорыч для какой бы ни было
племянницы захочет покрывать убийство?.. Хорошо ты об нем думаешь!.. Тут я
думаю так сделать... Слушай внимательно и скажи мне твое мнение!.. Аггей
Никитич упомянул, что Тулузов учителем был, стало быть, сведения об нем
должны находиться в гимназии здешней... Так?..
- Так! - подтвердила gnadige Frau.
- Слушай далее: директор тут Артасьев... Он хоть и незнаком лично со
мной, но почти приятель мой по Пилецкому... Так?..
- Я не знаю, так ли это! - возразила gnadige Frau.
- Да так!.. Что это?.. Во всем сомнение! - воскликнул с досадой
Сверстов. - Егор же Егорыч - не теряй, пожалуйста, нити моих мыслей! - едет
на баллотировку... Я тоже навяжусь с ним ехать, да там и явлюсь к
Артасьеву... Так, мол, и так, покажите мне дело об учителе Тулузове!..
- Но тебе, вероятно, не дадут этого дела, - заметила gnadige Frau.
- Почему же не дадут? Что ты такое говоришь? Государственная тайна, что
ли, это? - горячился Сверстов. - Ведь понимаешь ли ты, что это мой
нравственный долг!.. Я клятву тогда над трупом мальчика дал, что я разыщу
убийцу!.. И как мне бог-то поспособствовал!.. Вот уж справедливо, видно,
изречение, что кровь человеческая вопиет на небо...
- Конечно! - согласилась с этим gnadige Frau.
- Ну, значит, об этом и говорить больше нечего, а надобно действовать,
- заключил Сверстов.
Пока таким образом происходила вся эта беседа в зале, Егор Егорыч,
вспомнивший, что Аггей Никитич хотел ему что-то такое сказать по секрету,
предложил тому:
- Не желаете ли вы уйти со мной в мою комнату?
- Весьма желал бы! - отвечал Аггей Никитич, вздохнув, как паровой
котел.
- Прошу вас! - сказал на это Егор Егорыч и увел гостя в свою спальню,
где Аггей Никитич, усевшись против хозяина, сейчас же начал:
- Вы, Егор Егорыч, спрашивали меня, чем я остался недоволен на
ревизии?.. Собственно говоря, я прежде всего недоволен сам собою и чувствую,
что неспособен занимать место, которое получил по вашей протекции, и должен
оставить его.
Егор Егорыч был сильно удивлен, услышав такое решение Аггея Никитича.
- Вследствие чего вы думаете, что неспособны? - сказал он немножко с
сердцем.
- Вследствие того-с, - начал Аггей Никитич неторопливо и как бы
обдумывая свои слова, - что я, ища этого места, не знал себя и совершенно
забыл, что я человек военный и привык служить на воздухе, а тут целый день
почти сиди в душной комнате, которая, ей-богу, нисколько не лучше нашей
полковой канцелярии, куда я и заглядывать-то всегда боялся, думая, что эти
стрекулисты-писаря так тебе сейчас и впишут в формуляр какую-нибудь
гадость... Потом считай чужие деньги, а я и своих никогда не умел хорошенько
считать, и в утешение кури себе под нос сургучом!..
- Все это вздор-с!.. Пустяки!.. Одно привередничанье ваше!.. Что это
такое?.. Сургуч?.. Привык служить на воздухе? Это чепуха какая-то! - уже
закричал на Аггея Никитича Егор Егорыч, рассерженный тем, что он
рекомендовал Зверева как чиновника усердного и полезного, а тот, прослужив
без году неделю, из каких-то глупых причин хочет уж и оставить службу.
Аггей Никитич, в свою очередь, хоть и понимал, что он действительно в
оправдание своего решения оставить службу губернского почтмейстера нагородил
какой-то чуши, но, тем не менее, от самого решения своего, заметно, не
отказывался.
- Может быть, вы имеете в виду другую должность? - принялся его
расспрашивать Егор Егорыч.
- Никакой! - произнес Аггей Никитич.
- Но чем же вы будете заниматься, оставив вашу службу?
- Буду заниматься масонством! - объяснил Аггей Никитич.
Егор Егорыч при этом невольно усмехнулся.
- Масонство нисколько вам не помешает служить! - пробормотал он. -
Состояния вы не имеете...
- Имею-с... потому что пенсию буду получать, - вздумал было возразить
Аггей Никитич.
- Но велика ли эта пенсия!.. Гроши какие-то! - воскликнул Егор Егорыч.
- И как же вам не представляется мысль, что вы для семьи, для жены вашей
должны еще пока трудиться? - нач
...Закладка в соц.сетях
