Жанр: Классика
Масоны
...ак бы еще
продолжал слышаться его мелодический и проникающий каждому в душу голос.
Затем Жорж де-Жермани, после перемены декорации, в доме отца своего перед
венчаньем с Амалией. Он не глядит ни на публику, ни на действующих лиц. Ему
стыдно взглянуть кому-либо в лицо; он чувствует, сколь недостоин быть мужем
невинной, простодушной девушки. Муза Николаевна вся устремилась на сцену; из
ее с воспаленными веками глаз текли слезы; но Сусанна Николаевна сидела
спокойная и бледная и даже как бы не видела, что происходит на сцене. С
закрытием занавеса Муза Николаевна отвлеклась несколько от сцены и, взглянув
на сестру, если не испугалась, то, по крайней мере, очень удивилась.
- Отчего ты, Сусанна, такая, точно деревянная сегодня?
- Я? - спросила словно бы проснувшаяся от сна Сусанна Николаевна.
- Да, тебя, я вижу, обеспокоила болезнь Углакова?
- Меня... обеспокоила болезнь Углакова?.. Почему ты это знаешь? - снова
переспросила Сусанна Николаевна.
- Да потому, почему и ты всегда знаешь и угадываешь, что я чувствую и
думаю.
- Нет, ты не знаешь, что я думаю, - произнесла протяжно Сусанна
Николаевна.
- Нет, я знаю! - возразила настойчиво Муза Николаевна. - У тебя, я
уверена, произошло что-нибудь с Углаковым... Муж недаром сказал, чтобы ты
съездила со мной к Углаковым.
Сусанна Николаевна лгать сестре или таить что-нибудь от нее не могла.
- Если ты хочешь, то произошло, - начала она тихо, - но посуди ты мое
положение: Углаков, я не спорю, очень милый, добрый, умный мальчик, и с ним
всегда приятно видаться, но последнее время он вздумал ездить к нам каждый
день и именно по утрам, когда Егор Егорыч ходит гулять... говорит мне,
разумеется, разные разности, и хоть я в этом случае, как добрая маменька,
держу его всегда в границах, однако думаю, что все-таки это может не
понравиться Егору Егорычу, которому я, конечно, говорю, что у нас был
Углаков; и раз я увидела, что Егор Егорыч уж и поморщился... Согласись, что
мне оставалось после того делать?.. Я действительно дня два тому назад
сказала Углакову, что меня стесняют его посещения по утрам, и что вечером,
когда Егор Егорыч дома, напротив, мы всегда рады его видеть... Ты вообразить
себе не можешь, что произошло тут с Углаковым!.. Он вдруг заплакал и,
проговорив: "Ну, я теперь погиб совсем!", сейчас же уехал... Что это
такое?.. Я не понимаю даже...
- Очень понятно, - произнесла с несколько лукавой улыбкой Муза
Николаевна, - влюбился в тебя до безумия.
Сусанна Николаевна придала недовольное выражение своему лицу.
- Но как же влюбиться до безумия? - возразила она. - Для этого надобно
иметь какой-нибудь повод и чтобы хоть сколько-нибудь на это человека
поощряли.
- Ты ошибаешься! Без поощрений гораздо сильнее влюбляются! -
полувоскликнула Муза Николаевна, и так как в это время занавес поднялся, то
она снова обратилась на сцену, где в продолжение всего второго акта ходил и
говорил своим трепетным голосом небольшого роста и с чрезвычайна подвижным
лицом курчавый Жорж де-Жермани, и от впечатления его с несколько
приподнятыми плечами фигуры никто не мог избавиться.
Стала прислушиваться к трагику и Сусанна Николаевна, а Екатерина
Петровна Тулузова держала, не отнимая от глаз, уставленный на него лорнет и
почему-то вдруг вспомнила первого своего мужа, беспутно-поэтического
Валерьяна, и вместе с тем почувствовала почти омерзение к настоящему
супругу, сидевшему с надутой и важной физиономией. В конце этого действия
Жорж де-Жермани, обманутый злодеем Варнером, застрелил ни в чем не повинного
Родольфа д'Эрикура. В публике снова поднялись неистовые аплодисменты, под
шум которых Екатерина Петровна, ни слова не сказав мужу, вышла в коридор и
вошла в ложу Лябьевой.
- Надеюсь, mesdames, что вы позволите мне напомнить вам о себе? А с
вами мы даже родственницы! - проговорила она заискивающим тоном и при
последних словах обращаясь к Сусанне Николаевне.
Обе сестры, конечно, на ее любезность ответили такою же любезностью.
- Какая чудная пьеса и какой живой человек этот Жорж де-Жермани! -
продолжала Екатерина Петровна.
- Совершенно живой! - подтвердила Муза Николаевна.
- Мне больше пьесы нравится Мочалов!.. Я теперь буду ездить на каждое
его представление, - заметила Сусанна Николаевна.
- Значит, мы будем с вами видеться часто; я почти каждый день бываю в
театре, - подхватила Екатерина Петровна, - тут другой еще есть актер,
молодой, который - вы, может быть, заметили - играет этого Родольфа
д'Эрикура: у него столько души и огня!
- Фи!.. Какая это душа! - подхватила уже Муза Николаевна. - Он весь
какой-то накрахмаленный и слащавый.
- Да, - подтвердила и Сусанна Николаевна.
Тулузов между тем из своей ложи внимательно прислушивался к тому, что
говорили дамы: ему, кажется, хотелось бы представиться Марфиной и Лябьевой,
на которых ему в начале еще спектакля указала жена, но он, при всей своей
смелости, не решался этого сделать. Занавес вскоре опять поднялся. Сцена
представляла лес, хижину; Жорж де-Жермани и жена его, оба уже старики, в
нищенских лохмотьях. Когда Жоржу, принесшему откуда-то пищи своей голодающей
семье, маленькая дочь, подавая воды, сказала: "Ах, папа, у тебя руки в
крови!" - "В крови?" - воскликнул он, проливая будто бы случайно воду и
обмывая ею руку. Звук голоса и выражение ужаса в лице великого трагика были
таковы, что вся публика как бы слегка привстала со своих мест. Несомненно,
что он всю эту толпу соединил в одном чувстве. Даже Тулузова, по-видимому,
пробрало, - по крайней мере, он покраснел в лице и торопливо взглянул себе
на руки, словно бы ожидая увидеть на них кровь. В последнем явлении, когда
Жорж потащил Варнера в объятую огнем хижину, крича: "В ад, в ад тебя!" -
Тулузов тоже беспокойно пошевелился в своем кресле и совершенно отвернулся
от сцены.
На другой день, в приличный для визитов час, Муза Николаевна и Сусанна
Николаевна были у Углаковых. Лябьева как вошла, так немедля же спросила
встретившую их старуху Углакову:
- Петр Александрыч болен?
- Очень, очень! - отвечала та, нежно целуясь с обеими гостьями, причем
Сусанна Николаевна была крайне смущена.
Между Музой Николаевной и Углаковой, несмотря на болезнь сына, началось
обычное женское переливание из пустого в порожнее. Сусанна Николаевна при
этом упорно молчала; вошел потом в гостиную и старичок Углаков. Он
рассыпался перед гостьями в благодарностях за их посещение и в заключение с
некоторою таинственностью присовокупил:
- Пьер скоро вас попросит к себе!
- А разве он проснулся? - спросила Углакова мужа.
- Проснулся и приведет только в порядок свой туалет, - отвечал он ей
таинственно.
Читатель, конечно, сам догадывается, что старики Углаковы до безумия
любили свое единственное детище и почти каждодневно ставились в тупик от тех
нечаянностей, которые Пьер им устраивал, причем иногда мать лучше понимала,
к чему стремился и что затевал сын, а иногда отец. Вошедший невдолге
камердинер Пьера просил всех пожаловать к больному. Муза Николаевна сейчас
же поднялась; но Сусанна Николаевна несколько медлила, так что старуха
Углакова проговорила:
- Soyez aimable, venez voir notre pauvre malade!*
______________
* Будьте так любезны, навестите нашего бедного больною! (франц.).
Больной помещался в самой большой и теплой комнате. Когда к нему вошли,
в сопровождении Углаковых, наши дамы, он, очень переменившийся и похудевший
в лице, лежал покрытый по самое горло одеялом и приветливо поклонился им,
приподняв немного голову с подушки. Те уселись: Муза Николаевна - совсем
около кровати его, а Сусанна Николаевна - в некотором отдалении.
- Как это вам не стыдно хворать! - сказала первая из них.
- Ах, мне чрезвычайно стыдно, - отвечал Углаков, - но что ж делать: я
был поражен таким сильным горем!
Муза Николаевна бросила при этом короткий взгляд на сестру, которая
сидела в положении статуи.
- Вообразите вы, - продолжал Пьер плачевным голосом, - mademoiselle
Блоха в нынешнем мясоеде собирается укусить смертельно друга моего,
гегелианца!.. Он женится на ней!.. Бедный, бедный философ!.. Неужели и
философия не спасает людей от женщин?
При такой шутке Пьера родители и гостьи расцвели, видя, что больному
лучше; но Пьер и этим еще не ограничился. Он вдруг сбросил с себя одеяло,
причем оказался в полной вицмундирной форме, и, вскочив, прямо подбежал к
Сусанне Николаевне и воскликнул:
- Madame Марфина, je vous supplie, un petit tour de valse!* Муза
Николаевна, сыграйте нам вальс!
______________
* умоляю вас, один тур вальса! (франц.).
Сусанна Николаевна сначала была совершенно ошеломлена.
- De grace!* - продолжал молить Углаков.
______________
* Прошу вас! (франц.).
Сусанна Николаевна, как бы не отдавая себе отчета, встала и положила
свою руку на плечо Углакова, как обыкновенно дамы делают это во время
танцев, а Муза Николаевна села уже за фортепьяно и заиграла один из
резвейших вальсов.
Углаков понесся с Сусанной Николаевной.
Старики Углаковы одновременно смеялись и удивлялись. Углаков, сделав с
своей дамой тур - два, наконец почти упал на одно из кресел. Сусанна
Николаевна подумала, что он и тут что-нибудь шутит, но оказалось, что
молодой человек был в самом деле болен, так что старики Углаковы, с помощью
даже Сусанны Николаевны, почти перетащили его на постель и уложили.
- Что это, Петр Александрыч, вы делаете? - сказала она. - Теперь я ни
одному вашему слову не стану верить.
- Одному только слову моему верьте: после которого - вы помните? -
тогда рассердились на меня! - воскликнул Пьер.
- Ну, извольте, я всем вашим словам поверю, только успокойтесь! -
сказала настойчивым голосом Сусанна Николаевна.
- Вам поверят! - повторила за сестрой и Муза Николаевна.
Углаков покачал отрицательно головой и закрыл глаза; притворился ли он
и на этот раз, или в самом деле ему было нехорошо, - сказать трудно.
Сусанна Николаевна и Муза Николаевна попросили наконец у
стариков-хозяев позволения оставить больного и уехать.
Те еще раз горячо поблагодарили их и проводили до передней.
Усевшись с сестрой в сани, Сусанна Николаевна проговорила:
- Все эти Углаковы какие-то сумасшедшие!
- Нисколько не сумасшедшие! - возразила ей Муза Николаевна.
- Как не сумасшедшие? Неужели ты не видела, как я по милости твоего
мужа была одурачена сегодня?
Муза Николаевна на это лукаво улыбнулась.
- Тебя одурачило твое собственное чувство, и я радуюсь этому.
- Чему ж тут радоваться, - я не понимаю!
- Радуюсь, что нельзя же всю жизнь богу молиться и умничать, надобно же
пожить когда-нибудь и для сердца.
- Но сердце мое и без того полно и живет!
- Нет, - отвергнула Муза Николаевна, - у тебя в жизни не было ни одной
такой минуты, которые были у меня, когда я выходила замуж, и которые теперь
иногда повторяются, несмотря на мою несчастную жизнь, и которых у Людмилы,
вероятно, было еще больше.
- Ну, я таких минут счастья не желаю! - отвечала Сусанна Николаевна,
хотя в голосе ее и не слышалось полной решимости.
¶V§
Между тем, как все это происходило у Углаковых, Егор Егорыч был
погружен в чтение только что полученного им письма от Сверстова, которое,
как увидит читатель, было весьма серьезного содержания.
"Великий учитель! - начинал обычным своим воззванием Сверстов. - Время
великого труда и пота настало для меня. Наш честнейший и благороднейший
Аггей Никитич нашел при делах земского суда еще два документа, весьма важные
для нашего дела: первый - увольнительное свидетельство от общества, выданное
господину Тулузову, но с такой изломанной печатью и с такой неразборчивой
подписью, что Аггей Никитич сделал в тамошнюю думу запрос о том, было ли
выдано господину Тулузову вышереченное свидетельство, откуда ныне получил
ответ, что такового увольнения никому из Тулузовых выдаваемо не было, из
чего явствует, что свидетельство сие поддельное и у нас здесь, в нашей
губернии, сфабрикованное. Второе: архивариус земского суда откопал в старых
делах показание одного бродяги-нищего, пойманного и в суде допрашивавшегося,
из какового показания видно, что сей нищий назвал себя бежавшим из Сибири
вместе с другим ссыльным, который ныне служит у господина губернского
предводителя Крапчика управляющим и имя коего не Тулузов, а семинарист
Воздвиженский, сосланный на поселение за кражу церковных золотых вещей, и
что вот-де он вывернулся и пребывает на свободе, а что его, старика, в
тюрьме держат; показанию этому, как говорит архивариус, господа члены суда
не дали, однако, хода, частию из опасения господина Крапчика, который бы,
вероятно, заступился за своего управителя, а частию потому, что получили с
самого господина Тулузова порядочный, должно быть, магарыч, ибо неоднократно
при его приезде в город у него пировали и пьянствовали. Из всего этого Вы,
высокочтимый нами Егор Егорыч, узрите, что зверь обслежен со всех сторон; мы
только ждем Вашего разрешения и наставления, как нам поступать далее".
Последний вопрос поставил Егора Егорыча в сильное затруднение. Он
схватил себя за голову и стал, бормоча, восклицать сам с собой:
- Научить их!.. Легко сказать!.. Точно они не понимают, в какое время
мы живем!.. Вон он - этот каторжник и злодей - чуть не с триумфом носится в
Москве!.. Я не ангел смертоносный, посланный богом карать нечистивцев, и не
могу отсечь головы всем негодяям! - Но вскоре же Егор Егорыч почувствовал и
раскаяние в своем унынии. - Вздор, - продолжал он восклицать, - правда
никогда не отлетает из мира; жало ее можно притупить, но нельзя оторвать; я
должен и хочу совершить этот мой последний гражданский подвиг!
Предприняв такое решение, Егор Егорыч написал одним взмахом пера письмо
к Сверстову:
"Разрешаю Вам и благословляю Вас действовать. Старайтесь токмо
держаться в законной форме. Вы, как писали мне еще прежде, уже представили о
Ваших сомнениях суду; но пусть Аггей Никитич, имея в виду то, что он сам
открыл, начнет свои действия, а там на лето и я к Вам приеду на помощь. К
подвигу Вашему, я уверен, Вы приступите безбоязненно; ибо оба Вы, в смысле
высшей морали, люди смелые".
"Firma rupes".
Не успел еще Егор Егорыч запечатать этого письма, как к нему вошла
какою-то решительною походкой только что возвратившаяся домой Сусанна
Николаевна. Всем, что произошло у Углаковых, а еще более того состоянием
собственной души своей она была чрезвычайно недовольна и пришла к мужу ни
много, ни мало как с намерением рассказать ему все и даже, признавшись в
том, что она начинает чувствовать что-то вроде любви к Углакову, просить
Егора Егорыча спасти ее от этого безумного увлечения. Какой бы кавардак мог
произойти из этого, предсказать нельзя; но, к счастию, своеобычная судьба
повернула ход события несколько иначе. Началось с того, что когда Сусанна
Николаевна вошла к Егору Егорычу, то он, находя еще преждевременным
посвящать ее в дело Тулузова, поспешил спрятать написанное им к Сверстову
письмо. Сусанна Николаевна заметила это и вообразила, что уж не написал ли
кто-нибудь Егору Егорычу об ее недостойном поведении. Сусанна Николаевна,
как мы знаем, еще с детских лет была склонна ко всякого рода фантастическим
измышлениям, и при этой мысли ею овладел почти страх перед Егором Егорычем,
но она все-таки сказала ему:
- Я сейчас была с сестрой у Углаковых: у них молодой Углаков очень
болен.
- Что ж мудреного? - проговорил с явным презрением Егор Егорыч. - Он
тут как-то, с неделю тому назад, в Английском клубе на моих глазах пил
мертвую... Мне жаль отца его, а никак уж не этого повесу.
Сусанне Николаевне против воли ее было ужасно досадно слышать такое
мнение об Углакове, потом она и не верила мужу, предполагая, что тот это
говорит из ревности.
Вся эта путаница ощущений до того измучила бедную женщину, что она, не
сказав более ни слова мужу, ушла к себе в комнату и там легла в постель.
Егор Егорыч, в свою очередь, тоже был рад уходу жены, потому что получил
возможность запечатать письмо и отправить на почту.
Затем все главные события моего романа позамолкли на некоторое время,
кроме разве того, что Английский клуб, к великому своему неудовольствию,
окончательно узнал, что Тулузов мало что представлен в действительные
статские советники, но уже и произведен в сей чин, что потом он давал обед
на весь официальный и откупщицкий мир, и что за этим обедом только что
птичьего молока не было; далее, что на балу генерал-губернатора Екатерина
Петровна была одета богаче всех и что сам хозяин прошел с нею полонез;
последнее обстоятельство если не рассердило серьезно настоящих
аристократических дам, то по крайней мере рассмешило их.
Вслед за таким величием Тулузовых вдруг в одно утро часов в одиннадцать
к Марфиным приехала Екатерина Петровна и умоляла через лакея Сусанну
Николаевну, чтобы та непременно ее приняла, хотя бы даже была не одета. Та,
конечно, по доброте своей, не отказала ей в этой просьбе, и когда увидела
Екатерину Петровну, то была несказанно поражена: визитное платье на m-me
Тулузовой было надето кое-как; она, кажется, не причесалась нисколько; на
подрумяненных щеках ее были заметны следы недавних слез.
- Pardon, ma chere, - начала она, целуясь с Сусанной Николаевной, - я
приехала к вам не как дама света, а как ваша хорошая знакомая и наконец как
родня ваша, просить вас объяснить мне...
При последних словах у Екатерины Петровны появились слезы.
- Успокойтесь, бога ради, я все вам готова объяснить, что знаю! -
отвечала разжалобленная Сусанна Николаевна и решительно не могшая понять,
что такое случилось с Екатериной Петровной.
- Тут, надеюсь, нас никто не услышит, - начала та, - вчерашний день муж
мой получил из нашей гадкой провинции извещение, что на него там сделан
какой-то совершенно глупый донос, что будто бы он беглый с каторги и что
поэтому уже начато дело... Это бы все еще ничего, - но говорят, что донос
этот идет от какого-то живущего у вас доктора.
- Это Сверстов, но он благороднейший человек! - воскликнула с
удивлением Сусанна Николаевна.
- Однако донос не показывает его благородства; и главное, по какому
поводу ему мешаться тут? А потом, самое дело повел наш тамошний долговязый
дуралей-исправник, которого - все очень хорошо знают - ваш муж почти
насильно навязал дворянству, и неужели же Егор Егорыч все это знает и также
действует вместе с этими господами? Я скорей умру, чем поверю этому. Муж
мой, конечно, смеется над этим доносом, но я, как женщина, встревожилась и
приехала спросить вас, не говорил ли вам чего-нибудь об этом Егор Егорыч?
- Ни слова, ни звука, - отвечала Сусанна Николаевна, - он, я думаю, сам
ничего не знает, потому что если бы знал что-нибудь, то непременно бы мне
сказал.
- Странно! - произнесла Екатерина Петровна, пожимая плечами. - А
скажите, могу я видеть Егора Егорыча и расспросить его? Он такой добрый и, я
уверена, поймет мое ужасное положение.
- Если только он чувствует себя хорошо, то он, может быть, примет вас,
- отвечала неуверенным тоном Сусанна Николаевна, хорошо ведая, что Егор
Егорыч очень не любил Екатерины Петровны; но все-таки из сожаления к той
решилась попробовать и, войдя к мужу, сказала:
- У нас Катерина Петровна; она желает тебя видеть.
- Это зачем я ей нужен? - вспылил сразу же Егор Егорыч. - Пускай
видается с кем ей угодно, только не со мной!
- Но она очень испугана и расстроена... На ее мужа теперь донесли, что
он беглый из Сибири... и что будто бы этот донос сделал наш Сверстов.
Услышав это, Егор Егорыч захохотал и с каким-то злым удовольствием стал
потирать свои руки.
Сусанне Николаевне это не понравилось. Она никак не ожидала, чтобы Егор
Егорыч был такой недобрый.
- Если я затем нужен Катерине Петровне, так очень рад ее видеть и
побеседовать с нею.
- Но тебе лучше совсем не принимать ее, если ты на нее так сердит,
потому что ты можешь еще больше ее огорчить, - заметила Сусанна Николаевна,
уже пожалевшая, что взялась устроить это свидание.
- Я не стану ее огорчать, - возразил Егор Егорыч, - но расскажу ей
некоторые подробности, которых она, вероятно, не знает, а ты сама не входи к
нам!
В тоне голоса Егора Егорыча Сусанна Николаевна очень хорошо чувствовала
иронию и гнев, а потому, возвратясь к Екатерине Петровне, сочла за лучшее
несколько предупредить ту:
- Вы не слушайте и не принимайте к сердцу, что будет говорить вам Егор
Егорыч: он нынче сделался очень раздражителен и иногда сердится на людей ни
за что.
- Что ж мне на него огорчаться? Я давно знаю, как он любит
петушиться... Я только буду просить его помочь как-нибудь нам, - проговорила
Екатерина Петровна и пошла к Егору Егорычу все-таки несколько сконфуженною.
Он ее, впрочем, принял, хоть и с мрачным выражением в лице, но вежливо.
- Вам Сусанна Николаевна, можеть быть, сказала причину моего визита? -
начала Екатерина Петровна, усевшись и потупляя глаза.
- Сказала-с! - ответил ей Егор Егорыч резким тоном.
- И неужели же эта клевета на моего мужа могла выйти из вашего дома, от
вашего врача? - спросила Екатерина Петровна.
- Вероятно, от него! - произнес Егор Егорыч, закидывая свои глаза вверх
и стараясь не глядеть на Тулузову. - А почему вы думаете, что это клевета? -
присовокупил он затем после короткого молчания.
- Потому что я жена Тулузова, а разве я могла бы выйти за подобного
человека? - проговорила совсем растерявшаяся Екатерина Петровна.
- Это ничего не значит! - возразил Егор Егорыч, продолжая не смотреть
на свою гостью. - Мало ли женщин выходят замуж, не отдавая себе отчета, за
кого они идут.
- Да, это бывает, но обыкновенно ошибаются в характере человека, но
чтобы не знать, кто он по происхождению своему, - это невозможно! Я готова
поклясться, что муж мой не беглый, - он слишком для того умный и
образованный человек.
- А разве там, откуда его считают выходцем, мало умных и образованных?
Я думаю, более, чем где-либо.
- Это конечно, но он-то не оттуда.
- А откуда же? - спросил Егор Егорыч, устремляя уже свои глаза на
Екатерину Петровну.
- Он?.. - произнесла она и назвала небольшой город, но только
совершенно не тот, который значился в документах Тулузова.
- Кто вам говорил об этом? - продолжал как бы допрос Егор Егорыч.
- Мне говорил это прежде отец мой, который, вы знаете, какой правдивый
и осторожный человек был; потом говорил и муж мой! - объяснила Екатерина
Петровна, все это, неизвестно для чего, выдумав от себя: о месте родины
Тулузова ни он сам, ни Петр Григорьич никогда ей ничего не говорили.
- Ну-с, в таком случае вы и ваш отец обмануты. Кто такой собственно ваш
супруг, я не знаю, но мне досконально известно, что та фамилия, которую он
принял на себя, принадлежала одному молодому мещанину, убитому какими-то
бродягами, похитившими у него деньги и паспорт. Молодого человека этого
очень хорошо знал доктор Сверстов и даже производил следствие об убийстве
его, вместе с чинами полиции; но каким образом билет этого убитого мещанина
очутился в руках вашего супруга, вы уж его спросите; он, конечно, объяснит
вам это!
- Я и спрашивать его никогда не решусь об этом, потому что тут все
неправдоподобно... Тулузов откуда-то бежал, кого-то убил и взял у убитого
билет... Все это, ей-богу, похоже на какие-то бредни! - едва имела силы
выговорить Екатерина Петровна.
- Следствие покажет, бредни это или нет! - возразил ей холодно Егор
Егорыч.
- Но каково же всего этого дожидаться? Муж еще, может быть, спокойнее
меня, потому что он хорошо знает и сумеет, конечно, доказать, что все это
ложь; но что же я должна буду чувствовать, а между тем, Егор Егорыч, я дочь
вашего преданного и верного друга!.. Сжальтесь вы хоть сколько-нибудь надо
мною!
Сказав это, Екатерина Петровна заплакала. Егором Егорычем заметно уже
начинало овладевать прирожденное ему мягкосердие.
- Я тут ни при чем!.. Господин Тулузов теперь во власти закона! -
забормотал он.
- Но закон может ошибиться!.. Вспомните, Егор Егорыч, как я поступила в
отношении вашего племянника, который явно хотел быть моим убийцей, потому
что стрелял в меня на глазах всех; однако я прежде всего постаралась спасти
его от закона и не хотела, чтобы он был под судом: я сказала, что ссора наша
семейная, Валерьян виноват только против меня, и я его прощаю... Так и вы
простите нас...
Егор Егорыч при этом снова злобно захохотал.
- Поэтому вы полагаете, что мое дело с Тулузовым тоже семейное? -
спросил он явно гневным голосом. - И как вам не грех сравнивать Валерьяна с
каким-то выходцем! Вместо того, чтобы оплакивать вашу ошибку, ваше падение,
вы хотите закидать грязью хотя и безрассудного, но честного человека!..
Екатерина Петровна струсила.
- Я не хочу того! - сказала она почти униженным тоном. - Я это сказала
не подумав, под влиянием ужасного страха, что неужели же мне непременно
суждено быть женой человека, которого могут обвинить в убийстве.
- Но кто ж в том виноват?.. - воскликнул Егор Егорыч. - Всякое безумие
должно увенчиваться несчастием... Вы говорите, чтобы я простил Тулузова...
Да разве против меня он виноват?.. Он виноват перед богом, перед законом,
перед общежитием; если его оправдает следствие, пор
...Закладка в соц.сетях
