Жанр: Классика
Масоны
... можем открыть в этих формах идею и убедиться, что
философская истина не есть что-нибудь отдельное и чуждое мировой жизни, и
что она в ней проявлена, по крайней мере, как распря.
- Не понимаю вас, не понимаю, - затараторил Егор Егорыч, - кроме
последнего вашего слова: распря. Откуда же эта распря происходит?.. Откуда
это недовольство, это как бы движение вперед?.. Неужели вы тут не
чувствуете, что человек ищет свой утраченный свет, свой затемненный разум?..
- Он бы сейчас его нашел, если бы только поверил в него безусловно.
- Но отчего же тогда политики врут и на каждом шагу ошибаются, а
кажется, действуют все по уму и с расчетом.
- Я не знаю, собственно, что вы разумеете под именем политиков, -
возразил ему молодой человек, - но Гегель в отношении права, нравственности
и государства говорит, что истина этих предметов достаточно ясно высказана в
положительных законах.
- Однако наш мыслящий ум не удовлетворяется этими истинами! - перебил
его Егор Егорыч.
- Он не столько не удовлетворяется, сколько стремится облечь их в
умственную форму и, так сказать, оправдать их перед мыслию свободною и
самодеятельною. В естественном праве Гегель требует, чтобы вместо
отвлеченного способа созидать государство понимали это государство как нечто
рациональное в самом себе, и отсюда его выводами были: повиновение властям,
уважение к праву положительному и отвращение ко всяким насильственным и
быстрым переворотам.
- Все уж это очень рационально, чересчур даже, - произнес Егор Егорыч,
потрясая своей головой.
- Непременно рационально, как и должно быть все в мире, и если вы
вглядитесь внимательно, то увидите, что развитие духа всего мира
представляется в четырех элементах, которые имеют представителями своими
Восток, Грецию, Рим и Германию. На востоке идея является в своей чистой
бесконечности, как безусловная субстанция в себе, an sich, безо всякой
формы, безо всякого определения, поглощающая и подавляющая все конечное,
человеческое; поэтому единственная форма общества здесь есть теократия, в
которой человек безусловно подчинен божеству... В Греции идея уже получает
конечную форму и определение; человеческое начало выступает и выражает
свободно идею в определенных прекрасных образах и созданиях, то есть для
себя бытие идеи, fur sich sein, в области идеального созерцания и
творчества. В Риме человек, как практическая воля, осуществляет идею в
практической жизни и деятельности... Он создает право, закон и всемирное
государство для практического выражения абсолютной истины... В мире
германском человек, как свободное лицо, осуществляет идею в ее собственной
области, как безусловную свободу, - здесь является свободное государство и
свободная наука, то есть чистая философия.
- Темно, темно, - повторил и на это Егор Егорыч.
- Может быть, что не совсем ясно, - не отрицал молодой ученый. - Гегель
сам говорит, что философия непременно должна быть темна, и что ясность есть
принадлежность мыслей низшего разряда.
Такого рода спор, вероятно, долго бы еще продолжался, если бы он не был
прерван довольно странным явлением: в гостиную вдруг вошел лакей в меховой,
с гербовыми пуговицами, ливрее и даже в неснятой, тоже ливрейной, меховой
шапке. Он нес в руках что-то очень большое и, должно быть, весьма тяжелое,
имеющее как бы форму треугольника, завернутое в толстое, зеленого цвета
сукно. За этим лакеем следовала пожилая дама в платье декольте, с худой и
длинной шеей, с седыми, но весьма тщательно подвитыми пуклями и с множеством
брильянтовых вещей на груди и на руках. Хозяйка, увидав эту даму, почти со
всех ног бросилась к ней навстречу и, пожимая обе руки той, воскликнула:
- Марья Федоровна, как я вам рада, - боже мой, как рада!
Хозяин тоже встал с своего кресла и почтительно раскланивался с Марьей
Федоровной.
- Приехала, по вашему желанию, с арфой, - проговорила та, показывая
рукою на внесенную лакеем вещь.
- Ах, как мы вам благодарны, несказанно благодарны! - говорили супруг и
супруга Углаковы.
- Но где ж позволите мне поставить мой инструмент? - спросила Марья
Федоровна, беспокойно потрясая своими седыми кудрями.
- Я думаю, около фортепьян - вы, вероятно, будете играть с
аккомпанементом? - проговорила хозяйка.
- Могу и с аккомпанементом, только с очень нешумным, - объяснила Марья
Федоровна.
- О, без сомнения! - воскликнула хозяйка.
- Заглушать вашу игру было бы преступлением, - присовокупил к этому
старик Углаков.
Марья Федоровна после того повелительно взглянула на лакея, и тот,
снова подняв свое бремя, потащил его в - залу, причем от ливрейской шубы его
исходил холод, а на лбу, напротив, выступала испарина. Если бы бедного
служителя сего спросить в настоящие минуты, что он желает сделать с несомым
им инструментом, то он наверное бы сказал: "расщепать его на мелкую лучину и
в огонь!" Но арфа, наконец, уставлена была около фортепьяно. Суконный чехол
был с нее снят. Тапер, сидевший до того за фортепьяно, встал и отошел в
сторону. Танцы, само собою разумеется, прекратились.
- Кто ж мне будет аккомпанировать? - спросила Марья Федоровна,
повертывая свою голову на худой шее и осматривая все общество.
Она, видимо, желала немедля же приступить к своим музыкальным
упражнениям.
- Милая, добрая Муза Николаевна, - отнеслась хозяйка к Лябьевой, -
аккомпанируйте Марье Федоровне!
Муза Николаевна повыдвинулась из толпы.
- Не соглашайтесь! - шепнул ей стоявший около молодой Углаков. - Пусть
эта старая ведьма булькает одна на своих гуслях.
Муза Николаевна, конечно, не послушалась его и подошла к роялю.
- Я всегда очень дурно аккомпанирую Марье Федоровне, - произнесла она.
- Нет, нет, вы отлично аккомпанируете! - возразила та, тряхнув своими
кудрями и усаживаясь на пододвинутое ей хозяином кресло.
"Буль, буль!" - заиграла она в самом деле на арфе.
- "Буль, буль!" - повторил за нею и Углаков, садясь рядом с Сусанной
Николаевной.
Та, кажется, старалась не смотреть на него и не слушать его.
- Какую арию вам угодно, чтобы я аккомпанировала? - спросила Муза
Николаевна.
- Я бы больше всего желала сыграть гимн солнцу пифагорейцев, который я
недавно сама положила на музыку, - сказала с оттенком важности Марья
Федоровна.
- Но я его не знаю, - произнесла на это скромно Муза Николаевна.
- Марья Федоровна, - воскликнул в это время вскочивший с своего места
молодой Углаков, подбегая к роялю, - вы сыграйте "Вот мчится тройка
удалая!", а я вам спою!
При этом возгласе сына старик Углаков вопросительно взглянул на него, а
мать выразила на лице своем неудовольствие и даже испуг: она заранее
предчувствовала, что Пьер ее затеял какую-нибудь проказу.
- А вы поете эту песню? - спросила Марья Федоровна, вскидывая на повесу
свои сентиментальные глаза.
- Пою, и пою отлично, - отвечал тот, не задумавшись.
Тут уж m-me Углакова укоризненно покачала головою сыну; старик-отец
тоже растерялся.
Ничего этого не замечавшая Марья Федоровна забулькала на арфе хорошо ей
знакомую песню. Муза Николаевна стала ей слегка подыгрывать на фортепьяно, а
Углаков запел. Сначала все шло как следует; большая часть общества из
гостиной и из наугольной сошлась слушать музыку и пение. Из игроков остались
на своих местах только Лябьев, что-то такое задумчиво маравший на столе
мелом, Феодосий Гаврилыч, обыкновенно никогда и нигде не трогавшийся с того
места, которое себе избирал, и Калмык, подсевший тоже к их столу. Феодосию
Гаврилычу заметно хотелось поговорить с сим последним.
- А я тебе не рассказывал, какую я умную штуку придумал? - начал он.
- Нет, не рассказывал; надеюсь, что она поумней этой дурацкой музыки,
которая там раздается, - отозвался Калмык.
- За такую музыку их всех бы передушить следовало! - произнес со
злостию Лябьев и нарисовал мелом на столе огромный нос.
- Поумней немножко этой музыки, поумней! - произнес самодовольно
Феодосий Гаврилыч. - Ну, так вот что такое я именно придумал, - продолжал
он, обращаясь к Калмыку. - Случился у меня в имениях следующий казус: на
водяной мельнице плотину прорвало, а ветряные не мелют: ветров нет!
- Что ж, ты сам из себя придумал испускать оные? - заметил Калмык.
- Где ж мне испускать из себя? Я не Эол{461}. Но слушай уж серьезно:
механику ты знаешь. Ежели мы от какой-нибудь тяжести перекинем веревку через
блок, то она действует вдвое... Я и придумал на место всех этих водяных и
ветряных мельниц построить одну большую, которую и буду двигать тяжестью, и
тяжестью даже небольшой, положим, в три пуда. Эти три пуда, перекинутые
через блок, будут действовать, как шесть пудов, перекинутые еще через блок,
еще более, так что на десятом, может быть, блоке составится тысячи полторы
пудов: понял?
- Понял, - отвечал Калмык.
- Значит, хорошо я придумал?
- Нет, нехорошо.
- Почему?
- Потому что ты механики-то, видно, и не знаешь. У тебя мельница
действительно повернется, но только один раз в день, а на этом много муки не
смелешь.
- Что ты говоришь: один раз в день! - возразил, даже презрительно
рассмеявшись, Феодосий Гаврилыч. - Чем ты это докажешь?
- Тем, что тяжесть, перекинутая через блок, хоть и действует сильнее,
но в то же время настолько же и медленнее.
Сколь ни плохо знал механику Феодосий Гаврилыч, но справедливость мысли
Калмыка понял.
- Фу ты, черт тебя возьми! Ты, как дьявол, все понимаешь, - произнес
он, но в этот момент Лябьев поспешно поднялся с своего стула и проворно
вышел в залу, где произошло нечто весьма курьезное.
Углаков в конце петой им песни вдруг зачихал, причем чихнул если не в
лицо, то прямо в открытую шею Марьи Федоровны, которая при этом с величием
откинулась назад; но Углаков не унимался: он чихнул потом на арфу и даже
несколько на платье Музы Николаевны, будучи не в состоянии удержаться от
своей чихотки. Все это, разумеется, прекратило музыку и пение, и в
заключение всего из наугольной Калмык захлопал и прокричал:
- Браво!
- Браво! - подхватил ему вослед и юный Углаков.
Конфузу и смущению стариков-хозяев пределов не было, а также и
удивлению со стороны Марьи Федоровны.
- Как ваш сын дурно воспитан! - сказала она m-me Углаковой.
- У него, вероятно, насморк, - объяснила та, чтобы как-нибудь оправдать
свое детище.
- У меня насморк, Марья Федоровна, видит бог, насморк! - вопиял, с
своей стороны, юный Углаков и затем сейчас же скрылся в толпу и уселся рядом
с Сусанной Николаевной.
- Что такое с вами? - спросила та.
- Да я у Федотыча, как он проходил с лимонадом, выпросил табаку, и
когда Марья Федоровна разыгралась очень на своей арфе, я и нюхнул этого
табаку, - ну, я вам скажу, это штука чувствительная: слон бы и тот
расчихался!
Сусанна Николаевна, слушая шалуна, не могла удержаться от смеха.
Между тем Марья Федоровна, не хотевшая, к общему удовольствию, кажется,
публики, продолжать своей игры на арфе, перешла в гостиную и села около
Зинаиды Ираклиевны, которая не замедлила ее слегка кольнуть.
- А я и не знала, что вы арфу вашу даже кутаете, чтобы она не
простудилась.
- Иначе и нельзя, а то она отсыреет и тон потеряет... Это самый, я
думаю, деликатный инструмент, - отвечала простодушно Марья Федоровна, вовсе
не подозревавшая яду в словах своей собеседницы, которая, впрочем, не стала
с нею больше говорить и все свое внимание отнесла к спору, все еще
продолжавшемуся между молодым ученым и Егором Егорычем, ради чего они
уселись уже вдали в уголке.
- Ведь это пантеизм, чистейший пантеизм, - полувосклицал Марфин, - а я
не хочу быть пантеистической пешкой!.. Я чувствую и сознаю бога, сознаю
также и себя отдельно!
- Вы потому и сознаете себя отдельно, что ваш ум может обращаться на
самого себя и себя познавать! - возражал молодой гегелианец.
- Что мне в этом обращении ума на себя!.. А остальное все прекрасно и
поэтому должно быть status quo?..* На этом, помяните мое слово, и подшибут
вашего Гегеля.
______________
* неизменным? (лат.).
- Может быть, - соглашался ученый, - но потом все-таки опять к нему
возвратятся.
- Возвратятся, но уже не к нему, а скорее к английскому эмпиризму...
В эти самые минуты, чего Егор Егорыч, конечно, и не подозревал, между
Сусанной Николаевной и молодым Углаковым тоже происходил довольно
отвлеченный разговор. Сначала, как мы видели, Петр Александрыч все
зубоскалил, но затем вдруг, как бы очнувшись, он спросил:
- Вы, Сусанна Николаевна, я думаю, совершенною дрянью считаете меня?
- С чего вы это взяли? - сказала она, вспыхнув в лице.
- С того, что я в самом деле дрянь, - отвечал он.
- Муж мой тоже, когда бывает не в духе, говорит иногда, что он дурной
человек, но разве я верю ему?
- Мужу вы, может быть, не поверите, а про меня и сами такого же мнения,
как я думаю о себе.
- Ну, это еще бог знает! - возразила, улыбнувшись, Сусанна Николаевна.
- Вы не шутите и не скрываете, что дурно обо мне думаете?
- Пока нисколько не думаю об вас дурно.
- Я бы и был недурной человек, если бы мне было позволено одно.
- Что именно? - спросила Сусанна Николаевна, но тут же, видимо, и
испугалась своего вопроса.
- То, чтобы вы позволили мне быть влюблену в вас.
Сусанна Николаевна окончательно растерялась.
- О, этого я никогда вам не позволю, - сказала она, как бы и смеясь.
- Отчего? - произнес протяжно Углаков.
- Оттого, что я замужняя женщина... и зачем же мне ваша любовь?
- В таком случае я останусь дрянным человеком... и вот теперь же пойду
и схвачусь с Лябьевым в банк!..
- Я не позволяю вам этого делать, потому что не желаю, чтобы Лябьев
проиграл... и чтобы вы проигрывались.
- Но я вас не послушаюсь, потому что вы не позволяете мне быть в вас
влюблену.
- Нет, вы послушаетесь меня!.. Иначе я с вами ни одного слова никогда
не скажу.
- Вы ужасная деспотка! - проговорил Углаков и как бы невольно вздохнул.
- Может быть, - не отвергнула того и Сусанна Николаевна и, видя, что
Егор Егорыч вышел из гостиной с шапкой в руке, она присовокупила:
- Мы скоро уедем; дайте мне честное слово, что вы не будете Лябьева
подговаривать в карты играть!
- Извольте! - отвечал покорным тоном Углаков.
Сусанна Николаевна поблагодарила его улыбкой и подошла к сестре; та
пошутила ей:
- Ты, однако, весь вечер разговаривала с этим бесенком, Углаковым.
- Уж именно бесенок! - подхватила Сусанна Николаевна и к этому ни слова
больше не прибавила.
¶IV§
С наступлением февраля неурожай прошедшего лета начинал окончательно
давать себя чувствовать. Цены на хлеб поднялись в Москве вчетверо. Был
составлен особый комитет для сбора пожертвований в пользу голодающих, а
также для покупки и продажи хлеба хоть сколько-нибудь по сносным ценам.
Члены комитета начали съезжаться каждодневно, и на этих собраниях было
произнесено много теплых речей, но самое дело подвигалось медленно; подписка
на пожертвования шла, в свою очередь, не обильно, а о каких-либо фактических
распоряжениях касательно удешевления пищи пока и помину не было; об этом все
еще спорили: одни утверждали, что надобно послать закупить хлеба в такие-то
местности; другие указывали на совершенно иные местности; затем возник
вопрос, кого послать? Некоторые утверждали, что для этого надобно выбрать
особых комиссаров и назначить им жалованье; наконец князь Индобский, тоже
успевший попасть в члены комитета, предложил деньги, предназначенные для
помещичьих крестьян, отдать помещикам, а раздачу вспомоществований
крестьянам казенным и мещанам возложить на кого-либо из членов комитета; но
когда ни одно из сих мнений его не было принято комитетом, то князь высказал
свою прежнюю мысль, что так как дела откупов тесно связаны с благосостоянием
народным, то не благоугодно ли будет комитету пригласить господ откупщиков,
которых тогда много съехалось в Москву, и с ними посоветоваться, как и что
тут лучше предпринять. Эту мысль комитет одобрил. Посланы были
пригласительные письма к откупщикам. Те приехали в заседание и единогласно
объявили, что полезнее бы всего было раздать деньги на руки самим
голодающим; однако члены комитета, поняв заднюю мысль, руководившую сих
мытарей, в глаза им объявили, что при подобном способе большая часть денег
бедняками будет употреблена не на покупку хлеба, а на водку откупщицкую.
Затем, как водится, последовал спор, шум, посреди которого в залу заседания
вошел самый денежный из откупщиков, Василий Иваныч Тулузов. Он направился к
председателю и извинился перед тем, что опоздал несколько. Председатель, с
своей стороны, счел нужным объяснить Тулузову все, что до него происходило,
и вместе с тем, предложив Василию Иванычу сделать посильное приношение в
пользу голодающих, просил его дать совет касательно того, как бы поскорее
устроить вспомоществование бедным.
- А до какой цифры накопилась теперь пожертвованная сумма? - спросил
Тулузов.
Председатель заглянул в лежавшую перед ним ведомость и произнес
несколько конфузливым голосом:
- Тысяч до двадцати пяти.
- И все деньги в сборе?
- Нет, некоторая часть еще не поступила.
На губах Тулузова явно пробежала насмешливая улыбка.
- Я-с готов сделать пожертвование, - стал он громко отвечать
председателю так, чтобы слышали его прочие члены комитета, - и пожертвование
не маленькое, а именно: в триста тысяч рублей.
При этом как членов комитета, так и откупщиков словно взрывом каким
ошеломило. Председатель хотел было немедля же от себя и от всего комитета
выразить Василию Иванычу великую благодарность, но тот легким движением руки
остановил его и снова продолжал свою речь:
- Я теперь собственно потому опоздал, что был у генерал-губернатора,
которому тоже объяснил о моей готовности внести на спасение от голодной
смерти людей триста тысяч, а также и о том условии, которое бы я желал себе
выговорить: триста тысяч я вношу на покупку хлеба с тем лишь, что самолично
буду распоряжаться этими деньгами и при этом обязуюсь через две же недели в
Москве и других местах, где найду нужным, открыть хлебные амбары, в которых
буду продавать хлеб по ценам, не превышающим цен прежних неголодных годов.
- Но тозе какой хлеб вы будете продавать и где? - заметил один из
откупщиков с такими явными следами своего жидовского происхождения, что имел
даже пейсы, распространял от себя невыносимый запах чесноку и дзикал в своем
произношении до омерзения.
- Хлеб мой может всегда свидетельствовать полиция, а продавать его я
буду, где мне вздумается.
- Но отчего же вы не хотите ваше благодеяние совершить совместно с
нашим комитетом? - сказал как бы с некоторым удивлением председатель.
- Ваше превосходительство, - отвечал ему Тулузов почтительно, - к
несчастию, я знаю поговорку, что у семи нянек дитя без глазу.
- Но тогда зе ви будете продавать вас хлеб только где откупа васи, вот
сто вы зтанете делать! - произнес укоризненно еврей.
- Непременно-с там буду продавать и нигде больше! - едва удостоил его
ответом Тулузов.
- Но тогда зе весь народ пойдет в васи города!.. Сто зе ви сделаете с
другими откупсциками: вы всех нас зарезете! - почти уже кричал жид.
- Заведите и вы у себя дешевую продажу хлеба, тогда и у вас будет
народ! - отозвался с надменностью Тулузов.
- У нас зе нема денег для того! - продолжал кричать жид.
Но Тулузов, не желавший, по-видимому, тратить с ним больше слов,
повернулся к нему спиной и отнесся к председателю:
- Я, ваше превосходительство, теперь приехал не испрашивать разрешения
у комитета на мою операцию, которая мне уже разрешена генерал-губернатором,
а только, как приказал он мне, объявить вам об этом.
- Приму к сведению! - отозвался на это сухо председатель.
Тулузов после того раскланялся со всеми и уехал.
Все члены комитета, а еще более того откупщики остались очень
недовольными и смущенными: первые прямо из заседания отправились в
Английский клуб, где стали рассказывать, какую штуку позволил себе сыграть с
ними генерал-губернатор, и больше всех в этом случае протестовал князь
Индобский.
- Помилуйте, - говорил он, - этот наш европеец, генерал-губернатор,
помимо комитета входит в стачку с кабацким аферистом, который нагло является
к нам и объявляет, что он прокормит Москву, а не мы!
Между откупщиками, откупщик-еврей немалое еще время возглашал, пожимая
своими костлявыми плечами:
- Мы все зарезаны, зарезаны!
Откупщики из русских тоже позатуманились и после некоторого совещания
между собой отправились гуртом к Тулузову, вероятно, затем, чтобы дать ему
отступного и просить его отказаться от своего хлебного предприятия; но тот
их не принял и через лакея сказал им, что он занят. Таким образом откупщики
уехали от него с носом. Василий Иваныч, впрочем, в самом деле был занят; он
в ту же ночь собрал всех своих поумней и поплутоватей целовальников и велел
им со всей их накопленной выручкой ехать в разные местности России, где, по
его расчету, был хлеб недорог, и закупить его весь, целиком, под задатки и
контракты. Те исполнили приказание своего повелителя с замечательною
скоростью и ловкостью и приторговали массу хлеба, который недели через две
потянулся в Москву; а Тулузов, тем временем в ближайших окрестностях
заарендовав несколько водяных и ветряных мельниц, в половине поста устроил
на всех почти рынках московских лабазы и открыл в них продажу муки по ценам
прежних лет. Мало того, он стал скупать в голодающих губерниях скот,
который, не имея чем кормить, крестьяне и даже помещики сбывали за бесценок.
Он убивал этот скот, чтобы не тратиться на прогон и на прокорм на местах
покупки, и, пользуясь зимним холодом, привозил его в Москву, в форме убоины,
которую продавал по ценам более чем умеренным. Весь бедный люд, что
предсказывал еврей-откупщик, хлынул на всякого рода заработки в Москву.
Пьянство началось велие; откуп не только не нес убытка, а, напротив,
процветал, и, по расчетам людей опытных в деле торговли, Тулузов от откупа и
от продажи хлеба нажил в какие-нибудь два месяца тысяч до пятисот. Обо всем
этом заговорила, разумеется, вся Москва, и даже гордо мнящий о себе и с
сильно аристократической закваской Английский клуб должен был сознаться, что
Тулузов в смысле коммерсанта человек гениальный. К этому присоединилось и
то, что, по слухам, генерал-губернатор, зачислив Тулузова попечителем
какого-то богоугодного заведения, будто бы представил его в действительные
статские советники.
Пока все это творилось в мире официальном и общественном, в мире
художественном тоже подготовлялось событие: предполагалось возобновить пьесу
"Тридцать лет, или жизнь игрока"{468}, в которой главную роль Жоржа должен
был играть Мочалов. Муза Николаевна непременно пожелала быть на сем
представлении, подговорив на то и Сусанну Николаевну. Билет им в бельэтаж
еще заранее достал Углаков; сверх того, по уговору, он в день представления
должен был заехать к Музе Николаевне, у которой хотела быть Сусанна
Николаевна, и обеих дам сопровождать в театр; но вот в сказанный день
седьмой час был на исходе, а Углаков не являлся, так что дамы решились ехать
одни. Публики было множество. Бельэтаж блистал туалетами дам, посреди
которых, между прочим, кидалась в глаза очень растолстевшая и разряженная
донельзя Екатерина Петровна Тулузова. Усы на губах ее до того уже были
заметны, что она принуждена была подстригать их. Рядом с ней помещался также
и супруг ее.
- Куда мог деваться этот вертопрах Углаков? - проговорила Муза
Николаевна, усевшись с сестрой в ложе.
Та отрицательно пожала плечами, как бы говоря: "Я не знаю, не понимаю",
- и в то же время несколько побледнела.
Сомненья их, впрочем, разрешил вошедший в ложу несколько впопыхах
Лябьев.
- Где Углаков, скажи, пожалуйста? - спросила его жена.
- Углаков дома и лежит в нервной горячке почти без памяти; я сейчас от
него, - отвечал Лябьев и как-то странно при этом взглянул на Сусанну
Николаевну, которая, в свою очередь, еще более побледнела.
- Ты, Муза, и вы, Сусанна Николаевна, - продолжал он, - съездите завтра
к Углаковым!.. Ваше участие очень будет приятно старикам и оживит больного.
- Я непременно поеду, - сказала Муза Николаевна.
- А вы? - отнесся Лябьев к Сусанне Николаевне.
- И я, если это нужно, поеду, - произнесла та.
- Нужно-с, - повторил с каким-то особенным оттенком Лябьев и собрался
уйти.
- А ты разве не будешь смотреть пьесы? - спросила Муза Николаевна.
- Нет, она слишком на мой счет написана и как будто бы для того и
дается, чтобы сделать мне нравоучение... Даже ты, я думаю, ради этого
пожелала быть в театре.
- Именно для этого! - подхватила с улыбкой Муза Николаевна.
- Ну, и наслаждайся, сколько тебе угодно! - проговорил явно с насмешкою
Лябьев, но в то же время почти с нежностью поцеловал у жены руку и уехал.
Занавес наконец поднялся. Перед глазами зрителя игорный дом. Во втором
явлении из толпы игроков выбегает в блестящем костюме маркиза обыгранный
дотла Жорж де-Жермани. Бешенству его пределов нет. Он кидает на пол держимый
им в руках обломок стула. В публике, узнавшей своего любимца, раздалось
рукоплескание; трагик, не слыша ничего этого и проговорив несколько с
старавшимся его успокоить Варнером, вместе с ним уходит со сцены, потрясая
своими поднятыми вверх руками; но в воздухе театральной залы к
...Закладка в соц.сетях
