Жанр: Классика
Масоны
...х чалмах, в длинных шелковых, перетянутых туниками, сорочках и в
шальварах; на другой мужчины, кои должны быть в архалуках, а некоторые из
них и в черных персидских чухах, обложенных галунами, и с закинутыми за
плечи висячими рукавами".
На этих словах Лябьев махнул рукой Углакову, чтобы тот замолчал.
- Поет общий хор, - сказал он и начал играть, стараясь, видимо,
подражать нестройному татарскому пению; но русская натура в нем взяла свое,
и из-под пальцев его все больше и больше начали раздаваться задушевные
русские мотивы. Как бы рассердясь за это на себя, Лябьев снова начал
извлекать из фортепьяно шумные и без всякой последовательности переходящие
один в другой звуки, но и то его утомило, но не удовлетворило.
- Нет, лучше сыграю лезгинку, - сказал он и на первых порах начал
фантазировать нечто довольно медленное, а потом быстрое и совсем уже
быстрое, как бы вихрь, и посреди этого слышались каскады сыплющихся звуков,
очень напоминающих звуки медных тарелок. Все это очень понравилось
слушателям Лябьева, а также, кажется, и ему самому, так что он с некоторым
довольством спросил Углакова:
- Далее, сколько я помню, по либретто дуэт между Амалат-Беком и
Султан-Ахметом?
- Так! - подтвердил тот, взглянув в тетрадку.
Лябьев опять стал фантазировать, и тут у него вышло что-то очень
хорошее, могущее глубоко зашевелить душу всякого человека. По чувствуемой
мысли дуэта можно было понять, что тщетно злым и настойчивым басом укорял
хитрый хан Амалат-Бека, называл его изменников, трусом, грозил кораном;
Амалат-Бек, тенор, с ужасом отрицался от того, что ему советовал хан, и
умолял не возлагать на него подобной миссии. При этом в игре Лябьева ясно
слышались вопли и страдания честного человека, которого негодяй и мерзавец
тащит в пропасть. Дамы и Углаков очень хорошо поняли, что художник
изображает этим историю своих отношений с Янгуржеевым; но Лябьев,
по-видимому, дуэтом остался недоволен: у него больше кипело в душе, чем он
выразил это звуками. Перестав играть, он склонил голову; но потом вдруг
приподнял ее и заиграл положенную им, когда еще он был женихом Музы
Николаевны, на музыку хвалебную песнь: "Тебе бога хвалим, тебе господа
исповедуем". Тогда он сочинил эту песнь, чтобы угодить Сусанне Николаевне,
но теперь она пришлась по душе всем и как бы возвысила дух каждого. Аграфена
Васильевна, бывшая, несмотря на свое цыганское происхождение, весьма
религиозною и знавшая хорошо хвалебную песнь, начала подпевать, и ее густой
контральто сразу же раздался по всему коридору. "Свят, свят, свят господь
бог Саваоф, полны суть небеса и земля величества славы твоея!" - отчетливо
пела она. Все почти арестанты этого этажа вышли в коридор и скучились около
приотворенной несколько двери в камеру Лябьева. У многих из них появились
слезы на глазах, но поспешивший в коридор смотритель, в отставном военном
вицмундире и с сильно пьяной рожей, велел, во-первых, арестантам разойтись
по своим местам, а потом, войдя в нумер к Лябьеву, объявил последнему, что
петь в тюрьме не дозволяется.
- Почему не дозволяется? - крикнул на него Углаков.
- Это может возмутить арестантов, как и возмутило их несколько, -
проговорил с важностью смотритель, вовсе не подозревая, что у бедных узников
текли слезы не из духа возмущения, а от чувства умиления.
- Вот болван-то! - проговорил почти вслух Углаков.
- Полно, Пьер! - остановил его Лябьев. - Мы не будем петь, - отнесся он
к смотрителю.
- Прошу вас, - сказал тот и, идя потом по коридору, несколько раз
повторил сам себе: "А с этим господином офицером, я еще посчитаюсь,
посчитаюсь".
Вскоре затем посетители стали собираться; но Муза Николаевна решительно
объявила, что она хочет остаться с мужем.
- Вы имеете на то право, а если вас дурак-смотритель станет беспокоить,
так покажите ему вот эту записку обер-полицеймейстера.
И Углаков подал сказанную записку Лябьевой, которая была в восторге от
подобного разрешения. Сам же m-r Пьер рассчитывал, кажется, поехать назад в
одном экипаже с Сусанной Николаевной, но та, вероятно, заранее это
предчувствовавшая, немедля же, как только они вышли от Лябьева, сказала:
- Прощайте, Петр Александрыч!
- Да я к вам же еду! - возразил было тот.
- Но я еще еду не домой, и заеду в Никитский монастырь! - придумала
Сусанна Николаевна и чрезвычайно проворно пошла с лестницы.
У m-r Пьера вытянулось лицо, но делать нечего; оставшись в сообществе с
Аграфеной Васильевной, он пошел с ней неторопливым шагом, так как Аграфена
Васильевна по тучности своей не могла быстро ходить, и когда они вышли из
ворот тюрьмы, то карета Сусанны Николаевны виднелась уже далеко.
- А вы, тетенька, на извозчике разве? - спросил Углаков Аграфену
Васильевну.
- На извозчике!.. Мой-то старичище забрал всех лошадей и с Калмыком
уехал шестериком на петуший бой... Ишь, какие себе забавы устроивают!.. Так
взяла бы да петушиными-то когтями и выцарапала им всем глаза!..
- Тогда, постойте, тетенька, я вас довезу.
- Довези!
И они уселись с большим трудом в довольно широкие сани Углакова.
Аграфена Васильевна очень уж много места заняла.
- А не завернете ли вы, тетенька, со мной, по старой памяти,
пофрыштикать в Железный?
- Могу, - отвечала Аграфена Васильевна.
Трактир, который Углаков наименовал "Железным", находился, если помнит
читатель, прямо против Александровского сада и был менее посещаем, чем
Московский трактир, а потому там моим посетителям отвели довольно уединенное
помещение, что вряд ли Углаков и не имел главною для себя целию, так как
желал поговорить с Аграфеной Васильевной по душе и наедине. Потребовали они
оба не бог знает чего. Тетенька пожелала скушать подовый пирожок и сосисок
под капустой и запить все сие медом, но на последнее Углаков не согласился и
велел подать бутылку шампанского. Задушевный разговор между ними сейчас же
начался.
- Кто это другая-то барыня была в тюрьме? - спросила Аграфена
Васильевна.
- Это - сестра Лябьевой - Марфина!.. - отвечал Углаков.
- Я так и чаяла!.. Барыня, я тебе скажу, того... писаная красавица!..
- Мало, что красавица... божество какое-то!
- Да... - протянула Аграфена Васильевна. - И что ж, ты за ней
примахиваешь маненько, больно уж все как-то юлил около нее?
- Ах, тетенька, - воскликнул на это Углаков, - не то, что примахиваю, а
так вот до сих пор, по самую макушку врезался!
- Ишь ты какой!.. Губа-то, я вижу, у тебя не дура!.. А она-то что же?..
Тоже?
- Нет, она невнимательна.
- Но, может, любит уж другого?
- Нет!
- А муж ведь, чай, есть у ней?
- Есть.
- Молодой?
- Старый, но умен очень.
- Ну, что умен... По-моему, знаешь, что я тебе скажу, Петруша... Барыня
эта также к тебе сильно склонна.
- Как? - воскликнул Углаков, выпучив глаза от удивления и радости.
- Да так!.. Мы, бабы, лучше друг друга разумеем... Почто же она, как
заяц, убежала от тебя, когда мы вышли от Лябьева?
- Может быть, из отвращения ко мне! - подхватил Углаков.
- Ну да!.. Из отвращения к нему? - возразила Аграфена Васильевна. - А
не из того ли лучше, что на воре-то шапка горит, - из страха за самое себя,
из робости к тебе?.. Это, милый друг, я знаю по себе: нас ведь батьки и
матки и весь, почесть, табор лелеют и холят, как скотину перед праздником,
чтобы отдать на убой барину богатому али, пожалуй, как нынче вот стало,
купцу, а мне того до смерти не хотелось, и полюбился мне тут один чиновничек
молоденький; на гитаре, я тебе говорю, он играл хоть бы нашим запевалам
впору и все ходил в наш, знаешь, трактир, в Грузинах... Вижу я, что больно
уж он на меня пристально смотрит, и я на него смотрю... И прилепились мы
таким манером друг к другу душой как ни на есть сильно, а сказать о том ни
он не посмел, и я робела... Пословица-то, видно, справедлива: "тут-то много,
да вон нейдет". Так мы, братик мой, и промигали наше дело.
- Поэтому, тетенька, вы думаете, что и я промигаю свое дело? - спросил
стремительно Углаков.
- Ты и она, оба промигаете!.. А по нашему цыганскому рассуждению,
знаешь, как это песня поется: "Лови, лови часы любви!"
- Но как их, тетенька, поймать-то?.. Поймать я не знаю как!.. Научите
вы меня тому!
- Смешной ты человек!.. Научи его я?.. Коли я и сама не сумела того,
что хотела... Наука тут одна: будь посмелей! Смелость города берет, не то
что нашу сестру пленяет.
- Ну, а если Сусанна Николаевна очень за это рассердится? Что тогда?
- Это тоже, как сказать, может, рассердится, а то и нет... Старый-то
муж, поди чай, надоел ей: "Старый муж, грозный муж, режь меня, бей меня, я
другого люблю!" - негромко пропела Аграфена Васильевна и, допив свое
шампанское, слегка ударила стаканом по столу: видно, уж и ей старый-то муж
надоел сильно.
- Но из чего вы, тетенька, заключаете, что Сусанна Николаевна склонна
ко мне?
- Изволь, скажу! Ты-то вот не видел, а я заметила, что она ажно в спину
тебе смотрит, как ты отвернешься от нее, а как повернулся к ней, сейчас
глаза в сторону и отведет.
- Тетенька, верно ли вы это говорите? - переспросил Углаков.
- Верно! У нас, старых завистниц, на это глаз зоркий.
- Я вас, тетенька, за это обниму и зацелую до смерти.
- Целуй! До смерти-то словно не зацелуешь... Целовали меня тоже, паря,
не жалеючи.
Затем они обнялись и расцеловались самым искренним образом, а потом
Углаков, распив с тетенькой на радости еще полбутылочку шампанского, завез
ее домой, а сам направился к Марфиным, акибы на дежурство, но в то же время
с твердой решимостью добиться от Сусанны Николаевны ответа: любит ли она его
сколько-нибудь, или нет.
¶VII§
В почтительной позе и склонив несколько набок свою сухощавую голову,
стоял перед Тулузовым, сидевшим величаво в богатом кабинете, дверь которого
была наглухо притворена, знакомый нам маляр Савелий Власьев, муж покойной
Аксюши. Лицо Савелия по-прежнему имело зеленовато-желтый цвет, но наряд его
был несколько иной: вместо позолоченного перстня, на пальце красовался
настоящий золотой и даже с каким-то розовым камнем; по атласному жилету
проходил бисерный шнурок, и в кармане имелись часы; жидкие волосы на голове
были сильно напомажены; брюки уже не спускались в сапоги, а лежали сверху
сапог. Все это объяснялось тем, что Савелий Власьев в настоящее время не
занимался более своим ремеслом и был чем-то вроде главного поверенного при
откупе Тулузова, взяв который, Василий Иваныч сейчас же вспомнил о Савелии
Власьеве, как о распорядительном, умном и плутоватом мужике. Выписав его из
Петербурга в Москву, он стал его быстро возвышать и приближать к себе, как
некогда и его самого возвышал Петр Григорьич. Савелий Власьев оказался
главным образом очень способным устраивать и улаживать разные откупные дела
с полицией, так что через какие-нибудь полгода он был на дружеской ноге со
всеми почти квартальными и даже некоторыми частными. В настоящем случае
Василий Иваныч и вел с ним разговор именно об этом предмете.
- Я тебе очень благодарен, Савелий Власьев, - говорил он, сохраняя свой
надменный вид, - что у нас по откупу не является никаких дел.
- Зачем же и быть им? - отвечал, слегка усмехнувшись тонкими губами,
Савелий Власьев.
- Да... Но целовальники, вероятно, и вещи краденые принимают, -
продолжал Тулузов.
- Постоянно-с! - не потаил Савелий Власьев.
- А полиция что же?
- Полиции какое дело, когда жалоб нет, и от нас она получает, что ей
следует.
- Кроме ворованных вещей, я убежден, что в кабаках опиваются часто и
убийства, может быть, даже совершаются? - допытывался Василий Иваныч.
- Конечно, не без греха-с! - объяснил Савелий Власьев.
- И как же вы тут вывертываетесь?
- Что ж?.. Поманеньку вывертываемся... Разве трудно вывезти человека из
кабака куда-нибудь подальше?.. Слава богу, пустырей около Москвы много.
- Вывезти, ты говоришь!.. Но в кабаке могут быть свидетели и видеть все
это.
- Какие там свидетели?.. Спьяну-то другой и не видит, что вокруг его
происходит, а которые потрезвей, так испугаются и разбегутся. Вон, не то что
в кабаке, а в господском доме, на вечере, князя одного убили.
- Ты разве слышал это?
- Слышал-с!.. Мне тутошный квартальный надзиратель все как есть
рассказал.
- Однако тот господин, который убил князя, - я его знаю: он из нашей
губернии, - некто Лябьев, в тюрьме теперь сидит.
- Вольно ж ему было вовремя не позамаслить полиции... Вон хозяина, у
кого это произошло, небось, не посадили.
- Да того за что же сажать?
- За то, что-с, как рассказывал мне квартальный, у них дело происходило
так: князь проигрался оченно сильно, они ему и говорят: "Заплати деньги!" -
"Денег, говорит, у меня нет!" - "Как, говорит, нет?" - Хозяин уж это,
значит, вступился и, сцапав гостя за шиворот, стал его душить... Почесть что
насмерть! Тот однакоче от него выцарапался да и закричал: "Вы мошенники, вы
меня обыграли наверняка!". Тогда вот уж этот-то барин - как его? Лябьев, что
ли? - и пустил в него подсвечником.
- Вздор это! - отвергнул настойчиво Тулузов. - Князя бил и убил один
Лябьев, который всегда был негодяй и картежник... Впрочем, черт с ними! Мы
должны думать о наших делах... Ты говоришь, что если бы что и произошло в
кабаке, так бывшие тут разбегутся; но этого мало... Ты сам видишь, какие
строгости нынче пошли насчет этого... Надобно, чтобы у нас были заранее
готовые люди, которые бы показали все, что мы им скажем. Полагаю, что таких
людей у тебя еще нет под рукой?
- Никак нет! - отвечал Савелий Власьев.
- Но приискать ты их можешь?
Савелий Власьев несколько мгновений соображал.
- Приискать, отчего же не приискать? Только осмелюсь вам доложить, как
же мы их будем держать? На жалованьи? - произнес Савелий Власьев, кажется,
находивший такую меру совершенно излишнею.
- На жалованьи, конечно, и пусть в кабаках даром пьют, сколько им
угодно... Главное, не медли и на днях же приищи их!
- Слушаю-с! - отвечал покорно Савелий Власьев.
Он видел барина в таком беспокойном состоянии только один раз, когда
тот распоряжался рассылкой целовальников для закупки хлеба, и потому
употребил все старание, чтобы как можно скорее исполнить данное ему
поручение. Однако прошло дня четыре, в продолжение которых Тулузов вымещал
свое нетерпение и гнев на всем и на всех: он выпорол на конюшне повара за
то, что тот напился пьян, сослал совсем в деревню своего камердинера с
предписанием употребить его на самые черные работы; камердинера этого он
застал на поцелуе с одной из горничных, которая чуть ли не была в близких
отношениях к самому Василию Иванычу.
Савелий Власьев наконец предстал перед светлые очи своего господина и
донес, что им отысканы нужные люди.
- Кто именно? - спросил в одно и то же время с радостью и величавым
выражением в лице Тулузов.
- Да двое из них чиновники, а один отставной поручик артиллерии.
- Что они, молодые или старые?
- Какое молодые?.. Старые... Разве человек в силах и годный на
что-нибудь пошел бы на то?
- Это и хорошо!.. Но теперь о тебе собственно, - начал Тулузов, и голос
его принял явно уже оттенок строгости, - ты мне всем обязан: я тебя спас от
Сибири; я возвел тебя в главноуправляющие по откупу, но если ты мне будешь
служить не с усердием, то я с тобой строго распоряжусь и сошлю тебя туда,
куда ворон костей не занашивал.
- Разве я того не понимаю-с? - произнес с чувством Савелий Власьев. - Я
готов служить вам, сколько сумею.
- Дело мое, о котором я буду теперь с тобой говорить, - продолжал, уже
не сидя величественно в кресле, а ходя беспокойными шагами по кабинету,
Тулузов, - состоит в следующем глупом казусе: в молодости моей я имел
неосторожность потерять мой паспорт... Я так испугался, оставшись без вида,
что сунулся к тому, к другому моему знакомому, которые и приладили мне
купить чужой паспорт на имя какого-то Тулузова... Я записался по этому виду,
давал расписки, векселя, клал деньги в приказ под этим именем, тогда как моя
фамилия вовсе не Тулузов, но повернуться назад было нельзя... За это сослали
бы меня понимаешь?
- Поди ты, какое дело! - сказал с участием Савелий Власьев.
- Но казус-то разыгрался еще сквернее! - подхватил Тулузов. - На днях
на меня сделан донос, что человек, по паспорту которого я существую на белом
свете, убит кем-то на дороге.
- Господи помилуй! - проговорил уже с некоторым страхом Савелий
Власьев.
- Удивительное, я тебе говорю, стечение обстоятельств!.. Объявить мне
теперь, что я не Тулузов, было бы совершенным сумасшествием, потому что,
рассуди сам, под этим именем я сделался дворянином, получил генеральский
чин... Значит, все это должны будут с меня снять.
- Но за что же это, помилуйте?! - возразил с участием Савелий Власьев.
- Закон у нас не милует никого, и, чтобы избежать его, мне надобно во
что бы то ни стало доказать, что я Тулузов, не убитый, конечно, но другой, и
это можно сделать только, если я представлю свидетелей, которые под присягой
покажут, что они в том городе, который я им скажу, знали моего отца, мать и
даже меня в молодости... Согласны будут показать это приисканные тобою лица?
- Как бы, кажется, не согласиться! Это не весть что такое! - произнес с
некоторым раздумьем Савелий Власьев. - Только сумеют ли они, ваше
превосходительство, - вот что опасно... Не соврали бы чего и пустяков
каких-нибудь не наговорили.
- Это можно устранить: я тебе надиктую, что они должны будут говорить,
а ты им это вдолби, и пусть они стоят на одном, что знали отца моего и мать.
- Понимаю-с! - проговорил Савелий Власьев. - Но тут еще другое есть, -
присовокупил он, усмехнувшись, - больно они мерзко одеты, все в лохмотьях!
- В таком случае, купи им новое платье и скажи им, чтобы они являлись в
нем, когда их потребуют по какому бы то ни было нашему делу.
- Сказать им это следует, только послушаются ли они?.. Пожалуй, того и
гляди, что пропьют с себя все, окаянные! - возразил Савелий Власьев.
- А если пропьют, другое им сделаешь!.. Стоит ли об этом говорить?
- Слушаю-с, - сказал на это Савелий Власьев и хотел было уже
раскланяться с барином, но тот ему присовокупил:
- Если ты мне все это дело устроишь, я тебе две тысячи дам в награду.
- Благодарю-с на том! - отозвался несколько глухим голосом Савелий
Власьев и ушел.
Нет никакого сомнения, что сей умный мужик, видавший на своем веку
многое, понял всю суть дела и вывел такого рода заключение, что барин у него
теперь совсем в лапах, и что сколько бы он потом ни стал воровать по откупу,
все ему будет прощаться.
Не ограничиваясь всеми вышесказанными мерами, Тулузов на другой день
поутру поехал для предварительных совещаний в частный дом к приставу.
Предприняв этот визит, Василий Иваныч облекся в форменный вицмундир и в свой
владимирский крест. Частный пристав, толстый и по виду очень шустрый
человек, знал, разумеется, Тулузова в лицо, и, когда тот вошел, он
догадался, зачем собственно этот господин прибыл, но все-таки принял сего
просителя с полным уважением и предложил ему стул около служебного стола
своего, покрытого измаранным красным сукном, и вообще в камере все
выглядывало как-то грязновато: стоявшее на столе зерцало было без всяких
следов позолоты; лежавшие на окнах законы не имели надлежащих переплетов;
стены все являлись заплеванными; даже от самого вицмундира частного пристава
сильно пахнуло скипидаром, посредством которого сей мундир каждодневно
обновлялся несколько.
- Я получил от вас бумагу, - начал Тулузов с обычным ему последнее
время важным видом, - в которой вы требуете от меня объяснений по поводу
доноса, сделанного на меня одним негодяем.
- Да, что делать?.. Извините! - отвечал частный пристав, пожимая
плечами. - Служба то повелевает, а еще более того наша Управа благочиния,
которая заставляет нас по необходимости делать неприятности обывателям.
- Кто ж этого не понимает?.. И я приехал не претензии вам изъявлять, а
посоветоваться с вами, как с человеком опытным в подобных делах.
- Благодарю вас за доверие и сочту себя обязанным быть к вашим услугам.
- Услуга ваша будет для меня состоять в том, чтобы вы научили меня, в
каком духе дать вам объяснение.
- То есть, я полагаю, - произнес решительным тоном частный пристав, -
что вам лучше всего отвергнуть донос во всех пунктах и учинить во всем
полное запирательство.
- Да мне запираться-то не в чем, понимаете? - возразил с некоторым
негодованием и презрительно рассмеявшись Тулузов.
- Знаю-с это, - извините, что не так выразился!.. Отвергнуть весь
донос, - повторил частный пристав.
- Мало, что отвергнуть, - продолжал Тулузов, - но доказать даже
противное.
- А это еще лучше, если вы можете! - подхватил частный пристав.
- Могу-с! - отвечал с окончательною уже величавостью Василий Иваныч. -
Я представлю вам свидетелей, которые знали меня в детстве, знали отца моего,
Тулузова.
- И превосходно, отлично! - воскликнул частный пристав. - Тогда этот
донос разлетится в пух и прах!
- Но вы, конечно, указанных мною свидетелей вызовете в часть и
спросите? - допытывался Тулузов.
- Непременно-с! - проговорил частный пристав.
- И я просил бы вас, Иринарх Максимыч, - назвал Тулузов уже по имени
частного пристава, - позволить мне быть при этом допросе.
По лицу частного пристава пробежал как бы маленький конфуз.
- По закону этого, ваше превосходительство, нельзя, - сказал он, - но,
желая вам угодить, я готов это исполнить... Наша проклятая служба такова:
если где не довернулся, начальство бьет, а довернулся, господа московские
жители обижаются.
- Ну, это дураки какие-нибудь! - произнес, вставая, Тулузов. - Я не
замедлю вам представить объяснение.
- Бога ради; мы уже подтверждение по этому делу получили! - воскликнул
жалобным тоном частный пристав.
- Не замедлю-с, - повторил Тулузов и действительно не замедлил: через
два же дня он лично привез объяснение частному приставу, а вместе с этим
Савелий Власьев привел и приисканных им трех свидетелей, которые
действительно оказались все людьми пожилыми и по платью своему имели
довольно приличный вид, но физиономии у всех были весьма странные: старейший
из них, видимо, бывший чиновник, так как на груди его красовалась пряжка за
тридцатипятилетнюю беспорочную службу, отличался необыкновенно загорелым,
сморщенным и лупившимся лицом; происходило это, вероятно, оттого, что он
целые дни стоял у Иверских ворот в ожидании клиентов, с которыми и
проделывал маленькие делишки; другой, более молодой и, вероятно, очень
опытный в даче всякого рода свидетельских показаний, держал себя с некоторым
апломбом; но жалчее обоих своих товарищей был по своей наружности отставной
поручик. Он являл собою как бы ходячую водянку, которая, кажется, каждую
минуту была готова брызнуть из-под его кожи; ради сокрытия того, что глаза
поручика еще с раннего утра были налиты водкой, Савелий Власьев надел на
него очки. Когда все сии свидетели поставлены были на должные им места, в
камеру вошел заштатный священник и отобрал от свидетелей клятвенное
обещание, внушительно прочитав им слова, что они ни ради дружбы, ни
свойства, ни ради каких-либо выгод не будут утаивать и покажут сущую о всем
правду. Во время отобрания присяги как сами свидетели, так равно и частный
пристав вместе с Тулузовым и Савелием Власьевым имели, как водится,
несколько печальные лица. Опрос потом начался с отставного поручика.
- Вы знали родителя господина Тулузова? - спросил его частный пристав.
- Знал! - нетвердо выговорил поручик. - У нас в бригаде был тоже
Тулузов...
- Это к делу нейдет! - остановил его частный пристав.
- Пожалуй, что и нейдет!.. Позвольте мне сесть: у меня ноги болят!..
- Сделайте милость! - разрешил ему пристав.
Савелий Власьев поспешил пододвинуть поручику стул, на который тот и
опустился.
- Я раненый... и ниоткуда никакого вспомоществования не имею... -
бормотал, пожимая плечами, поручик.
- Но подтверждаете ли вы, что знали отца господина Тулузова? - повторил
ему пристав.
- Утверждаю! - воскликнул громко, как бы воспрянув на мгновение,
поручик.
- Тогда подпишитесь вот к этой бумаге! - сказал ему ласковым голосом
пристав.
Поручик встал на ноги и долго-долго смотрел на бумагу, но вряд ли
что-нибудь прочел в ней, и затем кривым почерком подмахнул: такой-то.
- Могу я теперь уйти? - спросил он.
- Можете, - разрешил ему частный.
Поручик пошел шатающейся походкой, бормоча:
- За неволю пьешь, когда никакого нет состояния, а я раненый, - служить
не могу...
Тулузов за приведение такого пьяного свидетеля бросил сердитый взгляд
на Савелия Власьева и обратился потом к частному приставу, показывая глазами
на ушедшего поручика:
- А ведь часто бывал в доме моего покойного отца... Я его очень хорошо
помню, был весьма приличный молодой человек.
- Что делать? Жизнь! - отвечал на это философским тоном частный и стал
спрашивать старичка-чиновника:
- Знали вы родителя господина Тулузова?
- Знал! - отвечал плаксивым тоном старичок.
- А самого господина Тулузова, который сидит вот здесь, вы видали в
доме его отца?
- Видал, батюшка!.. Вот уж я одной ногой в могиле стою, а не потаю:
видал!
Тулузов при этом поспешно сказал приставу:
- Это показание вы запишите в подлинных выражениях господина Пупкина!
- Без сомнения! - подхватил тот и,
...Закладка в соц.сетях
